Добрыня и Огненный цветок

— Я приду, — сказал Богдан.

Берендей ещё раз провёл по его волосам, ушёл к лестнице, коротко кивнув остальным. Богдан вернулся на скамью, сел молча. Потом поднял глаза на Добрыню.

— Завтра перед ужином. Он расскажет.

— Ты как? — спросил Добрыня.

— Не знаю, — сказал Богдан. — Хорошо. И страшно. У меня… кажется… есть брат.

Добрыня кивнул. Он уже понял.

Темнело, за окнами сгущались синие сентябрьские сумерки, горница наполнилась мягким золотистым светом, где-то сами собой зажглись светильники. Кто-то из старших крикнул с лестницы: «Эй, чаровники, собирайтесь, скоро ужин!», по горнице пробежало оживление.

— Пойдём, — сказал Берендей, спускаясь по лестнице. — На общий ужин в Главный терем. Там сегодня Великий Волхв будет. Первый раз за год всех собирают.

Добрыня встал, поправил очелье, переглянулся с Богданом. Богдан всё ещё смотрел на Берендея, не подозревая, не догадываясь, а уже зная. Все вместе они вышли из терема Земли в синие сентябрьские сумерки.

Трапезная Главного терема была полна, все восемь классов, от мала до велика, от чаровников до обавников, собрались в этот вечер за четырьмя столами. Никто не указывал, кому где сесть, все смешались, садились кто куда хочет, удивительным образом за каждым столом оказалось почти поровну детей, будто сама трапезная знала, кого куда посадить. Добрыня оказался за одним столом с Богданом, Светозаром, Ясной, Анеей и Светозарой, вся их компания собралась вместе, он впервые за день увидел всех разом. Берендей сидел чуть поодаль, со старшими, но то и дело поглядывал на Богдана.

А во главе, за тем самым местом, где днём сидел Кот Баюн, уже восседал Великий Волхв. Добрыня узнал его сразу, хотя никогда не видел, ни во сне, ни наяву. Высокий, статный, в белой рубахе с обережной вышивкой, с длинной седой бородой и серебристо-пепельными волосами, заплетёнными в косу, он сидел так спокойно, словно находился здесь всегда, только Жар-птица, примостившаяся на спинке его кресла, переливалась в свете светильников, как живое пламя. Когда все расселись и шум утих, Велизар поднялся. В трапезной стало тихо, не как перед грозой, а как перед первым словом древнего сказа. Он обвёл взглядом зал, каждому, от первоклассника до восьмиклассника, показалось, что эти синие глаза на мгновение задержались именно на нём.

— Чада мои, — заговорил Велизар, голос его, глубокий и спокойный, потёк, как медленная река. — Ныне вы здесь. Ныне началось. Вы пришли не для того, чтобы повелевать. Вы пришли, чтобы вспомнить. Вспомнить то, что знали прежде, чем родились: язык ветра в кронах, голос воды в корнях, тепло земли под босой стопою и тот огонь, что горит в сердце, когда стоишь на пороге чуда. Всё то уже в вас. Мы здесь не для того, чтобы вложить это в вас, оно уже в вас. Мы здесь, чтобы помочь вам вспомнить. Ступайте же по этому пути с радостью и благоговением. Слушайте наставников, они говорят не от себя, а от тех, кто говорил до них и будет говорить после. Помните: учёба это трапеза. Как вы принимаете пищу, так принимайте знание. С благодарностью, не торопясь, давая себе труд переварить. Тогда оно станет частью вас, а не просто грузом в голове.

Он помолчал, тишина в трапезной стала ещё глубже.

— Благословен будь сей дом и все, кто в нём. Те, кто в пути и те кто за столом. Хлеб да соль, мир да лад.

Вся трапезная отозвалась, нестройно, но искренне:

— Хлеб да соль, мир да лад.

Начался ужин.

Глава 6 Первый учебный день

Добрыня проснулся, как всегда, затемно, хотя вечером думал, что до обеда не выспится. Оказалось, выспался, тело само подбросило его с постели, едва за окном начало сереть. Он полежал, прислушиваясь к дыханию Богдана и Светозара, к тихому посапыванию Тимофея, понял: сегодня первый учебный день. Настоящий!

