Добрыня и Огненный цветок

Как хранить: в стекле или глине, в темноте, в сухости, в прохладе. Не больше года-двух. Подписывать каждую банку.

Зёма обвела взглядом притихших детей.

— Мы будем повторять это снова и снова, на каждом уроке, что-то новое, а старое закреплять. Потому что знать мало, надо уметь. А уметь это помнить, что травы живые. Если вы научитесь их слышать, они вам отплатят сторицей. И ещё, — она чуть улыбнулась, — когда пойдёте в лес, не забывайте поклониться. Яга говорила: перед тем как войти, остановитесь у опушки, постойте тихо, подышите. Если на душе тревога или спешка, не берите ничего, уходите. А с доброй мыслью и спокойным сердцем начинайте.

Добрыня слушал, посмотрел на пучок дубровки у себя в руке, на её синенькие цветочки, вдруг очень ясно вспомнил: май, одуваны, бабушка говорит: «Чтобы кашель проходил быстрее». Улыбнулся.

В конце первого урока Зёма добавила:

— И ещё, огоньки мои, самое важное правило. Никогда не трогайте незнакомую траву руками, если не уверены, что это именно она. Не нюхайте и тем более ни в коем случае не пробуйте. Вот глядите: есть морковник, а есть болиголов. Они похожи, оба с белыми зонтиками, оба высокие. Но если понюхать болиголов, голова заболит так, что света не взвидишь. Если сорвать голыми руками, последствия будут куда серьёзнее. Если попробовать, для этого человека последствий уже не будет, зато все остальные будут горько плакать.

Она обвела взглядом притихших детей.

— Поэтому правило простое: если тебе интересно, что это за трава, спроси наставника. Если ты не уверен, что это за трава, обязательно спроси наставника. Слишком много на свете трав-близнецов, похожих друг на друга до неразличимости. Но одна из них очень съедобная и вкусная, а другая ядовитая. Последствия ошибки могут быть горькими. Так что сперва покажи мне, а потом уже нюхай.

Огоньки дружно закивали.

Через несколько дней, в самом конце сентября, Зёма Славовна встретила первоклассников не с пучками трав, а с четырьмя предметами на столе, камнем, плошкой с водой, пером и свечой. Когда все расселись, сказала:

— Сегодня, я расскажу вам о сутях. Не о травах, не о земле, а о том, из чего всё состоит. О том, что есть в каждом из вас и в каждом, кто вас окружает. Вы наверняка уже замечали: кто-то любит работать руками и не спешит, кто-то всё чувствует и понимает без слов, кто-то не может усидеть на месте и вечно что-то придумывает, а кто-то загорается первым и ведёт за собой. Это не просто характер. Это суть.

Продолжила негромко, спокойно, как всегда.

— Земля это тело. Самая основа. Без неё ничего не стоит. Она может быть твёрдой, как скала, если бросить её в человека, она ударит. Но Земля это и поле, на котором вырастает урожай, и глина, из которой лепят посуду, и корни трав, уходящие вглубь. Земля самая главная, потому что на ней всё держится. В человеке Земля это надёжность, терпение, память. Люди Земли помнят всё, что в них посадили, возвращают сторицей. Они не спешат, но если уж взялись, доведут до конца. Если ты любишь возиться с землёй, с деревом, с глиной, если тебе важно, чтобы всё было на своих местах, если ты не лезешь вперёд, но без тебя всё развалится, возможно, твоя суть Земля. Вас, кто сейчас учатся на Воде, с сутью Земли, я зову Зёрнышками, потому что в каждом из них, как в зерне, спит будущий урожай.

Она коснулась плошки с водой.

— Вода это ум. Она всё чувствует, всё отражает, всё помнит. Она может быть тихой, как ручей, и грозной, как наводнение. Вода самая главная, потому что без неё нет роста. В человеке Вода это чувства, глубина, умение слышать то, чего не говорят вслух. Люди Воды они как реки: глубокие, текучие, они понимают без слов, они плачут, когда грустно, и смеются, когда радостно, не понимают, зачем это прятать. Если ты часто догадываешься о том, что человек скажет, ещё до того, как он откроет рот, если тебя трогает чужая боль, если ты можешь расплакаться от песни, возможно, твоя суть Вода. Тех, у кого суть Воды, я зову Капельками, потому что каждая капля хранит в себе отражение целого океана.

