Добрыня и Огненный цветок

— Здравствуйте, маленькие, — прошептал он. — Я ваш брат. Я теперь всегда буду.

За его спиной, в дверях, уже толпились: дед заглядывал через плечо бабушки, и в его глазах блестело что-то мокрое, а бабушка прижимала руки к груди и улыбалась тихо, светло, не говоря ни слова. И тут в комнату влетели Вольга и Микула, влетели, как два вихря, и тут же замерли, будто налетели на невидимую стену.

— Они спят? — шёпотом, громким, каким умеют шептать только пятилетки, спросил Вольга.

— Спят, — так же шёпотом ответил Микула. — Тише ты.

— Я и так тихо. Это ты топал как слон.

— Ничего я не топал. Это у тебя ноги как у слона.

— Тсс! — зашипели они друг на друга хором и, подкравшись на цыпочках к люльке, замерли напротив Добрыни.

Вольга склонил голову набок и долго смотрел на сестричек, а потом поднял глаза на Добрыню и прошептал:

— Какие они… маленькие.

— Очень, — согласился Микула и вдруг добавил: — Как котятки.

Добрыня перевёл взгляд с сестричек на братьев и посмотрел на них серьёзно, спокойно, тем новым взглядом, которого у него не было два месяца назад. Близнецы, встретив этот взгляд, разом замолчали, не потому, что испугались, а потому, что почувствовали: старший брат вернулся.

— Их нужно беречь, — сказал Добрыня тихо. — Слышите? Вы теперь тоже старшие братья. Не только я. А эти вовсе… сестрички.

Вольга и Микула переглянулись и потом дружно, как по команде, кивнули.

— Мы будем, — сказал Вольга.

— Честное слово, — добавил Микула.

В комнате стало тихо-тихо, только Руся во сне чуть пошевелила пальчиками, а Рося прижалась щекой к плечу сестры, и этот миг, тёплый, золотой, полный дыхания и света, остался висеть в воздухе, как обещание. А потом бабушка, всё ещё улыбаясь, тронула деда за рукав и сказала негромко:

— Ну, хватит. Дайте девочкам поспать. И пойдёмте-ка. У нас нынче не просто выходные. У нас нынче Навья неделя начинается. Дел много.

Все, стараясь ступать как можно тише, потянулись из комнаты, и последним вышел Добрыня. Он ещё раз оглянулся на люльку, на двух крошечных сестричек, на лоскутное одеяло, под которым они дышали так ровно и спокойно, и только тогда прикрыл за собой дверь.

Дед и бабушка собрали семью в горнице, и бабушка сказала, что начинается Навья неделя, проводы предков, и все вместе принялись за дела: мыли полы, стелили особую скатерть, ставили в красном углу алтарь: рушник, свечу, хлеб.

В понедельник за столом дед звал предков и первым клал кутью на отдельную тарелку, во вторник и среду бабушка выносила угощение птицам, в четверг топили баню и парились, в субботу стол накрыли богато и вспоминали, кто что любил, а в воскресенье проводили предков: выложили еду под яблоню, и дед открыл дверь: «Ели и пили, идите к себе».

В один из этих тихих дней бабушка достала альбомы и позвала внуков:

— Идите-ка сюда. Покажу вам кое-что.

Они уселись вокруг стола, и бабушка положила перед собой два альбома: один старый, с потёртой обложкой и пожелтевшими страницами, другой чуть новее, но тоже видавший виды.

— Это дедов, — сказала бабушка, открывая первый. — Тут немного. Но кое-что осталось.

Добрыня придвинулся ближе. С первой фотографии смотрел мальчик лет трёх, худой, стриженый, в мешковатой рубахе, и глаза у него были серьёзные, не по-детски, а рядом с ним стояла женщина с усталым лицом.

— Это дед, — сказала бабушка. — Велимир. Его в сорок третьем, совсем маленьким, в детдом отправили. Вот эта женщина, воспитательница, Елена Петровна. Она его растила до семи лет. А потом его забрали в Училище. Ты теперь знаешь, как это бывает. Усыновили, выучили. А когда он вырос и закончил обучение, в Училище ему подсказали, где и как искать родных. Он пошёл искать. И нашёл.

