Добрыня и Огненный цветок

Занятия начнутся первого сентября.

Перед восходом надлежит Добрыне войти в русскую печь, так мы примем его и проводим.

Зрю я в нём способность к развитию того, что от рождения заложено. То сокровенное покуда спит, но уже подаёт голос.

Решение за вами. Вольны вы отказаться али взять время на раздумье. Никто не станет торопить вас, никто не осудит. Но помните: первый шаг ваш сын уже сделал. Свиток открыл, вам показал, а это о многом говорит.

Коли будет согласие ваше, то ничего особливого делать не потребно. Первого сентября, пред восходом, войдёт Добрыня в печь, а всё прочее мы на себя берём.

Позаботьтесь токмо о том, что для обучения чародейству надобно, да об одежде обычной для жизни в Училище. Список потребного пришлём в первую неделю августа.

С уважением,

Великий Волхв Велизар,

Хранитель Училища Чародейства».

Отец замолчал. Мать сидела, прижав ладонь к губам. Добрыня переводил взгляд с одного на другого. В свитке, который он читал утром, не было и половины слов. Текст стал другим. Настоящим.

— Позови деда, — сказал отец.

Добрыня сбегал за дедом. Велимир вошёл, сел на табурет. Отец протянул ему свиток. Дед не стал читать. Он взял бересту, долго разглядывал восковую печать, золотую, с красным огоньком. Улыбнулся. Кивнул. И сказал:

— Ну, стало быть, дождались.

Все посмотрели на него.

— Ты знал? — спросил отец.

— Знал, не знал. Догадывался. Я же тебе рассказывал про лагерь. Только не лагерь это был, сынок. Это Училище. То самое.

Мать перевела взгляд с деда на отца, с отца на Добрыню.

— Так ты… ты там учился?

— Учился, — дед кивнул. — Давно. Очень давно. Я всё думал: кому из вас передастся? Артуру? Нет, он технарь, весь в проводах. А тут Добрик.

Отец вдруг кашлянул.

— Мне тоже приносили. В детстве. Такой же свиток. Сокол приносил. Только я… не показал. Никому. Даже тебе.

Дед посмотрел на него долгим взглядом.

— Знаю. Я ждал. Но ты не показал. Текст исчез. Так бывает. Значит, не готов был. А Добрик готов.

Он повернулся к внуку.

— Что скажешь, внук?

Добрыня набрал в грудь побольше воздуха. Ответ у него был готов, горячий, как пламя на печати.

— Да! — выпалил он. — Я хочу! Я пойду! Я полезу в печку!

Мать всхлипнула, не то от печали, не то от смеха. Отец поднял голову, посмотрел на жену.

— Рада?

Она подняла на него глаза, мокрые, но весёлые.

— Ярослав? Ты посмотри на него. Он же уже всё решил. Куда мне против троих мужиков? Ты, дед и вот этот… будущий чародей. Который в печку полезет.

Отец фыркнул. Дед усмехнулся. Напряжение, что висело в воздухе, вдруг лопнуло, стало легко, тепло, как бывает только в такой семье, где даже самые великие решения принимаются с шуткой и любовью.

— Значит, решено, — сказал отец. — Первого сентября. Через печь.

Дед поднялся, подошёл к Добрыне, положил ему руку на плечо, тяжёлую, тёплую, как сама земля.

— Тогда готовься, внук. Лето у тебя будет долгое. А потом начнётся такое, чего ты даже во сне не видел.

Добрыня посмотрел на него и улыбнулся.

— Во сне я уже видел. Теперь хочу наяву.

Мать снова всхлипнула, но уже смеясь. Отец обнял её за плечи. Дед потрепал Добрыню по голове. С улицы уже доносились крики близнецов, они возвращались с речки, мокрые, довольные. Тут с кухни донёсся бабушкин голос: «Ладунцы! Ужинать!» Все пошли к столу.