Она взяла перо, подбросила его, оно закружилось в воздухе, мягко легло на стол.

— Воздух это душа. Он везде и нигде. Он может быть лёгким, как ветерок, и страшным, как ураган. Воздух приносит идеи, слова, песни. Воздух самая главная суть, потому что без него нет ни звука, ни мысли, ни общения. В человеке Воздух это творчество, речь, умение говорить и слушать, умение придумывать новое. Люди Воздуха они как птицы: им нужно пространство, им нужно лететь, они не могут сидеть на месте, но они же приносят радость и смех. Если ты не можешь усидеть на месте, если ты вечно что-то сочиняешь, если ты любишь путешествовать, узнавать новое, говорить и спорить, возможно, твоя суть Воздух. Тех, что родились с сутью Воздух, я зову Вихорьками, потому что вы всегда в движении, с вами никогда не бывает скучно.

Наконец она взяла свечу, зажгла её. Пламя дрогнуло, выровнялось.

— Огонь это сердце. Он может согреть, а может сжечь. Он быстрый, яркий, порывистый. Огонь самая главная суть, потому что без него нет ни света, ни жизни. В человеке Огонь это страсть, решимость, воля. Люди Огня загораются первыми, они ведут за собой. Есть древняя легенда о человеке, который вынул из груди своё горящее сердце и поднял его над головой, чтобы осветить путь другим. Так вот, Огонь это такое сердце. Оно ведёт. Оно не может стоять на месте. Если ты всегда хочешь быть первым, если ты не можешь пройти мимо несправедливости, если ты загораешься идеей и бежишь делать, а медлительные люди тебя раздражают, возможно, твоя суть Огонь. Таких, как вы, я зову Огоньками. Потому что вы как это пламя: вас нужно беречь, но если научиться с вами обращаться, вы будете греть и светить.

Зёма Славовна замолчала, обвела взглядом детей и сказала:

— Но вот что главное. Ни одна суть не может без другой. Земля без Воды пустыня. Земля без Воздуха мёртвая земля, где нечем дышать. Земля без Огня ледяная пустыня, которая не может согреться и не родит без тепла. Все сути равны. Все нужны. Мы здесь, в Училище, будем учиться понимать не только свою суть, но и все остальные. Потому что мир он из всех четырёх. Каждая важна.

Она погасила свечу, в горнице стало тихо. А Добрыня смотрел на стол, на четыре предмета, и думал: «Огонь. Это я. Но без Земли, без Воды, без Воздуха я никто». Ему было немного страшно, но больше интересно. Потому что теперь он знал, с чего начинается его путь.

А ещё через несколько дней Зёма Славовна повела Огоньков наверх, в свою мастерскую, просторное светлое помещение с высокими окнами во весь этаж. Вдоль стен уходили под потолок полки с закрытыми дверцами. Пахло воском, сухими травами и чем-то ещё тёплым, незнакомым.

— Ну, огоньки мои, — сказала Зёма, когда все поднялись и отдышались, — сегодня поговорим о том, чем травы собирают, чем обрабатывают и в чём хранят. Плохой инструмент испортит самый лучший сбор.

Она подошла к рабочему столу, взяла в руки секатор с двумя загнутыми лезвиями и деревянными ручками.

— Секатор. Им срезают стебли и тонкие ветки. Срез должен быть ровным, не рваным. Если рвать руками, стебель размочалится, трава начнёт гнить ещё до сушки. А секатор делает чистый срез.

Потом показала садовый нож с коротким чуть изогнутым лезвием, им работают, когда нужно аккуратно срезать лист или цветок. Корнекопалку, узкую, с длинной ручкой, ею выкапывают корни, не повреждая. Плотные холщовые перчатки для крапивы и других жгучих трав. Плетёные корзины и холщовые сумки, трава должна дышать, в пакете она задыхается и портится. Никогда не трамбовать, класть рыхло. Дети слушали затаив дыхание, а Зёма перешла к инструментам для обработки: ступка с пестиком, растирать сухие травы в порошок, сито, просеивать, весы с гирьками и мерные ложки, отмерять точно. Сбор это как еда: если положить слишком много одного и слишком мало другого, пользы не будет.

Потом показала сушилку, простую деревянную рамку с натянутой сеткой: трава раскладывается на сетке, воздух проходит и влага уходит. И дегидратор, электрическую сушилку, где можно задать точную температуру, не выше сорока градусов, чтобы эфирные масла не улетучились. И то и другое годится, просто одно ускоряет, а другое как делали всегда. Взяла в руки электромеленку с прозрачной чашей.

— Засыпаете сухую траву, нажимаете кнопку, через несколько секунд тончайший порошок. Очень удобно, когда нужно много. А для малого количества есть ручная меленка с керамическими жерновами и обычная ступка. Тихо, просто и никогда не подведёт. Выбирайте под задачу.

— Так во всём, — сказала она, обводя стол рукой. — Есть серп маленький, удобный, им косили траву веками. Есть секатор современный, быстрый. Оба работают. Вы должны знать и то и другое, а что выбрать зависит от вас, от дела и от погоды.

Потом Зёма подошла к высоким деревянным дверцам, потянула за ручку, распахнула шкаф. За дверцей в прохладной темноте ровными рядами стояли стеклянные банки и глиняные горшочки, плотно закупоренные, на каждой надпись.

— Свет травам вреден, — сказала она. — Он разрушает то, ради чего мы их собирали. Поэтому банки всегда в темноте. Открываем только чтобы взять нужное. А горшочки глиняные можно не прятать, глина сама свет не пропускает. Но банок у нас больше, потому что их можно просто купить в обычном магазине, а горшочки лепят наши же ученики, это не так легко. В стекле и в глине можно хранить любую траву: если она правильно высушена и стоит в темноте, пять лет простоит и не потеряет силы. А бумага и тканевые мешочки только для недолгого хранения, не больше года. Трава в них дышит, но и влагу впитывает, и запахи теряет. Так что лучшее, что можно придумать для травы, стеклянная банка или глиняный горшочек, в темноте, в сухости, в прохладе.

Она повернулась к детям и улыбнулась.

— На следующем уроке будем пробовать сами: толочь, просеивать, отмерять. А пока запоминайте и можете подойти потрогать. Только секатор не хватайте, он острый.

Дети тут же обступили стол. Богдан осторожно взял корнекопалку, повертел в руках. Светозар потянулся к секатору, но Зёма мягко перехватила его руку, показала, как правильно держать. Добрыня подошёл к открытому шкафу, долго стоял, разглядывая банки и горшочки. На одной было написано «Дубровка», на другой «Подбируха», рядом мята, душица, зверобой. Всё то, о чём она рассказывала на прошлом уроке, было здесь, собранное, высушенное, сохранённое.

Однажды вечером, после одного из уроков Зёмы Славовны, друзья собрались в горнице. Усталые, но довольные, они расселись по лавкам, разговор зашёл сам собой, как часто бывает после долгого дня.

— Слушайте, — вдруг сказала Огнея, поджимая под себя ноги, — вот она наш класс всё время «зёрнышки мои» называет. А как она к вам обращается? Мы же все разные.

— У нас в классе Воды она говорит «капельки мои», — сказала Ясна. — Так и обращается: «Ну, капельки мои, сегодня мы будем…»

— А у нас на Воздухе «вихорьки мои», — улыбнулась Светозара. — Мы со Смеяном так и зовёмся.

— А мы у неё «огоньки мои», — сказал Добрыня. — С первого дня.

Все переглянулись. Смеян, сидевший на подлокотнике, хмыкнул:

— Получается, у неё для каждой сути своё имя. Огоньки, зёрнышки, капельки, вихорьки. Как будто она всех по-разному любит.

— Она и любит по-разному, — сказала Ясна тихо. — Но всех.

С этим никто не поспорил.

— А откуда она вообще такая? — спросил Богдан. — Ну, Зёма Славовна. Она же сто лет уже тут. Кто-нибудь знает?

— Я знаю, — раздался голос от двери.

Все обернулись. В горницу вошёл Берендей, видимо, спускался из гостиной старших и услышал разговор. Он прошёл к лавке и сел.