Добрыня слушал, затаив дыхание, потому что дед никогда не рассказывал об этом сам, а бабушка перелистывала страницы, и на каждой была фотография, ещё одна, ещё, и люди смотрели с них строго и прямо, как смотрят те, кто знал цену жизни.

— Вот его отец, — бабушка указала на мужчину в военной форме. — Погиб на фронте. Вот мать, умерла от болезни в эвакуации. Вот его деды, по отцу и по матери. Оба воевали, оба не вернулись. Вот тётки, дядья… Большая часть родни жила в Ленинграде. А ты знаешь, что там было. Так и случилось, что из всей семьи остался только он один.

Добрыня смотрел на лица, чёрно-белые, строгие, молодые, и понимал, что они были его кровью, его корнем. Они ушли все до единого, оставив после себя одного мальчика, который вырос, стал дедом и теперь сидел напротив, глядя на старые снимки.

— А это мой альбом, — бабушка открыла второй. — Тут побольше. Мои из деревни, из-под Костромы. Род большой был. Фамилия моя в девичестве Древнова.

Добрыня вздрогнул: Древнова? Он уже слышал эту фамилию. Где? Но бабушка продолжала, и он не стал перебивать. Фотографии пошли одна за другой. Вот бабушка совсем маленькая, в сарафане, с косой до пояса, стоит у плетня и щурится от солнца. Вот её мать, строгая, прямая, с такими же тёплыми руками, какие у бабушки сейчас. Вот отец, высокий, с окладистой бородой, в картузе. Вот вся семья в сборе, за столом, под яблоней, на крыльце.

— Это прабабушка Аграфена, — показывала бабушка. — Она меня травам учила. Тоже Древнова. Вот от неё всё и пошло. А это прадед Иван. Он был плотник. Всю мебель в доме сам сделал. И скамейки, и стол, и люльку, ту самую, в которой сейчас Рося с Русей спят. Детей у них было много, всем ремесло передали, кто что взял. Один из сыновей в Костроме остался, там у него своя ветвь пошла. Так что Древновых и сейчас там немало.

Добрыня слушал и запоминал, и теперь эти лица, чёрно-белые, строгие, улыбчивые, становились для него не просто именами, а родом, тем самым, кого они поминали в эту неделю.

— Вот так и живём, — сказала бабушка, закрывая альбом. — Пока помним, они с нами. А забудем, и они уйдут насовсем. Поэтому вы, внуки, запоминайте. Это ваш корень. Ваша земля. Без земли дерево не растёт. А связь с братом я, к сожалению, потеряла. Сколько ни писала им, нет ответа.

Добрыня кивнул, потому что уже знал это, но сейчас, глядя на старые фотографии, понял по-настоящему. А ещё где-то в глубине души запомнил: Древнова. Почему так тепло от этого знания?

В доме уже не спали: отец укладывал сумки в машину, близнецы носились по горнице, подгоняя друг друга, а полусонный Артур стоял у двери уже одетый, с рюкзаком на плече, и ждал.

— Добрик! — заорали Вольга и Микула хором и повисли на нём. — Мы уезжаем! В садик! А ты когда приедешь?

— На зимних каникулах, — сказал Добрыня. — Приеду, расскажете, чему научились.

Близнецы закивали, а Артур подошёл и хлопнул его по плечу, солидно, по-взрослому.

— Бывай, — сказал он. — Там, в Училище своём, не зазнавайся.

— Не буду, — улыбнулся Добрыня.

Отец обнял его, коротко и крепко.

— До зимы, сын.

— До зимы, пап.

Они уехали, и Добрыня постоял на крыльце, глядя, как машина скрывается за поворотом, а потом пошёл обратно в дом. К сестричкам он заглянул, как и всю эту неделю, сразу, как только выдалась свободная минута. Они уже не спали, лежали в люльке рядышком и смотрели в потолок синими, ещё не совсем осмысленными глазёнками: Руся шевелила губами, будто что-то беззвучно рассказывала, а Рося моргала медленно, сонно.

— Доброе утро, маленькие, — прошептал Добрыня и опустился на корточки перед люлькой.