А стол был уже накрыт, не просто ужин, а целое сооружение. Посреди стола возвышался начищенный до блеска самовар, он уже начинал закипать, тоненько, певуче. Дымилась картошка, присыпанная зелёным укропом. Пироги с капустой лежали горкой, румяные, пышущие жаром, рядом с ними пироги с яйцом и луком. В глиняной миске поблёскивало янтарное варенье, прошлогоднее, абрикосовое. Рядом стоял кувшин с парным молоком, поверх которого лежал толстый слой жирных сливок. Солёные огурцы, хрустящие, пахнущие чесноком и укропом. В уголке стола, на вышитой салфетке, красовался бабушкин фирменный творожник с изюмом, высокий, пышный, с золотистой корочкой.

Бабушка Мила стояла у стола, уперев руки в бока.

— Ну, — сказала она, — будете ужинать или как?

Все стали рассаживаться. Артур первым потянулся за пирогом будто забыв, но бабушка аккуратно и твёрдо шмякнула его по руке.

— Дедово слово прежде. Не в хлеву.

Артур отдёрнул руку, вздохнул, спорить не стал. Все расселись. Дед обвёл стол взглядом, положил ладони на скатерть, сказал негромко, но так, что все затихли:

— Благословен будь сей дом и все, кто в нём. И те, кто за столом, и те, кто в пути. Хлеб да соль, мир да лад.

— Хлеб да соль, мир да лад, — отозвались все нестройно, но дружно.

Только после этого потянулись к еде. Близнецы тут же заспорили, кому достанется горбушка. Артур, уже наученный, взял пирог, когда бабушка кивнула. Мать, всё ещё улыбающаяся, наливала чай. Дед отрезал краюху хлеба. Добрыня смотрел на них, на всех сразу, на свою семью, и думал, что этот вечер он запомнит навсегда. Потому что впереди было лето. Потом печь. Потом такое, чего он даже во сне не видел.

Глава 3 Долгое лето у дедушки

В первый же вечер Добрыня взял подушку, одеяло, перебрался в домик на дереве. Артур остался на чердаке, ему там нравилось, он разложил свои железки, провода, какие-то платы, чувствовал себя совершенно счастливым. Близнецы спали в доме, в дальней комнате, оттуда ещё долго доносились их голоса, они спорили, кому достанется место у окна. А Добрыня лежал в своём домике, смотрел на звёзды сквозь щели в досках, думал, что лето только началось, а уже столько всего случилось.

Утром бабушка, как всегда, разбудила всех рано. Близнецы, Вольга и Микула, выскочили во двор, ещё сонные, лохматые, тут же принялись носиться друг за другом. Они очень похожи на Добрыню, те же золотые волосы, те же синие глаза, только ростом поменьше. Но характерами они совсем разные, разница эта проступала во всём, что они делали.

Вольга. Текучий, переменчивый, он всё схватывает на лету, не умом даже, а каким-то внутренним чутьём. Может полчаса сидеть над ручьём, пуская щепки, глядя, как они уплывают, а потом вдруг выдать такое, от чего даже дед замирает на полуслове. «Деда, — сказал он однажды за ужином, — а вода помнит всё, что в ней отражалось?» Дед посмотрел на него долгим взглядом, ничего не ответил, только улыбнулся в усы. Вольга не ждал ответа, он уже думал о другом. Он считывает настроения раньше, чем их осознают сами люди: если мать грустит, он подходит и молча кладёт голову ей на колени; если Артур злится, он исчезает, появляется, только когда гроза проходит. Взрывной, но не от злости, а от переизбытка чувств. Может вспыхнуть, закричать, а через минуту уже сидеть тихий, задумчивый, и глаза у него влажные, как после дождя.