Первое знакомство с умывальней случилось тут же. Она оказалась на первом этаже, в полуподвальном крыле, Добрыня никак не мог взять в толк, как он умудрился не заметить её вчера. Широкая, светлая, с длинным рядом глиняных рукомойников, из которых сама собой начинала течь вода, если к ним подойти, причём если подумать, что вода слишком тёплая, она тут же становилась прохладнее. Пахло шалфеем и чем-то ещё, свежим, незнакомым.

В трапезной завтракали только первоклассники. Зёма Славовна объяснила: так будет до первых каникул, а дальше, как привыкнут, будут завтракать в Главном тереме, со всеми. И добавила, оглядев их:

— На завтрак впредь выходите готовыми. Чтобы привыкать: с завтрака сразу на урок, не возвращаясь в горенки.

Добрыня после завтрака поднялся в горенку. Зёма Славовна напомнила, чтобы взяли с собой «изделие», о котором говорилось в списке. Он взял с тумбочки свою шкатулку-сундучок с выжженным на крышке огненным знаком. В ней лежали его секретики: согнутый гвоздь, стеклянный шарик, восковая печатка, льняная ленточка. Он не знал, понадобятся ли они сегодня, но решил: пусть будут при нём. В первый учебный день всё с собой.

Мальчики пошли к Тёсу Кремлевичу. Мастерская Тверди оказалась на втором этаже, в полуподвальном хозяйственном крыле Главного Терема, пахла деревом и камнем, сухо, тепло, с лёгкой горчинкой смолы. Вдоль стен стояли верстаки, на каждом набор инструментов, разложенных в строгом порядке. Тёс Кремлевич, с ловкими сильными руками, встретил их коротким кивком, сразу перешёл к делу.

— Первое, что вы должны запомнить, — сказал он, обводя рукой мастерскую, — дерево живое, оно дышит, оно помнит, оно отзывается. Инструмент не просто железка, это продолжение вашей руки. Давайте знакомиться с ними.

Он взял с верстака первый инструмент, нож-косяк, с коротким лезвием и удобной деревянной ручкой.

— Это ваш главный друг, нож-косяк. Им режут, им выбирают, им делают самую тонкую работу, без него никуда. А вот это, — он поднял следующий, — богородский нож, чуть длиннее, чуть уже. Им хорошо резать мелкие детали. Таким ножом ваши прапрадеды вырезали игрушки, свистульки, птичек, медведей. Всё простое и живое.

Мальчики слушали, затаив дыхание. А Тёс уже брал в руки стамески, одну за другой.

— Стамески бывают разные: прямые, чтобы снимать ровный слой. Полукруглые, чтобы делать выемки и углубления. Отлогие, для плавных изгибов. Клюкарзы, у них лезвие загнуто, как клюв, ими выбирают глубокие полости. Уголковые, чтобы прорезать острые грани. Церазики, самые маленькие полукруглые стамески, для самой тонкой, ювелирной работы. Запомните: каждая стамеска имеет свой характер, свою работу, свою душу.

Он отложил стамески, взял долото, длинное, тяжёлое.

— Долото, им работают с крупными заготовками, выдалбливают пазы, гнёзда. А это киянка, деревянный молоток. По долоту бьют только ею, не железным молотком. Дерево об дерево, оно понимает. А вот это, — он взял в руки рубанок, — фуганок. Им выравнивают поверхность, делают её гладкой, как шёлк. Цикли, стальные пластинки, которыми выглаживают дерево до зеркального блеска.

Добрыня слушал как заворожённый. Дома он видел у деда рубанок и нож, но такого разнообразия, целого войска инструментов, каждый со своим именем и назначением, он не мог и представить. Тёс взял напильник, рашпиль, показал шлифовальную шкурку.

— Напильники и рашпили для грубой обработки. Шкурка для тонкой. Сначала крупная, потом мельче, мельче, пока дерево не станет гладким, как стекло. А теперь смотрите сюда.

Он подошёл к дальнему верстаку, где лежали инструменты незнакомые, необычные.

— Вот это, — он поднял инструмент с тонким, гибким полотном, — лобзик. Им выпиливают изогнутые формы. А это электрический лобзик. Он появился совсем недавно, работает он быстро, но я вам его показываю, чтобы знали: есть старый способ, есть новый. Один не лучше другого, они просто разные. А это бормашина, как у стоматолога, только для дерева. Самое свеженькое изобретение. Ею можно вырезать узоры в полсантиметра толщиной, рука при этом не устаёт. Но сначала вы научитесь работать руками. Рука первый инструмент.

