Добрыня и Огненный цветок

Глава 8 Берендей

Сразу после обеда, когда первоклассники поднялись из-за стола, Анея сама подошла к Добрыне, потянула Огнею за руку.

— Добрыня, знакомься, это Огнея, — сказала она. — Мы с ней одной сути, вместе на Воде. Огнея, это Добрыня Ладунец, я тебе про него рассказывала.

— Огонь? — уточнила Огнея, глаза её, зелёные, с золотыми искорками, весело блеснули.

— Огонь, — подтвердил Добрыня.

— А я Земля, — сказала она. — Так что будем дружить. Земля с Огнём это самое то.

Она так заразительно улыбнулась, что Добрыня невольно улыбнулся в ответ.

После обеда вернулись в терем Земли, тут усталость накрыла всех разом. Добрыня едва успел дойти до своей кровати, как провалился в сон, глубокий, без сновидений. Проснулись все разом, как по команде, будто кто-то тихо позвал их по именам. Высыпали в горницу-трапезную, где уже собирались старшие, пятиклассники, шестиклассники, у них только что закончились уроки. Горница наполнилась голосами, смехом, движением. Богдан сидел с друзьями, тут к ним прибежали свои, Анея, Ясна, Зарина, Огнея, они радостно обнимались, делились впечатлениями, перебивали друг друга. И тут Огнея, покосившись на Зарину, сказала:

— У меня после Дивного Леса одно желание: больше никогда не видеть, как Зарина смотрит на змея. У неё был такой взгляд, будто она хотела немедленно начать его рисовать!

Зарина замахала руками: «Я не хотела! Я просто засмотрелась!», но её уже никто не слушал.

В этот момент в горницу вошёл Берендей, остановился у входа, оглядывая горницу. Высокий, широкоплечий, с медленными, тяжёлыми движениями, что-то медвежье было в нём, спокойное и сильное. Волосы тёмная медь с глубоким отливом, блеснули в свете светильников, Добрыня, взглянув на Богдана, снова поразился тому, как они похожи. Берендей увидел Богдана в окружении друзей, но не смутился, не замешкался, подошёл прямо, встал напротив и сказал:

— Если Богдан готов поговорить в присутствии друзей, то и я готов. Поделюсь радостью и всем, что знаю.

Богдан поднял голову, встретил его взгляд, кивнул. Берендей опустился на скамью рядом с ним, заговорил:

— Расскажи, что ты сам знаешь. О себе. Что тебе говорили?

Богдан помолчал, собираясь с мыслями, начал негромко, но ровно:

— Мне рассказали в детдоме, что найден я был на скамье, во время прогулки, с запиской. В записке говорилось, что не понимают, как я выжил, но меня уже отметили как умершего, что мать моя умерла и спросить обо мне некому, всё, только дата рождения, двадцать пятое августа, ни имени, ни фамилии, а имя дали в детдоме, фамилию Найдёныш.

Берендей слушал, не перебивая, только кивал иногда, внимательно, спокойно. Когда Богдан закончил, он сказал:

— Хорошо. Теперь я.

Прикрыв глаза, будто вспоминая, заговорил.

— Наш отец пропал, когда мама была беременна тобой. Ушёл на заработки и не вернулся, тело его нашли позже, недалеко от стройки, на которой он работал. Мама осталась одна со мной, мне было шесть с половиной, она ждала тебя, живот уже был большой, очень округлый. За месяц до моего первого класса пришли из школы, опеки и КДН, а мама сказала им, что я пойду в другую школу, назвала номер. Тогда эти чужие люди сказали, что забирают меня. Мама сильно плакала, пыталась остановить их, а я не давался, кричал, одна женщина сказала: если будешь так сопротивляться, маме будет ещё тяжелее. Меня забрали в детприёмник. За две недели до начала занятий туда пришли из Училища, поговорили с руководителями, посмотрели на меня, оставили пока там. А потом, когда узнали, что мама умерла в родах, пришли снова, забрали сюда. О тебе я узнал уже здесь. Мне сказали, что есть надежда найти брата. Что тебя ищут.

Он замолчал, в горнице стало так тихо, что слышно было, как потрескивают светильники. Богдан сидел, опустив голову. По щекам его текли слёзы, но он не прятал их.

— А как тебя звала мама? — спросил Богдан.

— Берен, — ответил Берендей, голос его дрогнул впервые за весь разговор. — И, — щёки его чуть порозовели, он опустил глаза, — Медвежонок.

— Семь лет прошло. Вон ты какой.

Он протянул руку, ладонью вытер слёзы с лица Богдана, бережно, по-братски, а потом положил руку ему на плечо.

— Ну всё. Хватит. А то я сейчас тоже расклеюсь, а мне ещё готовить уроки. И ещё. Скорее всего, в ближайшие дни тебя тоже позовут. Хранитель сути или Великий Волхв, скажут. Я теперь усыновлён Училищем, ты, наверное, тоже будешь. Все бывшие детдомовцы здесь теперь живут всегда, на каникулы не ездят, считаются местными детьми. Правда, нас тут не так много, всего четверо, но мы есть.

Богдан поднял голову. Лицо у него было мокрое, но он улыбался.

— У меня есть брат, — сказал он. — Настоящий.

— Настоящий, — подтвердил Берендей. — Я никуда не денусь.

Добрыня смотрел на них и молчал. Это был не его разговор, но он чувствовал: что-то важное только что закончилось, что-то ещё более важное только что началось..

Всё быстро встало в привычный ритм, хоть и абсолютно разнообразный, удивительный, непохожий на обычную жизнь. Дни потекли за днями: уроки, трапезы, Лес, разговоры в горенке. Добрыня уже знал, где лежат его инструменты, во сколько полдник, как зовут серебряную белку. Он привык просыпаться затемно, засыпать с мыслью о завтрашнем дне. Каждый день приносил что-то новое.

Глава 9 Праздник урожая

Утро выдалось ясное, прохладное, первое по-настоящему осеннее утро. Солнце ещё золотило верхушки пихт, но воздух уже пах прелой листвой и спелыми яблоками. Зёма Славовна собрала Огоньков у крыльца Терема Земли и объявила:

— Сегодня, огоньки мои, уроков не будет, сегодня Таусень, праздник урожая. Пойдём в поля.

Они пошли, не только Огоньки, а все первоклассники, все шестьдесят четыре чаровника. Строем не шли, растянулись по тропе весёлой гурьбой, старшие, что работали в полях с раннего утра, уже махали им издалека.

Поля и огороды Училища лежали на южном склоне, за Дивным Лесом, но не в глубине его, а с краю, где деревья расступались, уступая место широким грядам. Чего тут только не было: грядки с морковью и свёклой, гороховые жерди, тыквенные плети с огромными оранжевыми шарами, кусты с поздней малиной, яблони, согнувшиеся под тяжестью плодов. Первоклассники, в отличие от старших, почти не работали. Им дали корзинки, но маленькие, скорее для виду. Они больше ходили и смотрели: кто, что, где и как собирает. Зёма Славовна шла рядом, рассказывала.

— Вот, глядите, — она остановилась у грядки, где пятиклассники выдёргивали морковь, — земля отдала урожай. Но это не значит, что она теперь пустая. Землю надо кормить, как и всё живое. Если вы возьмёте всё и ничего не дадите взамен, на следующий год она родит вполовину меньше. А через год и того хуже.

— А чем её кормят? — спросил кто-то из девочек.