Микула. Спокойный, основательный, он никуда не спешит. Если Вольга может расплескать полведра, пока несёт, то Микула доносит всё до капли, зато идёт вдвое дольше. Он не просто смотрит, он замечает. Кузнечика в траве, трещину на доске, новую морщинку у бабушки на лбу. Он всё копит, не вещи, а знания, наблюдения, умения. Если Вольга спрашивает «почему?» и тут же забывает о вопросе, то Микула может не спросить ни слова, но через неделю выдать ответ, сам додумался, сам сложил. Он долго молчит, а потом вдруг говорит что-то такое, от чего все падают от хохота или замолкают в изумлении. «Деда, — сказал он однажды, — а земля помнит всё, что в неё сажали?» Дед опять промолчал, опять улыбнулся.

— Добрик! — заорал Вольга. — Ты чего в домике спишь? Можно мы тоже туда?

— Не, — сказал Добрыня важно. — Я там один. У меня там секреты.

— Какие секреты? — тут же заинтересовался Микула. — Расскажи!

— Не скажу. На то они и секреты, а вы ещё маленькие.

Вольга надулся, побежал к ручью смотреть, как вода бежит по камням. Микула пожал плечами, пошёл помогать деду, таскать доски. Он мог таскать их бесконечно, не жалуясь и не отвлекаясь.

Дни потекли один за другим, тёплые, долгие, полные солнца и травяных запахов. Добрыня с братиками ходил собирать травы, теперь уже не один, а целой компанией. Бабушка давала каждому по маленькой корзинке, они шли вдоль забора, за огороды, к перелеску. Вольга вечно путал, хватал не то, что нужно, но смотрел на каждый цветок так, будто видел его впервые в жизни. Микула, наоборот, переспрашивал по три раза, нёс только то, что бабушка велела. Зато он знал уже все травы по именам и ни разу не ошибся. Однажды Микула сорвал лютик и спросил:

— А это берём?

— Нет, — сказал Добрыня. — Это лютик. Он красивый, но очень опасный, под стать своему имени. Не трогай.

— Красивый, как его название, — задумчиво сказал Вольга, разглядывая цветок. — И опасный.

И добавил, лукаво глядя на брата:

— Как я!

Микула только хмыкнул. Он знал, что сам он опасным не был. Он был надёжным, как земля под ногами.

К середине июня приехали двоюродные, Максим, Алина, Марк, Виолетта и Алиса. Дом наполнился совсем уже невообразимым шумом. Бабушка, едва они переступили порог, быстренько наградила девочек задачами: Алине перебрать крупу, Виолетте подмести двор, Алисе помочь с поливом. Только выполнив всё, они могли идти восвояси. Мальчишкам дед тоже не дал расслабиться: Максиму наколоть щепы для растопки, Марку перетаскать дрова, а там и старшим внукам нашлись задания посерьёзнее.

Ходили на речку большой оравой, с полотенцами, бутербродами, криками. Вода была ещё прохладная, июньская, но это никого не останавливало. Плескались, брызгались, топили друг друга. Артур, как самый старший из тех, кто ещё не считал себя совсем взрослым, следил за порядком. Виолетта и Алина плели венки. Максим и Марк строили на берегу крепость из песка. Близнецы носились, как два урагана. Добрыня чувствовал: вот оно, счастье. Когда вас много, когда вы вместе, когда лето, речка и солнце.

Однажды вечером, когда все уже угомонились, Артур залез к Добрыне в домик.

— Гляди, — сказал он, усаживаясь на край одеяла, и протянул руку.

На ладони у него лежала ленточка, тонкая, льняная, та самая, что была на свитке. Та, что исчезла вместе с детским текстом. Артур нашёл её утром на чердаке, она лежала на полу, будто и не исчезала вовсе.

— Спасибо, — сказал Добрыня тихо, взял ленточку. Она всё ещё пахла чем-то нездешним, хвоей, туманом, лесом из его снов.

— Я же не знал, — сказал Артур вдруг. — Когда мне принесли. Я подумал, глупость какая-то. Розыгрыш. Не показал никому. А оно исчезло.

— Я знаю. Папа рассказывал.

— Я не жалею. Мне мои железки интересней. Но ты... ты молодец. Я бы не смог.

— Смог бы, — сказал Добрыня. — Если бы захотел.

Они посидели ещё немного, глядя на закат, Артур спустился вниз. Добрыня спрятал ленточку в свою шкатулку. Теперь она лежала там вместе с согнутым необычным гвоздём, стеклянным шариком, ровно по ладошке, и восковой печаткой, которую он подобрал на подоконнике после того, как сокол улетел.

Добрыня начал вырезать эту шкатулку из дерева ещё в начале лета, маленький сундучок с крышкой на петлях. На крышке он решил вырезать точно такой же знак, как на печати: язычок пламени, похожий на лепесток цветка. Он работал над ним каждый свободный час, теперь сундучок был почти готов.

Каждый вечер собирались за столом, так много народу, что приходилось сдвигать два стола вместе и всё равно сидеть впритык, плечом к плечу. Дед обводил всех взглядом, клал ладони на скатерть, говорил своё благословение. Все повторяли: «Хлеб да соль, мир да лад». Однажды Вольга, дожёвывая пирог, спросил:

— Деда, а откуда у тебя такие слова? Ты их сам придумал?

Дед посмотрел на него, потом на Добрыню, хитро прищурился, в глазах его заплясали искорки.

— Кот Баюн нашептал, — сказал он и подмигнул Добрыне.

Близнецы захихикали, решив, что дед шутит. Двоюродные заулыбались. Добрыня промолчал, но запомнил. Кот Баюн, значит, и правда нашептал.

В середине августа снова прилетел сокол. Добрыня увидел его с крыльца: сокол кружил в небе над дубом широкими, плавными кругами. Потом спикировал вниз, прямо к крыльцу, бросил свиток Добрыне в руки, сел на ветку, посмотрел своими жёлтыми глазами и улетел. Это был список, что потребуется для обучения. Там значилось: чернила, береста, небольшой котелок, ковш, воска килограмм, дальше вообще что-то несусветное, Добрыня половины слов не понял, а уж потом перечисление обычной одежды. Бабушка прочитала, кивнула, сказала: «Не беспокойся, всё соберём».

В ближайшие выходные приехали родители. Мать, уже с вполне круглым животом, но всё такая же улыбающаяся, лёгкая на ногу. Отец, серьёзный, деловой. Они забрали Добрыню, свозили его по магазинам, купили одежду. Потом мама осталась с детьми, папа уехал на работу, снова в Москву.

В один из последних дней августа дед собрал всех внуков. Старшим мальчишкам он подарил ножики с деревянной рукоятью, каждому свой, с выжженным узором. Младшим деревянные мечи, лёгкие, ладные, для игр и для дела. Девчонкам деревянных куколок, гладких, тёплых, пахнущих липой.

— Это чтобы помнили, — сказал дед. — Что у вас есть дом, и лес, и речка. И что вы всегда можете вернуться.

Отъезд вышел шумным, суетным, но в этой суете была своя, особенная теплота.

Машины стояли у ворот. Отец укладывал сумки, мать на крыльце придерживая живот, смотрела на Добрыню. Она не плакала, только глаза блестели и часто-часто моргала.

— Ну что, сынок, — сказала мама, голос у неё дрогнул, но она тут же улыбнулась. — В печку полезешь?

— Полезу. Ты не волнуйся.

— А я и не волнуюсь, — она обняла его, прижала к себе. — Ты у меня молодец. Самый лучший, Добрик мой.

Подошёл отец. Положил руку Добрыне на плечо, тяжёлую, тёплую, совсем как дед.

— Я тоже получил когда-то. Но решил не ехать. Просто не захотел показывать свиток родителям. Мне и так было хорошо. А ты нет. Ты решился. Помни об этом. Если что-то пойдёт не так, если будет трудно, просто помни, что ты уже сделал первый шаг. А это самое трудное.

— Я помню.

— И вот ещё что, — отец вдруг усмехнулся. — Если там окажется веселее, чем у нас, ты уж не зазнавайся сильно. А то приедешь на каникулы, будешь на нас сверху вниз смотреть.

— Не буду. Я на тебя всегда снизу вверх смотреть буду. Ты же вон какой высокий.

Отец хмыкнул, потрепал его по голове, пошёл к машине. Мать ещё раз обняла его, мягко, нежно, пошла следом.

Близнецы уже сидели в машине и махали руками.

— Добрик! — заорал Вольга в открытое окно. — Ты чего не едешь?

— Ему от нас ближе в его школу будет, — ответил за Добрыню дед.

— А почему у него школа так близко, а у нас так далеко? — тут же спросил Микула.

— Потому что у вас школа обычная, а у него чудесная! — крикнул Артур, в его голосе не было ни зависти, ни обиды. Только веселье.

— Вот повезло! — хором сказали близнецы, хотя совершенно не поняли, о чём речь.

Машины тронулись. Добрыня стоял на крыльце, махал рукой, пока они не скрылись за поворотом. Дед стоял рядом. Бабушка чуть позади, вытирая руки о фартук.

— Ну, — сказала она, — прощание дело такое. Пойдём-ка ужинать.

На следующее утро, когда дом опустел и стало непривычно тихо, дед позвал Добрыню в мастерскую. Там пахло деревом, стружкой и старым временем. Дед достал с полки котомку, тканую, льняную, старую, но совсем как новую: он сам её починил, подогнал лямки.

— Держи. Моя. Я с ней в первый класс пошёл. Теперь твоя.

Добрыня взял котомку. Она была тяжёлой, добротной, пахла дедом, деревом и солнцем.

Остаток августа пролетел незаметно. Добрыня часто сидел на чердаке, перебирал содержимое котомки, к которому он добавил всё, что требовал список, плюс шкатулку с сокровищами. А в последнюю ночь перед первым сентября ему снова приснился тот самый сон. Терем среди пихт, туман между стволами, золоторогий олень, белка с серебряной шёрсткой. Голос, низкий, спокойный, глубокий, произнёс всего одно слово: «Завтра».

Глава 4. То, что и во сне не снилось. Прибытие

Добрыня проснулся затемно, как обычно. Случится. Сегодня всё случится по-настоящему. Сегодня. Сегодня. Случится, билось сердце. Он оделся, спустился с чердака. Бабушка уже хлопотала на кухне, пекла кабачковые оладьи, запах стоял такой, что рот наполнялся слюной сам собой. Дед сидел на крыльце, грел руки о кружку с чаем, смотрел на сереющее небо.

Завтрак прошёл тихо, никто не говорил лишнего, только когда Добрыня отставил кружку, дед поднялся, крякнул и сказал:

— Ну, внучек, пора.

Они втроём подошли к печи. Дед взялся за чугунную заслонку, потянул, внутри было темно, пахло остывшей золой и кирпичом.

— Значит, так. Залезай, скажешь про себя: раз, два, три, как в прятки. Понял?

Добрыня кивнул, ему не было страшно, скорее забавно, он всё ещё до конца не верил, что это всерьёз: игра, приключение. Дед с бабушкой такие серьёзные, а он лезет в печку, как будто в прятки играет. Бабушка подошла, поправила ему волосы, потом надела на голову тканое очелье, мягкое, льняное, пахнущее травами.

— Вот. Теперь ступай.

Добрыня поправил на плече лямку котомки, полез в печь. Внутри было темно, он сел, поджав ноги, про себя сосчитал: раз, два, три. Вдруг стало тепло, как в протопленной вчера печи, и просторно. Он привстал на коленях, провёл рукой, свод печки ушёл куда-то далеко вверх. Это была не та печь, в которую он залез, а другая. Тогда он услышал голос, женский, мягкий, как вода по камням:

— Прибыл следующий.

Заслонка открылась, Добрыня вышагнул почти в полный рост и замер.

Перед ним была борода, огромная, серебряная, густая, как лесной мох. Он поднял глаза выше, увидел лицо, которое склонялось к нему откуда-то сверху, заслоняя собой полкомнаты. Человек был огромен, как вековая сосна, волосы длинные, волнистые, перехвачены плетёным очельем, глаза спокойные, глубокие, как небо над верхушками пихт, воздух вокруг него был плотным, как перед долгожданной грозой. Великан наклонился ещё ниже, подхватил Добрыню под руки, легко, как пёрышко, поставил на лавку, всмотрелся в него долгим взглядом. Потом заговорил, голос его потёк, как медленная, спокойная река, как старинный сказ.

— Зовусь промеж всеми Волотом я,

Хранителем Леса, дыханием древним.

Ой ты гой еси, Добрыня Ярославович,

Роду Ладунцов, корня земляного.

Род твой Земля, сила в том великая,

А суть твоя Огонь живой.

Земля тебя породила, Огонь отметил.

Вот тебе порог, Добрыня, вот тебе Училище.

Не противься тому, что в тебе горит,

Ступай с миром, Ладунец Огненный.

Он положил ладонь на голову мальчика, легко, как тёплый ветер, потом чуть отступил, давая место той, что стояла рядом.

Заряница. Добрыня увидел её глаза и замер. Они были цвета того самого зелёного луча, за которым они с дедом однажды наблюдали летним вечером: на тёмно-синем, с лёгким розовым оттенком небе вдруг вспыхнул жёлтый, и родился зелёный, клубящийся, живой, редчайший. Такого цвета были глаза Заряницы. Она улыбнулась, мягко, тепло.

— Ну, здравствуй, Добрыня Ярославович Ладунец. Ранняя ты птаха, из первых прибыл.

Волот кивнул ей, остался у печи ждать следующего, а Заряница взяла Добрыню за руку, повела за собой.

Они вышли из избушки, пошли через Лес. Добрыня узнавал его: вот эти пихты, эти огромные папоротники, этот туман, что стлался между стволами, он видел их каждую ночь, с тех пор как приехал к деду, только теперь они были настоящими. Золоторогий олень мелькнул между деревьями и исчез, белка с серебряной шёрсткой перепрыгнула с ветки на ветку, птица неведомая пропела где-то далеко. Добрыня то и дело боялся проснуться: а вдруг это снова сон, а вдруг он сейчас откроет глаза и окажется на своём чердаке, не будет ни леса, ни тумана, ни этой женщины с глазами зелёного луча. Но лес был настоящим, рука Заряницы была тёплой, он шагал дальше, боясь упустить хоть мгновение. Заряница шла не спеша, ничего не объясняла, просто вела, молчание это было спокойным, как будто она знала, что ему нужно время, чтобы привыкнуть.

Впереди показался Терем, высокий, с резными наличниками, башенками, уходящими в небо, с широким крыльцом, на котором мог бы уместиться целый хоровод, тот самый, из сна. Заряница остановилась у крыльца, взъерошила ему волосы, тем же жестом, которым это делала мама, и заговорила:

— Ну вот, Добрыня Ярославович, здесь я тебя передаю. Это Главный Терем, тут все собираются, завтракать, обедать, ужинать. Там сейчас твои будущие товарищи, разные, со всех концов, ты их пока не знаешь, они тебя не знают, но это ненадолго. Ты из большого мира, но я чувствую, тебя там не испортили, дед воспитывал, дед у тебя, видать, знатный. Сразу видно: ты не изнежен, не избалован, ты готов к тому, что здесь начнётся, а многого ты пока не знаешь, это правда, но знать и уметь разное. Ты уже умеешь главное: слушать, стоять прямо, не хныкать, этого тут достаточно для начала, остальное придёт. Я тебе одно скажу, запомни: в тебе уже есть то, с чем ты сюда пришёл, не просто так, это твоё, родное, пока ты про это не знаешь, но оно в тебе живёт, узнаешь, когда время придёт. Я Заряница, моё дело лазарет, баня, порог, если будет трудно, если телу или душе понадобится помощь, приходи, я у воды, я приму.

Отступила на шаг, давая дорогу.

— Ступай, Добрик, в Главный терем, тебя там ждут. Я тут неподалёку, всегда.

Добрыня кивнул, слова не шли, но они были и не нужны. Он поднялся на крыльцо, толкнул дверь.

Внутри было светло, высокие окна пропускали утреннее солнце, лучи падали на длинные столы, на белые скатерти. Детей было ещё немного, таких же ранних птах, как он, то и дело двери открывались, впуская новых ребят, по одному, по двое, с котомками и сумками, с ошеломлёнными и радостными лицами. Добрыня ещё не успел оглядеться, как от группы отделилась девочка и направилась прямо к нему, светленькая, с полынно-зелёными глазами, вся какая-то пружинистая, бойкая.

— Ты откуда?

— Из печи. От деда с бабушкой.

— Из тех же ворот, что и весь народ, — засмеялась девочка. — А я Анея Ставрова, айда к нам.

Она взяла его за руку, буквально втащила в группу.

— Знакомьтесь! — объявила она остальным.

— Добрыня, — сказал Добрыня. — Ладунец.

— Ого, — сказал один из мальчишек, Добрыня заметил, что у него волосы редкого оттенка, тёмная медь с глубоким отливом. — Ладунец? У нас в детдоме одного Ладунца помнят, он в войну попал совсем маленьким, родителей долго ждал, а те погибли.

Добрыня кивнул, он знал эту историю, дед рассказывал.

— А я Богдан, — сказал мальчик. — Найдёныш.

Рядом с ним стояли ещё двое, близнецы, похожие, но не одинаковые.

— Светозар, — сказал мальчик, темноволосый, со светлым взглядом.

— Светозара, — сказала девочка с тёмными прямыми волосами, тёмно-карими глазами. — Мы Яровые.

— А это Ясна, — Анея кивнула на девочку с серыми глазами, которая стояла чуть поодаль, внимательно разглядывая новоприбывших. — Соколова. Ты не смотри, что она молчит. Она всё видит и всё слышит. А как заговорит, берегись.

Ясна перевела взгляд на Добрыню, окинула его с ног до головы, чуть склонив голову набок, в серых глазах её заплясали смешинки.

— Очень приятно, — сказала она негромко, но без всякой робости. — Добрыня Ладунец, значит. Посмотрим, какой из тебя Ладунец.

Улыбнулась, озорно, но сдержанно, будто приберегая настоящую улыбку на потом, когда разберётся, что к чему и кто здесь кто.

Добрыня оглядел всех: Анею, которая всё ещё держала его за руку, Богдана с его медными волосами, близнецов, Ясну, которая уже снова переключила внимание на дверь, не упускала ни одного нового лица. Что-то внутри дрогнуло, будто мозаика сложилась, будто этих людей он знал всегда. Они не успели договорить, двери открывались снова и снова, впуская новых детей, Терем наполнялся.

И тут возник Кот. Он вошёл бесшумно, переступая на задних лапах, за несколько секунд до его появления все звуки в трапезной стихли, все начали озираться по сторонам, не понимая, что случилось. Огромный, с седыми прядками вокруг морды, в очках на носу, с жёлтыми глазами, которые обвели зал, за ним, стараясь ступать так же бесшумно, семенил котёнок, Шнырк. Баюн поднялся к главному столу, сел, положил лапы перед собой, большие, мягкие, тишина стала полной.

— Пер-р-рвый класс, — проговорил он, голос его, негромкий, с раскатистым «р-р-р», был слышен в каждом углу. — Я Кот Баюн, Хр-р-ранитель Тер-р-рема. Сегодня вы пер-р-рвый раз сидите за этим столом, сегодня вечер-р-ром вы сядете за один стол со всем Училищем, но сейча-с только вы, я говор-р-рю для вас. Запомните то, что я скажу сейчас: это пр-р-равило трапезной, оно одно, оно пр-р-ростое. До того, как самый стар-р-рший из тех, кто в этой гор-р-рнице, не скажет напутственного слова, ничья р-р-рука не берёт еду, ни один пряник, ни одна крошка.