Он обвёл мальчишек взглядом, усмехнулся.

— А ещё у ваших далёких предков были инструменты, которые вы здесь не увидите, но знать о них надо. Например, лучковый токарный станок, верёвка, смычок и вращение. Всё просто, всё руками. Вы, когда на лепку пойдёте, тоже увидите: гончарный круг, он и тысячу лет назад был кругом, и сейчас круг. Потому что хороший инструмент не меняется. Он только улучшается.

Он оглядел мальчишек и сказал:

— Ну, а теперь первым делом покажите, что принесли.

Чего там только не было. Кто-то достал из котомки грубо вырезанную фигурку зверя, не то медведя, не то собаки, кто-то показал кривоватую, но старательно выструганную палочку-посох. Один мальчик принёс крошечный деревянный кораблик с парусом из бересты, другой просто гладко обтёсанный брусок, который он полировал до блеска. Светозар вытащил ложку, самую настоящую, хоть и чуть угловатую, Тёс Кремлевич одобрительно кивнул.

Добрыня открыл свою шкатулку-сундучок. Тёс заглянул внутрь, увидел согнутый гвоздь, стеклянный шарик, восковую печатку, льняную ленточку, а потом взял в руки саму шкатулку, повертел, провёл пальцем по выжженному на крышке огненному знаку.

— Вот это работа, — сказал он негромко. — Это не просто сундучок. Это рука видна. Дед учил?

— Дед, — сказал Добрыня.

— Хороший дед, — Тёс вернул шкатулку. — И внук хороший. Будешь у меня в подмастерьях, Ладунец.

Добрыня зарделся. А Тёс уже повернулся к Богдану, который стоял с пустыми руками и молчал.

— Богдан Найдёныш не принёс ничего, — Тёс положил руку ему на голову, почти ласково потрепав его вихры. — Что ж, и так бывает. Ты нашёл печь, ты прибыл сюда, ты здесь. Это уже больше, чем многие сумели. Я не ждал от тебя ничего, то, что ты стоишь сейчас в этой мастерской, радует меня безмерно. Понял?

Богдан кивнул, в глазах его что-то дрогнуло. Потом Тёс раздал каждому болванку с нанесённым рисунком ложки и набор стамесок.

— Сегодня каждый вырежет свою первую ложку. Не торопитесь. Дерево спешки не любит, а времени у вас достаточно.

Работа закипела. Добрыня строгал, резал, выбирал дерево, ложка выходила ладная, с плавным изгибом черенка и глубоким, ровным черпаком. Светозар, высунув язык от усердия, выводил узор на ручке. А Богдан работал молча, сосредоточенно. Рядом пыхтел Тимофей. У него не ладилось: стамеска шла поперёк волокон, дерево не резалось, а задиралось, занозами, лохматое, будто сердилось на мальчика. Добрыня покосился, отложил свою заготовку, молча потянулся к Тимофеевой болванке. Тот не стал тянуть к себе, наоборот, подвинул, Добрыня взял её, повернул чуть-чуть, самую малость, чтобы волокна легли вдоль, вернул обратно. Тимофей попробовал, стамеска пошла ровно, гладко, как по маслу. Он уставился на Добрыню: ничего себе! Добрыня уже строгал дальше, будто ничего и не было.

Тёс подошёл к Богдану в конце урока, долго разглядывал его ложку, чуть кривоватую, с неровным краем, но настоящую!

— Чудесно, — сказал Тёс. — Для того, кто впервые держал инструмент в руках, это просто чудесно. Ты справился.

Богдан улыбнулся, впервые за всё утро.

После урока мальчики зашумели, разбирая инструменты, захлопали крышками верстаков, по мастерской пошло: «А ну покажи!» «И твою покажи!» К Светозару потянулись глядеть на ложку с узором, к кому-то ещё на кораблик. Шкатулка Добрыни тоже не осталась без внимания. Паренёк из Воды, проходя мимо, заметил её, остановился и сказал:

— Дай посмотреть.

Добрыня подал. Тот повертел шкатулку в руках, потрогал пальцем выжженный знак на крышке и сказал:

— Красиво.

Вернул. Добрыня поставил шкатулку на место, остался сидеть. Он смотрел на свою шкатулку так, как смотрят на сокровище. Смотрите и учитесь, вот что это было, хоть он и не сказал ни слова.

На перемене, едва вышли из мастерской, мальчики тут же пристали к девочкам: что там у вас было? Всю дорогу до лепки девчонки наперебой рассказывали, с восторгом, с радостью, перебивая друг друга.

— Вы бы видели, что Ясна сделала! — начала Анея, едва переводя дух, раскинула руки в стороны, показывая длину рушника. — У неё рушник вот такусенький, а вышивка ровная-ровная, ни одной петельки кривой, узор тоненький, как паутинка!

Ясна залилась краской, замотала головой, но в серых глазах её плясали смешинки.

— Да ну что ты! У Зарины платок не хуже, просто у меня узор попроще. А ты бы видела, как она уголки вывела, Верея Судимировна аж в ладоши хлопнула.

— Ничего не попроще! — возмутилась Зарина. — У тебя края обмётаны так, что ни одной нитки не торчит, это же с ума сойти как сложно!

— Девочки, вы обе молодчинки, — сказала Анея примирительно, — но рушник Ясны это просто чудо.

Потом они начали рассказывать про инструменты, тут уже невозможно было понять, кто говорит, потому что слова сыпались, как горох. Сначала Верея Судимировна показала им прялки, старинные, тяжёлые, деревянные, на которых пряли ещё прабабушки, и тут же современные, с педалью, лёгкие, быстрые. Показала веретёна, простые точёные и резные, с именами владелиц, потому что хорошее веретено служит всю жизнь и передаётся по наследству. Показала пяльцы, круглые и прямоугольные, объяснила, что круглые удобнее для маленькой вышивки, а прямоугольные для большой. Показала иглы: вышивальные, с тупым концом, чтобы не ранить пальцы; швейные, острые, для обычной работы; для бисера, тонкие, как волос; штопальные, с широким ушком. Показала крючки вязальные и спицы, ножницы закройные, большие, тяжёлые, и «цапельки», маленькие, острые, для обрезания ниток. Показала напёрсток, тут девочки дружно ахнули, потому что напёрсток был не простой, а серебряный, с выгравированным узором по краю. Верея Судимировна сказала, что раньше такие напёрстки дарили на свадьбу и передавали от матери к дочери, этот напёрсток чей-то, он ждёт свою новую хозяйку, но пока пусть побудет в мастерской, для красоты и для памяти.

А потом она подвела их к ткацкому станку, настоящему, деревянному, с натянутыми нитями основы, показала, как работает бердо: гребень, который уплотняет нити, делает ткань ровной и крепкой. Рассказала, что такие станки стояли в каждой избе, что девочки с семи лет умели ткать половики и пояса, что до сих пор есть мастерицы, которые ткут так же, как их прапрабабушки, это не хуже, чем фабричная работа, а зачастую много лучше. Потом она достала челнок, маленький, ловкий, показала, как он летает между нитями.

— И ещё она нам обещала, — сказала Анея, сияя, — что иногда мальчики и девочки будут меняться занятиями! Представляете? Вы шить, а мы строгать!

Мальчики представляли. И, кажется, не все были в восторге, но Добрыня подумал, что это, наверное, правильно. Чтобы знать, что делают другие. Чтобы понимать друг друга.

Перемена за разговорами прошла незаметно. Огромный гончарный зал поразил всех. Высокие потолки, полки, уставленные готовыми изделиями, длинные столы, за которыми мог бы поместиться целый класс. Лепослав Челышевич Глиномес, весёлый, с руками по локоть в глине, объявил:

— Сегодня работаем все вместе. Пока первоклассникам гончарные круги без надобности, а вот глину мять, чувствовать, лепить это с первого дня надо. Потом будут уроки у каждой сути отдельно. А пока знакомимся с инструментами.

Он показал стеки, лопатки, гребни, гладилки, дети снова принялись перечислять, запоминать, пробовать. К концу урока каждый создал своё первое изделие, медальон со знаком своей сути. Лепослав объяснил:

— Эти медальоны вы подарите на каникулах самым родным людям из семьи. Тем, кто ждёт вас дома. Чтобы они знали: вы помните, вы вернётесь, суть ваша с ними. На следующем занятии вы их раскрасите, а пока им надо высохнуть, я их обожгу.

Добрыня уже знал, кому его подарит, кому этот знак нужнее всех.

После лепки дети отправились в Главный Терем на полдник. Так получилось, что они оказались первыми, подойдя к дверям Трапезной, невольно остановились. Внутри уже хлопотали третьеклассницы в чистых передниках, они расстелили на столах Самобранки, разгладили, переглянулись, встали рядом, негромко, нараспев, одновременно произнесли что-то, Добрыня опять не разобрал слов, но почувствовал, как по залу прошло тепло. Девочки хлопнули в ладоши, на Самобранках появилась снедь: пироги, пряники, кувшины с молоком и морсом, горки румяных булочек.

Тут же первоклассники, словно кто-то подтолкнул их, двинулись внутрь, а вслед за ними, один за другим, стали появляться другие классы. Добрыня ещё раз удивился тому, как слаженно всё происходит: никто никому не наступал на пятки, никакой давки, никакой суеты, будто сам Терем знал, кому куда идти и где остановиться. Дети сидели в ожидании, когда самый старший в Трапезной произнёс: «Благословен будь сей дом и все, кто в нём. И те, кто за столом. И те, кто в пути. Хлеб да соль, мир да лад», Добрыня взял с блюда пряник, налил молока и подумал, что даже полдник здесь не просто еда, а часть общего лада.

Когда первый голод был утолён, девочки тут же принялись допытываться у мальчиков, как прошла Твердь. Они-то на том уроке не были и теперь хотели знать всё: как пахнет мастерская, какие инструменты, строгал ли кто-нибудь себе пальцы вместо ложки. Мальчики, довольные вниманием, наперебой рассказывали, девчонки слушали с горящими глазами. А когда Анея напомнила, что иногда они будут меняться уроками, Огнея прыснула:

— Вы видели их лица, когда Анея сказала про обмен? Добрыня кивнул, будто всю жизнь только и ждал, когда ему дадут иголку. А Богдан так посмотрел на свои руки, словно они ему вдруг стали чужими. По-моему, он решал: сбежать сейчас или всё-таки дождаться ужина.

Девчонки засмеялись, а Богдан, сидевший тут же, только вздохнул, покачал головой с видом человека, который уже смирился со своей участью.

Глава 7 Дивный Лес

К Избушке Волота ребята шли молча, предвкушая что-то необычное. Впереди был Дивный Лес, тот самый, о котором Зёма Славовна говорила так серьёзно, что даже самые бойкие притихли. Волот ждал их у крыльца, огромный, молчаливый, опершись на посох, воздух вокруг него был плотным, как перед долгожданной грозой. Заряница чуть заметно кивнула детям из окна, скрылась внутри. А к Избушке стягивались всё новые и новые ребята, весь первый класс, все шестьдесят четыре чаровника, собирались в Лес. Среди них шли Огоньки с Добрыней, Богданом и Светозаром, Земля с Анеей и Огнеей, Воздух со Светозарой, Вода с Ясной, все вместе, впервые таким большим составом. Девочки держались рядом, мальчики старались идти так, чтобы прикрыть их, если что. Анея держала за руку Огнею, они были одной сути и уже успели сдружиться.

— Сегодня, чада, — заговорил Волот, и голос его потёк, что река медленная, — вы войдёте в Лес.

Не играть войдёте, не гулять,

А смотреть, слушать, запоминать.

Лес слышит, лес чует,

Кого позовёт, к тому выйдет,

А кого не позовёт, мимо пройдёт.

Сегодня вы со мной,

Я скажу, куда идти можно, а куда нельзя.

Спрашивайте, бойтесь,

А и знайте: страх не враг, страх сторож.

А теперь за мной, чада малые.

Первое запомните: паутину не трогать,

Смотрите внимательнее.

Он повернулся, шагнул под сень деревьев.

Лес встретил их прохладой и густым запахом хвои, будто укрыл зелёным пологом, сотканным из теней и золота. Солнце, ещё яркое на поляне, здесь дробилось на тысячи золотых пятен, между стволами стлался туман, белый, как парное молоко, и казалось, что деревья дышат медленно, глубоко, по-стариковски. Добрыня шёл рядом с Богданом и Светозаром, а рядом шагали девочки, Анея, Ясна, Зарина и Огнея. Мальчики то и дело оглядывались, проверяя, всё ли с ними в порядке, и от этого девочкам было спокойнее, хотя никто в этом не признавался. Первое, что все заметили, паутину, растянутую между двух пихт, огромную, в рост человека, и в центре её сидел паук размером с кулак, перебиравший лапками серебряные нити, будто старый ткач за работой. Дети замерли, кто-то из девочек тихо ахнул, и звук этот повис в воздухе, как сухой лист. Волот кивнул:

— Пауки здешние человеку не ядовиты,

А и клей их держит крепче смолы сосновой.