— Про Зёму Славовну много что рассказывают, — начал он, обводя взглядом притихших первоклассников. — Она сама когда-то училась здесь, в этом самом Училище. Закончила его, а потом решила, что хочет преподавать травоведение. Но чтобы понимать, как с детьми общаться, как учить, пошла в педагогический институт, в большой мир. Тогда, в двадцатые годы прошлого века, это было в новинку. Набраться опыта, посмотреть, как там, за пределами Тайги, работают с детьми, и вернуться обратно. Вернулась. А пока училась, попала на практику к Станиславу Шацкому, в колонию «Бодрая жизнь». Это был такой лагерь-школа, где дети и учителя вместе работали на земле, строили, мастерили, всё как у нас, только без чародейства. Шацкий тогда говорил: «Школа это не подготовка к жизни. Школа это сама жизнь». Зёма Славовна до сих пор эти слова повторяет. Она провела там не одно лето, говорят, то ли два, то ли три. То, что она делает здесь, это всё оттуда. Труд, земля, общение. Она всегда говорит, что коллектив это не когда все вместе, а когда каждый на своём месте и за всех.

Берендей помолчал, потом продолжил:

— Ездила она и к Макаренко. Тогда многие о нём говорили, она хотела сама посмотреть, что у них там творится, послушать, как он работает с детьми. Они встретились, поговорили. Он ей ничего особенного не сказал такого, чего бы она сама не знала, но его понимание того, что дети это люди, с которыми ты живёшь, а не просто ученики, на неё сильно повлияло. Она часто повторяет, что нет ничего важнее доверия.

— А ещё она рассказывала, как ездила на семинар к Сухомлинскому, уже позже, в пятидесятых. Просто чтобы услышать его вживую. У них случился короткий разговор о том, что воспитание это не про оценки, а про сердце. Она говорит, что он был самым светлым человеком, которого она встречала.

— А Крупская? — вдруг спросил Богдан. — Мне в детдоме рассказывали. Ленин, Крупская, они же тоже про школу что-то говорили? Может, Зёма Славовна с ней встречалась?

Берендей усмехнулся.

— Встречалась. Но они слишком разные, чтобы разговаривать. Даже если бы оказались в одном зале, Зёма Славовна вряд ли стала бы подходить.

Богдан кивнул, удовлетворившись. Добрыня вдруг заметил, что горница за время разговора наполнилась. Первоклассники, второклассники, третьеклассники, все, кто был в этот вечер в Тереме Земли, подтянулись поближе. Сидели на лавках, на полу, у стен, слушали с открытыми ртами. Глаза у всех горели. Берендей говорил, а они смотрели на него так, будто он рассказывал сказку. Это была сказка, только не про драконов и змеев, а про их собственную наставницу, которая сто лет назад была такой же, как они.

Повисла пауза. Потом Огнея сказала задумчиво:

— А знаете, что мне кажется? Она всех нас видит. Не просто суть, не просто имя. А прямо насквозь. Как будто знает, что из кого вырастет.

— Так и есть, — сказал Берендей и поднялся. — Она и есть Земля. А Земля знает всё, что в неё сажали.

Он ушёл к лестнице, оставив детей сидеть в тишине. За окнами темнело. Где-то наверху, в гостиной старших, слышались голоса. А здесь, в горнице, каждый думал о своём, о Зёме, о её словах, о том, что она и правда видит их насквозь.

После того как Берендей ушёл, повисла тишина, все переваривали услышанное. Тут Смеян, сидевший на подлокотнике, вдруг сказал:

— Так, я понял. Если она Земля и знает всё, что в неё сажали, значит, она знает, что из меня вырастет. Надеюсь, это будет что-то приличное. А то мало ли.

Огнея фыркнула:

— Из тебя, Смеян, вырастет что-то очень ветреное. Но ты не переживай, я тебя, если что, заземлю.

Смеян привстал, поднял бровь:

— Это как?

Огнея хлопнула его по плечу, не сильно, но так, что он тут же сел обратно на подлокотник.

— А вот так. Земля, знаешь ли, умеет возвращать с небес.

Все засмеялись, тихо, тепло. Напряжение, которое возникло от серьёзного разговора, ушло.

Глава 12 Снедь

Собрались они, конечно, не просто так. Как-то вечером, перед ужином, снова сидели в горнице, и есть хотелось так, что хоть ветер жуй. День был долгий, уроков много, теперь, проголодавшиеся и предвкушающие скорую трапезу, они расселись по лавкам. Есть хотелось, разговор, сам собой, зашёл о еде, о чём же ещё говорить, когда ждёшь ужина?

— Вы замечали, — сказала Анея, поджимая ноги, — какие у нас полдники? Вчера были пряники, медовые, мягкие, хоть с языком глотай. А перед этим ватрушки с творогом, царские, сдобные, открытые, творог на них жёлтый, чуть подрумяненный, а тесто мягкое, пышное. А открытые пироги! С яблоками, тонкое тесто, яблочные дольки веером, сверху сахарная пудра. С брусникой, кисло-сладкие, ягода алеет. С черникой, тёмные, сочные, пальцы потом синие. Каждый раз по-новому.