— Всем, что земля сама родила, — ответила Зёма Славовна. — Листьями, травой, золой, остатками урожая. Осенью всё это помещают обратно в почву. Есть такое слово «компост». Это когда листья, трава, кухонные остатки перегнивают и становятся пищей для земли. Есть сидераты, растения, которые сажают специально, чтобы потом поместить в землю и накормить её. Есть зола, после костра, после печки, она даёт земле калий. А ещё в почве живут тысячи маленьких помощников. Дождевые черви роют ходы, корни дышат. Бактерии и грибы, невидимые глазу, разлагают всё, что упало, превращают в питание. Это как большая кухня, только под землёй. Если эту кухню не кормить, она закроется. А химические удобрения кормят растение, но не кормят землю. Земля от них становится пустой. Как суп из пакетика: вроде сытно, а пользы никакой. Обо всём этом вы будете узнавать на уроках Димяты Одоленевича, уроках землеведения.

Дети слушали, раскрыв рты. Кто-то наклонился, потрогал землю ладонью. Добрыня вспомнил, как дед говорил: «Земля живая. Ты её корми, она тебя кормит».

— Так что, — продолжала Зёма Славовна, — сегодня мы не просто урожай собираем. Мы помогаем земле подготовиться к зиме. Чтобы весной она проснулась и снова родила.

Они пошли дальше, к саду с яблонями. Восьмиклассники выдали детям большую корзину с урожаем, велели взять по яблоку. Добрыня запустил руку, вытащил одно, жёлтое, с розовым боком, тёплое от солнца. И обалдел: яблок оказалось ровно по одному на каждого, будто кто-то заранее сосчитал.

— Это антоновка, — сказала Зёма Славовна. — Понюхай.

Добрыня вдохнул, яблоко пахло не просто яблоком, а чем-то ещё: солнцем, ветром, осенью.

— А зачем мы всё это собираем, если есть Самобранки? — вдруг спросил Богдан. Он стоял у тыквенной гряды, смотрел, как старшие укладывают тыквы на тележку. — Скатерть же сама еду даёт.

Зёма Славовна улыбнулась:

— А ты думаешь, Самобранка из пустого места пищу доставляет? Нет, дорогой. Всё, что на ней появляется, где-то растёт, где-то зреет, где-то его собирают чьи-то руки. Самобранка, она не волшебство из ничего. Она помощница. Но если мы разучимся выращивать хлеб и овощи сами, то и Самобранка опустеет. Об этом вы узнаете на уроке Снеди. А пока просто запомните: земля живая. Она помнит заботу.

Они пошли дальше. Солнце поднималось выше, в полях становилось жарко. Первоклассники помогали, чем могли: кто-то носил корзинки с морковью, кто-то собирал упавшие яблоки, кто-то просто сидел на траве и перебирал горох, вылущивая его из стручков.

А когда пошли обратно, Зёма Славовна распорядилась, чтобы каждую корзинку, даже самую маленькую, нагрузили овощами. Морковь, свёкла, тыковки, кому что досталось. Первоклассники несли свою ношу гордо: пусть немного, но старшим теперь полегче. Добрыне досталась связка моркови, Богдану целая корзина с картошкой, которую он тащил, как сокровище. Работали мало, но радости было много. Где-то между грядками, среди запаха яблок и прелой листвы, Добрыня вдруг почувствовал: это правильно. Вот так, всем вместе, на земле, под солнцем.

А вечером, когда солнце уже клонилось к закату, уставшие, но довольные первоклассники возвращались в Терем, Зёма Славовна остановилась у опушки и сказала:

— Запомните этот день, огоньки мои. Это ваш первый Таусень. Первый праздник урожая, первый раз, когда вы видели, как земля отдаёт. Потом будет ещё много таких дней. Но первый он особенный.

Добрыня запомнил, запах антоновки, тепло солнца на щеке, смех Богдана, который тащил корзину с картошкой и делал вид, что сейчас уронит. Запомнил, как Анея, раскрасневшаяся от беготни, протянула ему горсть малины, «попробуй, сладкая!», как он взял эти ягоды, они оказались тёплыми от солнца и от рук Анеи. Он запомнил всё, потому что это был первый день, когда он по-настоящему понял, как щедра земля.