Запутаетесь, так до ночи и просидите.

Идите мимо, чада, идите мимо..

Они пошли дальше, стараясь не задевать серебряные нити, и тут между стволами мелькнуло что-то золотое, живое, тёплое. Целое стадо кабанов с золотой щетиной, похрюкивая и толкаясь, пересекло тропу, скрылось в папоротниках, оставив после себя только шелест и лёгкий звон, будто просыпали монеты. Волот остановился и прищурился:

— Свинка — золотая щетинка, зрите ли?

А и есть ещё баран круторогий, шерсть на нём златая.

Ходят они здесь, на опушке лесной.

Ближе к Терему, меньше опасности,

А й дальше в Лес, страшнее звери.

Он двинулся дальше, дети, уже слегка оробевшие, потянулись за ним, держась поближе друг к другу. Вдруг справа, из-за ствола, выскочил заяц, белый, пушистый, с яркими голубыми глазами, в которых плескалось такое нахальное любопытство, что невозможно было отвести взгляд. Он встал на задние лапки, склонил голову набок и затараторил:

— А вы чего тут ходите? Тут в прошлый раз один такой же храбрый пришёл, сказал: «Я ничего не боюсь», а потом как увидел змея у пруда, так на дереве и ночевал. До утра сидел, кричал: «Заяц, помоги!» А я что? Я заяц. Я помогать не обучен. Я предупреждать обучен. И то не всегда, а только по настроению.

Дети захохотали, и смех их покатился по лесу, вспугивая птиц и разгоняя туман. Огнея, рыжая, конопатая, с длинной косой до пояса, смеялась громче всех, смех её был такой заразительный, что даже Волот усмехнулся в бороду, а старый паук на паутине на миг перестал перебирать нити, прислушиваясь.

— Смейтесь не смейтесь, а всяко бывает.

Заяц здешний много болтает,

А верно предупреждает,

Далеко слышит, многое знает.

Тропа вывела их к поляне. Над ней, на ветке старого дуба, сидела птица с женским лицом и пела, тихо, печально, и от песни этой хотелось остановиться и слушать вечно. Дети замерли, не двигались с места. Волот сделал несколько шагов, оглянулся, никто не шёл за ним. Тогда он хлопнул в ладоши, дети, вздрогнув, очнулись.

— А й Сирин, — сказал Волот, — поёт она о том,

Чего уж нет, чего не воротишь.

Как послушать её можно, а идти на глас нельзя,

Заведёт, не воротишься, не выйдешь.

А как рядом Алконост, та о радости поёт,

О радости поёт, да и та опасна.

Они пошли дальше. Вдруг Волот остановился, указал куда-то в чащу:

— Индрик-зверь.

Из кустов, ломая ветки, выбежал огромный зверь с тяжёлым копытом и длинным витым рогом во лбу. Он промчался мимо, как ураган, исчез за деревьями. Кто-то из девочек взвизгнул:

— Единорожек!

— А й Индрик-зверь, — повторил Волот, — ходит он один,

Один ходит, табунов не водит.

Не злите его, не обижайте,

Не тревожьте, избегайте.

Над лесом зашумели крылья, дети, подняв головы, увидели, как высоко в небе, над самыми верхушками пихт, пролетает стая гусей-лебедей, белые, с длинными шеями, они курлыкали на лету, держали путь к дальнему болоту. Волот проводил их взглядом:

— А вотгуси-лебеди с болота дальнего,

Как живут они у Избушки у той,

У избушки на курьих на ножках,

Где живёт одна из наставниц, мудрых.

Не ходите туда, не ищите пути.

Они вышли на поляну, в центре которой стояла яблоня. На ветках её висели золотые яблоки, большие и красивые, каждое светилось изнутри мягким, тёплым светом. Красота была такая, что дети застыли. А у подножия яблони сидел грифон, полулев-полуорёл, с мощными лапами и зорким взглядом. Он повернул голову, посмотрел на детей, медленно прикрыл глаза, но не сдвинулся с места. Волот сказал:

— А й и яблоня стоит с золотыми яблоками,