— Ты так рассказываешь, что у меня сейчас желудок сам себя съест, — пробормотал Смеян. — А потом что? Я без желудка останусь, а он сытый будет. Нечестно.

— А ты не слушай, — фыркнула Огнея. — Ты вообще у нас Воздух, тебе бы только ветром питаться.

— Воздуху, между прочим, тоже еда нужна, — заметила Светозара. — Особенно когда он целый день на Огне. Там такая жара, что без ужина никак.

— А я вчера ветер поймал, — добавил Смеян. — Невкусный. Сегодня с дымком был, ничего, но живот всё равно пустой.

— А обеды… — мечтательно протянул Богдан, возвращая разговор в прежнее русло. — Уха из трёх рыб, наваристая, с зеленью, а к ней расстегаи с рыбой, тесто тонкое, начинка сочная. Кундюмы с грибами, томлённые в печи. А салаты! Из редьки с мёдом, из свёклы с черносливом, из тыквы с орехами. Никогда не повторяется, каждый день что-то новое.

— А ужины? — тихо добавила Ясна. — Рыба, запечённая с луком и лимоном. Кулебяка с грибами, тесто тонкое, начинки много. Запеканка творожная с изюмом, горячая, с золотистой корочкой. Кисель клюквенный, густой, с молоком. Или брусничный морс, холодный, кисло-сладкий. Хлеб всегда свежий, душистый, огромными ломтями.

— Интересно, а что сегодня будет на ужин? — задумчиво сказал Богдан. — Как они угадывают? Всем хватает, но лишнего не остаётся. Ни разу не видел, чтобы что-то выбрасывали. Как будто кто-то знает, сколько мы съедим.

— Может, Самобранка так устроена? — предположил Светозар.

— Не, — сказал Добрыня. — Зёма Славовна говорила, что Самобранка не из пустоты берёт.

— А ведь и правда, — Огнея вдруг выпрямилась. — У нас в расписании есть урок «Снедь», а мы до сих пор на нём не были. Может, на этой неделе будет?

Она потянулась за берестяным листком с расписанием, пробежала глазами.

— Завтра! Смотрите: завтра у нас Снедь!

— Вот и узнаем, — сказала Светозара, — что там к чему.

— Главное, чтобы дали попробовать, — добавил Смеян. — А то я после твоих рассказов, Анея, уже не выдержу.

В этот момент спустился Ярослав, созывая всех на ужин.

На следующий день Огоньки отправились туда, где ещё не бывали ни разу, в кухонную часть Главного Терема. Встретила их Сныть Златовна, женщина с таким спокойным, уверенным лицом, какие бывают у тех, кто точно знает, что в доме всегда есть еда. Тёмный сарафан, передник, волосы убраны под платок. Руки сильные, привыкшие к работе.

— Ну, ребятня, — сказала она, голос у неё оказался низкий, тёплый, — сегодня мы с вами будем только смотреть и слушать. Первый урок он для знакомства. Пойдёмте.

Кухня оказалась огромной, гораздо больше, чем можно было представить. Высокие сводчатые потолки, в центре русская печь, белёная, с большой заслонкой, от которой шло ровное тепло. Вдоль стен тянулись столы с чугунками, глиняными горшками, медными кастрюлями. Над ними, на крюках, висели поварёшки, черпаки, ухваты, деревянные лопаты для хлеба. Пахло свежим тестом, топлёным молоком и чем-то пряным, неуловимым. Сныть Златовна подошла к столу, взяла в руки чугунок, небольшой, с толстыми стенками и плотной крышкой.

— Чугунок. В нём варят щи, кашу, томят мясо и овощи. Чугун держит тепло долго, еда в нём не варится, а томится, медленно, ровно, как в печи у бабушки. А чтобы достать его из печи, нужен ухват.

Она взяла ухват, длинную деревянную ручку с железной рогаткой на конце. Дети передавали чугунок по кругу, он был тяжёлый, неожиданно увесистый. Кто-то попытался захватить его ухватом. Ухват тоже пошёл по рукам. Анея взялась было подцепить чугунок, но рогатка соскальзывала, чугунок кренился, сколько она ни примерялась, не шло. Она нахмурилась, уже хотела отойти, уступить кому-то другому. Добрыня стоял рядом. Он дождался, пока она отложит ухват, взял его, чуть развернул рогатку, самую малость, на палец, протянул обратно.

— Попробуй теперь. Бабушка так всегда делает.

Анея попробовала. Чугунок встал как влитой, будто век её ждал.

— Ты колдун, — сказала она.

— Не, — улыбнулся Добрыня. — Бабушка научила.

Сныть Златовна, проходившая мимо, ничего не сказала. Только посмотрела на Добрыню, чуть заметно кивнула. А Сныть уже показывала, как правильно держать, у остальных дело пошло веселее.

Потом она брала инструмент за инструментом: деревянную лопату, на которой сажают хлеб в печь; мутовку, деревянную палочку с рожками, какой взбивают тесто и сметану; сечку, тяжёлый полукруглый нож с двумя ручками, которым рубят капусту и мясо; тёрку; скалку; сито и решето. О каждом говорила коротко, точно, давала потрогать. Дети слушали, передавали из рук в руки, спрашивали, удивлялись. Больше половины урока ушло на инструменты.

А потом Сныть Златовна повела их в другой конец кухни, где за большим столом работали пятиклассницы. Их было много, все в передниках и с платками на головах. Одна раскатывала тесто длинной скалкой и тут же нарезала его на квадраты, ловко, привычно, не останавливаясь. Несколько девочек лепили: брали квадрат, накладывали начинку, защипывали края, быстро, одна за другой, в их пальцах пирожки будто сами складывались. Слепив, сразу убирали на противень. Ещё одна девочка смазывала готовые пирожки взбитым яйцом, кисточкой из гусиного пера. Другие носили готовые противни к печи, третьи мыли руки и возвращались к столу. Сныть Златовна остановилась и просто смотрела. Дети стояли рядом, заворожённые. Кто-то спросил шёпотом: «А сколько они делают?», Сныть так же тихо ответила: «Сколько нужно». Больше ничего не сказала.

Первоклассники вышли из кухни притихшие. Каждый думал о своём. До обеда оставалось немного, умылись здесь же, в Тереме, устроились на скамейках у входа ждать. Разговор, сам собой, вернулся к увиденному.

— Вы видели, как они ухватом орудуют? — сказал Богдан. — Раз, и чугунок в печи. Два, и обратно. Я бы так не смог.

— А как они тесто нарезают, — подхватила Огнея. — Раз-раз, и уже квадрат готов. Все ровные, одинаковые, как по линейке.

— А пирожки у них в пальцах будто сами складываются, — мечтательно сказала Ясна. — Я смотрела и не могла оторваться. Это как… как музыка.

Они первыми вошли в Трапезную ведь были рядом, ждать не пришлось. Третьеклассницы как раз расстилали скатерти. Переглянулись, хлопнули в ладоши, пробормотали нараспев, на столах появилась еда. Пирожки. Те самые. С капустой и яйцом, румяные, с блестящей от яйца корочкой, один к одному. Рядом чугунки с тушёной картошкой, глиняные миски с соленьями, кувшины с молоком. Добрыня замер. Богдан рядом с ним тихо выдохнул: «Это же…» А Огнея вдруг выпалила:

— Так это всё по-настоящему! Всё-всё! Не Самобранка из воздуха, а… а вот это вот всё! Девчонки, чугунки, печь! Я своими глазами видела!

— Подожди, — Смеян поднял палец, — ты хочешь сказать, что еда не появляется из воздуха, а её кто-то делает? Руками? Из муки и капусты? Как же так? Я думал, пряники сами растут. На пряничном дереве. С кремом.

Огнея фыркнула, поперхнувшись.

— Пряничное дерево? Смеян, ты бы ещё сказал пельменный куст.

— А что? Очень удобно. Висит куст, на нём пельмени зреют. С мясом, с грибами. Пошёл, собрал, сварил.

Все засмеялись. Добрыня смотрел на пирожки и улыбался. Он-то давно подозревал, ещё с Таусеня, когда Зёма сказала про Самобранку. Теперь всё встало на свои места. Еда не чудо из ничего. Еда это то, что делают руками. Теперь стало понятно, почему пищи всегда ровно столько, сколько необходимо, ни больше, ни меньше. Потому что её готовят живые люди, которые знают, сколько нужно.