Он осторожно взял ладошки Роси, две крошечные, в свои пальцы, и начал тихонько, вполголоса:

— Ладушки, ладушки, были мы у бабушки. Что ели? Кашку. Что пили? Простоквашку. Простоквашка вкусненька, кашка сладенька, бабушка добренька. Попили, поели, на головку сели, домой полетели, у-у-у!

И хлопал её ладошечками, осторожно, едва касаясь, а на «у-у-у» разводил её ручки широко в стороны, будто крылья. Рося издала тихий звук, похожий на вздох. Потом он повернулся к Русе, взял её ладошки, такие же крошечные, тёплые, повторил всё с начала, так же тихо, так же бережно, и Руся дёрнула ножкой и вдруг, будто случайно, ухватилась за его палец всей пятернёй, крепко, как будто не хотела отпускать.

В дверях стояла бабушка и смотрела на эту картину, улыбаясь тихо, светло.

— Хорошее дело, — сказала она. — Ты хоть знаешь, что делаешь-то?

Добрыня обернулся.

— В «Ладушки» играю, — сказал он. — Ты меня научила.

— Научила, — кивнула бабушка. — А меня моя бабушка, Аграфена. А ей её бабушка передала. Это, Добрыня, не просто игра, это пестушка, обряд из самых древних, маленький, детский, а всё равно обряд.

Добрыня нахмурился, потому что уже знал, что обряд — это не шутка.

— Смотри, — бабушка присела рядом и взяла Русину ладошку. — «Были мы у бабушки» — это не ко мне вы пришли, это души предков пришли в гости, в дом. «Кашка сладенька, простоквашка вкусненька» — это мы их угощаем, как всю эту неделю угощали. А «попили, поели, домой полетели» — это проводы. Вся Навья неделя в четырёх строчках.

Добрыня смотрел на свои руки, на крошечные пальчики сестричек, и вдруг понял, что это то же самое, те же слова, тот же смысл: пришли, угостили, проводили. Вся неделя, все обряды, баня, алтарь, кутья, птицы, всё это уместилось в простую пестушку, которую он знал с пелёнок и никогда не задумывался, о чём она на самом деле.

— Выходит, — сказал он медленно, — я их всю эту неделю учил предков провожать. А они даже не знали.

— Вот именно, — бабушка улыбнулась. — А теперь знаешь ты. И когда-нибудь расскажешь им. Им, — она кивнула на сестричек, — или своим детям. Так это и передаётся.

Добрыня снова склонился над люлькой, и Руся всё ещё держала его за палец.

— Ладушки, ладушки… — прошептал он едва слышно. — Попили, поели, домой полетели, у-у-у!

Ему показалось, что на мгновение стало теплее, будто кто-то невидимый и правда коснулся его головы, легко, ладонью, благословил и улетел домой.

После обеда бабушка собрала ему узелок с гостинцами.

— Пироги, блины, оладушки, конфеты, всем друзьям, — сказала она. — А особенно тем, кто без семьи. Дом-то у них есть, а вот семьи нет, им нужнее.

Добрыня кивнул, он и сам об этом думал. Прощание вышло коротким, но тёплым. Сначала он заглянул к сестричкам, они снова спали, и он постоял над люлькой, глядя на их крошечные лица, а потом вышел в горницу. Мать обняла его, прижала к себе, долго, молча, будто хотела надышаться перед долгой разлукой.

— Возвращайся, — прошептала она. — Мы тебя ждём. Все.

— Я вернусь, — сказал Добрыня. — На зимних каникулах.

Дед положил руку на плечо, заглянул в глаза и сказал только одно слово:

— Ступай.

Бабушка поцеловала его в лоб, поправила очелье на голове и сунула в руки узелок с гостинцами. Добрыня залез в печь и поджал ноги. Раз, два, три, и он вышел в Избушке Волота, в то же мгновение. Волот стоял тут же, огромный, молчаливый, и протянул ему руку, помогая выбраться. Рядом уже была Заряница, она улыбнулась, увидев Добрыню.

— Обед был совсем недавно, — сказала она. — Ступай в Терем Земли, твои уже вернулись все и ждут.