Глава 10 Друзья

После Таусеня дни потекли своим чередом, уроки, трапезы, вечерние разговоры в горнице. Первоклассники уже освоились, привыкли к Терему, к наставникам, друг к другу. Где-то в этой череде дней случился урок Коло. Боян Светыч и Звонка Бояновна ждали их в Главном Тереме, в большом зале, где не было ни столов, ни скамей, только деревянный пол, широкий, светлый, и высокие окна, в которые лилось осеннее солнце. Боян Светыч, весёлый, лёгкий, с бубенцами на поясе, хлопнул в ладоши, все невольно подобрались.

— Ну, чаровники, — сказал он, голос его был как музыка, — сегодня мы будем не говорить, а двигаться. Потому что общение это не только слова. Это тело, жест, взгляд, хоровод, в котором каждый держит другого за руку. Если кто-то споткнётся, его подхватят.

Звонка, стоявшая рядом, улыбнулась и добавила:

— Мы начнём с простого, хоровода. Беритесь за руки. Не важно, кто рядом, друг или незнакомец. Сейчас вы все один круг.

Добрыня оказался между Богданом и какой-то незнакомой девочкой из Воды. Он взял её за руку, рука была тёплая и чуть влажная, девочка волновалась. Он улыбнулся ей, она улыбнулась в ответ. Хоровод пошёл по кругу, сначала медленно, потом быстрее. Скоморох заиграл на дудке, Звонка запела, дети, забыв про неловкость, закружились по залу. Добрыня двигался легко, с удовольствием, ему нравилось чувство общего ритма, когда ноги сами знают, куда шагнуть, и не нужно думать, просто двигаться вместе со всеми.

Потом Звонка остановила круг и сказала:

— А теперь ручеёк. Кто не знает, смотрите: это такой хоровод, где одни пары встают воротами, а другие проходят сквозь все ворота. Только сегодня мы будем делать его дважды. Сначала простой, ворота стоят, а вы идёте змейкой. А потом волновой, тут сложнее, разберёмся позже.

Простой ручеёк пошёл легко и весело: дети парами вставали в ворота, поднимали руки, цепочка, взявшись за руки, текла сквозь строй, смеясь и путаясь. Добрыня прошёл под руками Светозара и Зарины, обернулся, увидел, как Богдан, не успевший вовремя, стоит в воротах и смеётся, а какой-то светловолосый мальчишка тянет его за руку: «Пошли, пошли, теперь мы идём!»

А потом начался волновой ручеёк, вот тут стало по-настоящему весело. Пары выстроились друг за другом, весь ручеёк пришёл в движение, не стоял на месте, а тёк, как живой. Первая пара прошла под руки первых ворот, потом, продолжая идти, подняла свои руки, пропустила под ними вторую пару. Дальше нырок под третьи ворота, потом снова руки вверх, под ними проходит четвёртая пара. Так без остановки: то ты ныряешь, то под твои рутоки ныряют. Со стороны это выглядело так, будто по ручейку идёт волна, живая, дышащая, переливающаяся. Добрыня, оказавшись в цепочке, сначала смеялся вместе со всеми, когда кто-то путался, но очень быстро смех ушёл, на смену ему пришло что-то другое. Ритм захватил его целиком, он то пригибался, то поднимал руки, вдруг перестал думать, кто он, где он. Он был просто частью потока. Руки взлетали и опускались, тела текли друг сквозь друга, всё это было как река, единая, живая, дышащая. В этой реке он был не отдельно, а вместе со всеми.

После ручейка все запыхались, раскраснелись, Звонка сказала:

— А теперь будем разучивать осенние колядки. Я пою строчку, вы повторяете. Готовы?

Запела, звонко, чисто:

— Осень, осень, в гости просим, что ты нам приносишь?

Дети подхватили, сначала нестройно, но Звонка кивнула, они продолжили уже увереннее:

— Осень, осень, в гости просим, что ты нам приносишь?

— Приношу я урожай, пироги да каравай! — пропела Звонка.

— Приношу я урожай, пироги да каравай! — ответили дети.

Потом прошли ещё раз, уже без запинки. Тогда Звонка сказала:

— А теперь другая. Слушайте.

Запела, чуть длиннее, с переливом:

— Осень, осень, в гости просим, приходи к нам с пирогами,

С виноградом, с овощами, с полны жита закромами!

Эту разучивали дольше, строчки были длиннее, на «закромами» кто-то споткнулся, кто-то засмеялся. Но Звонка терпеливо повторяла, к третьему кругу уже весь зал пропел обе колядки целиком, одну за другой, без единой запинки. Добрыня пел вместе со всеми, стоя в общем хороводе, оглядывая всех, и видно было, как он расправил плечи, поднял голову и улыбался во весь рот, не замечая, что притопывает в такт.

После урока, когда все, запыхавшись, повалились на лавки, к их компании подошла Светозара. Она держала за руку того самого светловолосого мальчишку, который тянул Богдана в ручейке. У него были весёлые глаза, на лице то и дело вспыхивала улыбка, будто он только что услышал что-то смешное и теперь ждал момента поделиться.

— Знакомьтесь, — сказала Светозара. — Это Смеян. Смеян Вихров. Мы с ним вместе на Огне. Он Воздух.

— Привет, — сказал Смеян, глаза его блеснули. — Я Смеян Вихров. Воздух. Сирота. Шучу много, готовить не умею, зато ложки строгаю загляденье. Берёте в компанию или мне дальше одному хороводы водить?

Все засмеялись. Добрыня тоже усмехнулся, но про себя подумал, что шутка какая-то слишком лёгкая для человека, который действительно сирота. Впрочем, каждый защищается как умеет, один молчит, другой смеётся. Смеян сразу вписался в компанию. Он шутил, легко, спонтанно, тут же, за этим же столом, вдруг изобразил, как Волот встречает новоприбывших. Поднял воображаемую заслонку, протянул руки, пробасил: «Здрав будь, чадо малое, корня скоморошьего», все покатились со смеху, потому что Смеян умудрился скопировать и его медленную речь, и его взгляд, и даже то, как он кладёт ладонь на голову. Добрыня смеялся вместе со всеми, Смеян был правда смешной. Но иногда он перегибал: мог ляпнуть что-то невпопад, не чувствуя границы. Что ж, Воздух он такой, ему границы только мешают.

— Ты чего такой серьёзный? — спросил он Добрыню, когда тот задумался и не засмеялся над очередной шуткой. — У тебя такое лицо, будто ты один за всех отвечаешь.

— А ты чего такой ветреный? — отозвался Добрыня без злобы, скорее с любопытством. — Будто тебе всё равно.

Смеян посмотрел на него внимательно, без улыбки, впервые за весь день.

— Мне не всё равно, — сказал он тихо. — Просто я по-другому не умею.

Добрыня вдруг понял: Смеян не поверхностный, он просто Воздух, он так общается. То, что ему всё равно, это неправда, может быть, даже больше всех не всё равно, просто он прячет это за шутками. Что ж, бывает и такое, спрятать самое важное за самым лёгким, чтобы никто не догадался.

После Коло вся честная компания повалила в Трапезную: шумно, громко, как стая воробьёв, которым сказали, что на крыше рассыпали крошки. Добрыня оглядел всех. Богдан уже придвинул к себе тарелку с пирогами. Светозар делал вид, что он тут самый взрослый, да не очень-то и получалось. Огнея, Анея и Ясна устроились рядом. Зарина что-то шептала Ясне. А Смеян вертелся на лавке, как юла, и при этом увлечённо уплетал пирог за обе щеки, да так увлечённо, что, казалось, сейчас и тарелку сжуёт.

Огнея не выдержала:

— Смеян, ты чего молчишь? Неужели пироги интереснее, чем мы?

Смеян прожевал, вытер салфеткой рот и сказал:

— Да я просто думал, как вам про нашу битву подушек рассказать.

— А ты прям так и рассказывай, как всё было! — махнула рукой Огнея.

— Ну, значит, вечер, тишина, все уже в кроватях, — начал Смеян. — И тут Витька, он у нас был главный заводила, как запустит подушкой в потолок!

— Какой-такой Витька, — прищурилась Огнея, — главный заводила? Не поверю, глядя на тебя!

— А однако же Витька! — гордо сказал Смеян. — Так вот. Потолок знаете какой? Побелка! И вот эта побелка как посыплется всем на головы, белые все, как мука!

Ясна ахнула:

— И что, воспитательница пришла?

— Пришла! — Смеян захохотал. — Только она дверь открыла, а подушки-то ещё летают! И одна ей прямо в лоб, хлоп! Она даже покачнулась. А потом как схватит эту подушку, да как запустит! В Витьку попала, и он весь в перьях, как птица! Стоит, перья изо рта выплёвывает, а воспитательница ему: «Ну что, повелитель перьев, долетался?»

Зарина прыснула:

— И что он?

— А он говорит: «Ваше величество, я не признал вас в пижаме!»

Трапезная взорвалась хохотом. Ясна смеялась до слёз и махала рукой:

— В пижаме! Ой, не могу!

— А потом что? — спросил Богдан, давясь пирогом.

— А потом мы полчаса убирали перья, — вздохнул Смеян. — Но Витька сказал, что это была самая лучшая битва в его жизни. Правда, нам всем влетело.

— Ещё бы! — хмыкнул Светозар. — Такое не забывается.

Огнея хлопнула по столу:

— Так, всё! Смеян, рассказывай ещё!

И тут Смеян хлопнул себя по лбу:

— Ой! Я же вам главное не рассказал! У нас же после той битвы ещё было продолжение! На следующий день Витька притащил в спальню целый мешок перьев, где только взял, думал, мы ещё одну битву устроим. А воспитательница как раз зашла… В общем, Витька неделю полы мыл. Один. Со своим мешком.

Трапезная взорвалась хохотом.

— Ну, Смеян, — сказал Добрыня, отсмеявшись, — ты либо гений, либо катастрофа.

— А можно я и то и другое? — спросил Смеян. — У меня и мешок есть!

— Только не здесь! — хором сказали все.

И компания снова захохотала, а Добрыня смотрел на них и думал: вот оно. Вот что значит друзья. Когда вас много. Когда вы разные. Когда один Огонь, другой Воздух, третий Земля, а четвёртый Вода. Когда все вместе, это и есть общение. Не словами, а всем существом. А ведь это только начало!

Глава 11. Зёма Славовна и Сути

В класс к Зёме Славовне Огоньки шли с особым чувством, будто к бабушке в гости. Класс её был под стать: здесь же, в Тереме Земли, в другом крыле этажа. Просторная светлая комната с высокими окнами, выходящими на Лес. Вдоль стен лавки и столы, на них глиняные плошки, стопки берестяных листов, пучки трав. Пахло сушёной мятой и душицей, запах этот был таким родным, что Добрыня невольно вдохнул поглубже.

Когда Огоньки расселись, Зёма Славовна подошла к столику и сказала:

— Ну, огоньки мои, сегодня будем учиться видеть. Потому что травы они живые, они помнят руки, которые их собирали. Если вы не научитесь их различать, то вместо лекарства принесёте домой пустышку. А то и отраву.

Она взяла со стола два пучка, оба с крепкими зеленоватыми листочками, оба с бледными цветками.

— Вот, глядите. Это женская трава, боровая матка. А это живая трава, грушанка. Они похожи, как сёстры. Но женская трава лечит женские недуги, а живая трава сорок недугов разом. Если вы их перепутаете, то вместо помощи навредите.

Дети потянулись к пучкам, трогали листья, нюхали, сравнивали. Богдан поднёс к лицу оба пучка, честно попытался понять разницу. Пахло лесом, немного горьковато, немного сладко. Он нахмурился.

— Не отчаивайся, — Зёма тронула его за плечо. — Я сама в детстве путала дубровку с подбирухой. Набрала целую корзину, принесла бабушке, а она всплеснула руками: «Зёмушка, ты ж половину собачьей мяты набрала! Кто ж больное горло собачьей мятой лечит? Ею желудок лечат, а горло дубровкой». С тех пор я каждую травинку три раза проверяю, прежде чем срезать.

Огоньки засмеялись, напряжение сразу ушло. Добрыня, сидевший рядом, спросил:

— А можно я расскажу?

Зёма улыбнулась, кивнула. Добрыня взял оба пучка в руки и сказал:

— Вот у этой, — он поднял женскую траву, — листики сидят на стебельке по очереди, а у этой, — он поднял живую траву, — они торчат прямо от земли, как розетка. Ещё у живой травы лист блестит, а у женской матовый.

Зёма посмотрела на него с тёплым удивлением.

— Верно, Добрыня. Тебя бабушка учила?

— Бабушка, — кивнул он. — Мы с ней каждое лето собираем.

— Хорошая у тебя бабушка, — сказала Зёма. — И внук хороший.

А Зёма уже брала следующий пучок.

— Это дубровка. Хороша от кашля, от простуды, и обезболивает отлично. А вот это, — она подняла другой пучок, чуть более мохнатый, с округлыми листочками, — подбируха, она же Будра или Собачья мята. Тоже стелется по земле, тоже цветёт синеньким. Но дубровка лечит кашель и боль, а подбируха она больше для желудка. Перепутаете, и пить будете пустую воду вместо лекарства.

Она показала: у дубровки лист вытянутый, с прожилками, треугольником, а у будры округлый, мохнатый, пахнет иначе, если растереть в пальцах. Дети тёрли, нюхали, чихали, смеялись.

Потом Зёма повела их дальше, туда, где травы уже не лежали на столе.

— Травоведение это не только знать, как выглядит трава. Это знать, когда её взять, где, как и что с ней делать потом. Иначе даже самая сильная трава превратится в пыль без пользы. Я сама у Яги когда-то училась, она веками травы собирает, вот что передала.

Начала рассказывать, как сказку, как былину, как то, что само ложится на сердце.

Когда собирать: надземную часть только в сухую солнечную погоду, утром после росы, но до полуденного зноя. Роса к гниению, зной к потере силы. Корни весной до роста или осенью после увядания. Почки и кору ранней весной, когда сок пошёл. Семена и плоды полностью созревшими. На луну глядеть: на растущей берут то, что вверх растёт, на убывающей то, что вниз.

Где собирать: вдали от дорог, полей, ферм, свалок. Только в чистых местах. Не брать всё подряд, оставлять часть для размножения. С одного места не собирать чаще раза в два-три года.

Что брать: только здоровые растения без пятен и плесени. Траву и цветы в цветении, листья до цветения, корни осенью. Не сразу после дождя.

Как собирать: нож или секатор, не рвать руками. Корни корнекопалкой, не лопатой. Не мять, не трамбовать, класть рыхло, сразу перебрать.

Правило одной трети: треть себе, треть растению, чтобы дальше росло, треть лесу, птицам, зверям. С одной полянки не больше трети всех растений. В одно место возвращаться не чаще чем раз в три-пять лет. Нарушил, лес отвернётся.

Как сушить: в тени на сквозняке, тонким слоем. Переворачивать каждый день. Электросушилка не выше сорока градусов. Солнце и сырость враги.