Добрыня вдохнул знакомый запах хвои и тумана и вдруг понял, что и здесь он дома. Поправил котомку на плече, взял узелок покрепче и шагнул к двери, а впереди ждали друзья, гостинцы и долгий вечер, полный рассказов.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПЕРВОЗИМЬЕ Глава 1. Первый снег

Добрыня вышел от Волота и Заряницы и ступил на тропу, что вела к Терему Земли. Здесь, в Тайге, всё было иначе, чем у деда. Там, дома, лес стоял голый, прозрачный, листья облетели, ветки чернели на сером небе, и каждый сучок был виден насквозь. А здесь зелёная стена. Пихты и сосны не сбросили хвою, и осень, казалось, отступила, не тронув самого главного. Воздух был холодный, пах прелой хвоей и чем-то острым, что Добрыня не сразу узнал. А когда узнал остановился. Пахло снегом. Тем самым, первым, который ещё не выпал, но уже где-то рядом, за серыми облаками, за тишиной, за этим вот холодом, что покалывал щёки.

Он поправил котомку на плече и пошёл дальше. Узелок с гостинцами грел руки. Где-то в кронах перекликались невидимые птицы. Мелькнула серебряная белка, и перемахнув с ветки на ветку, скрылась.

Впереди, на краю поляны, паслось стадо коньков-горбунков, которые показывали златогривым коням дорогу. Один малыш, любопытный, лопоухий, с пушистой гривкой, отстал от стада и уставился на Добрыню. Добрыня остановился, и тоже уставившись на него, начал шарить по карманам. Наконец, отыскав, что хотел, вынул кусочек яблока и протянул Горбунку. Они стояли: мальчик с протянутым яблоком в ладони и горбунок, разглядывая друг друга. Горбунок тихо фыркнул, будто что-то для себя решил, подошёл, взял яблоко, радостно взбрыкнул и поскакал догонять остальных.

Добрыня улыбнулся ему вслед и пошёл быстрее. Там, в Тереме, его уже ждали. И ему было что рассказать.

Он толкнул дверь Терема Земли и вошёл. В горнице стоял гул: кажется, все, кто уже вернулся с каникул, собрались здесь. Анея первой заметила его, подбежала и крепко обняла.

— Добрик! Наконец-то!

Следом подошли Ясна, Зарина, Огнея. Богдан и Смеян уже сидели у стены, они-то никуда не уезжали и ждали всех с самого утра. Светозар стоял рядом с ними и что-то рассказывал, но, увидев Добрыню, осёкся и расплылся в улыбке.

Добрыня развязал узелок. Пироги, блины, оладушки, конфеты, всего понемногу. И тут оказалось, что он не один такой. Все, кто приехал из дома, тоже доставали свои угощения. Кто-то вынул коврижки, кто-то сушёные яблоки, кто-то медовые пряники. У Тимофея оказалась целая горсть кедровых орешков. У Зарины, домашнее печенье.

— А давайте всё на стол, для всех! — сразу предложил Добрыня. — Чтобы у каждого всего понемногу было.

И все задвигались, зашумели, раскладывая, пододвигая, передавая. Стол быстро заполнялся, и уже непонятно было, где чьё.

На шум заглянула третьеклассница, увидела, что снедь лежит прямо на столе, и всплеснула руками:

— Вы что ж это, чаровники, без скатерти? А ну-ка поднимите всё!

Первоклассники послушно подхватили свои угощения. Третьеклассница принесла белую скатерть, расстелила, хлопнула в ладоши, пробормотала что-то нараспев и на скатерти появилась посуда: плошки, тарелки, кружки. Теперь всё было как положено. Угощения вернулись на стол — уже по-настоящему, чинно.

Добрыня разложил печенья и незаметно пододвинул их Богдану и Смеяну.

— Это особенно вам. Бабушка велела передать тем, кто без семьи. Дом у вас есть, а семьи пока нет. Но это пока.

Богдан молча кивнул, сжимая печеньку в ладони. Смеян хотел что-то ляпнуть, но осёкся и просто сказал: «Спасибо».

Огнея, ухватив пирожок, подмигнула Добрыне: