Добрыня и Огненный цветок

Кто-то из детей убрал руку, которая уже тянулась к прянику, Баюн чуть заметно кивнул.

— Слушайте слова, которые говор-р-рили до меня и будут говор-р-рить после.

Он выпрямился, голос его изменился, стал глубже, теплее.

— Благословен будь сей дом и все, кто в нём. И те, кто за столом, и те, кто в пути. Хлеб да соль, мир да лад.

Четверо Хранителей и четверо их помощников, которые уже сидели за столами, проговорили вместе с ним, несколько детских голосов прозвучали вместе с ними, нестройно, но искренне. Добрыня был среди них, он знал эти слова, дома их всегда говорили и дед, и отец. Баюн кивнул.

— А теперь ешьте. Пир-р-роги с яблоками сегодня особенно удались.

Первым взял с блюда пряник, не себе, а Шнырку, котёнок принял его обеими лапками, начал сосредоточенно грызть.

Когда полдник подошёл к концу, Баюн поманил Добрыню лапой. Добрыня пошёл к главному столу, Кот сидел, положив лапы перед собой, смотрел на него жёлтыми глазами.

— Ты знаааал эти слова, — сказал Кот, не спросил, а утвердил.

Добрыня кивнул.

— Дедушка говорит, и отец, каждый раз, перед едой.

— Как зовут твоего деда?

— Ладунец. Велимир Ладунец.

Хвост Баюна сделал едва заметное движение.

— На него похож, — утвердил Баюн, вглядываясь.

— Говорят, очень, — улыбнулся Добрыня.

Баюн издал звук, не то фырканье, не то мурлыканье.

— Я помню его, за этим же столом сидел, такой же, как ты, всё вер-р-ртел головой по сторонам, но когда я говорил эти слова, замир-р-рал. Ветер. А ты Огонь.

Добрыня промолчал, он не очень то понял про Огонь.

— А теперь иди. Твой дед знает, что ты здесь, слова эти он тебе не пр-р-росто так повторял, это ниточка, от Ветра к Огню, от него к тебе, а теперь и от тебя сюда. Хр-р-рани её.

Добрыня кивнул, поклонился, немного неуклюже, как умеют кланяться семилетние, Баюн ответил медленным, едва заметным наклоном головы. Добрыня вернулся на своё место. Потом Баюн встал. В тот же миг всё на столах исчезло, скатерти опустели, будто и не было на них ни пряников, ни пирогов, ни кувшинов с молоком, тишина, которая и без того стояла в трапезной, стала ещё глубже.

Тогда поднялись четверо, Хранители сутей. Они встали со своих мест, среди детей, не отдельно, не на возвышении. Каждый из Хранителей поднял над головой тот знак, детей которого он сейчас заберёт. В верх взметнулись знак Огня, алый, с золотыми искрами. Знак Земли, золотисто-коричневый, как гречишный мёд. Знак Воды, зелёный, текучий, переливающийся, как вода в реке. Знак Воздуха, серебристо-синий, лёгкий, будто облачко. Баюн обвёл взглядом притихших детей.

— Посмотрите на знаки и подойдите к тому Хранителю, чей знак совпадает с вашей печатью.

Дети зашевелились, помощники Хранителей, старшие ученики, пошли между рядами, помогая тем, кто замешкался. Добрыня знал свой знак до последней чёрточки, ему не нужно было доставать свиток, он помнил его с того самого утра, когда сокол опустился на подоконник.

Она стояла у дальнего конца стола, подняв руку, в ладонях её горел, плясал, не обжигая кожи, огненный знак. Ровное, чистое пламя. Знак Огня. Она была… как земля после дождя. Невысокая, ладная, в сарафане цвета смешанного леса: осиновый красный, берёзовый жёлтый, хвойный зелёный. Светлый платок, расшитое очелье. Несколько рядов бус, деревянных, глиняных, янтарных, закрывали грудь. На руках браслеты, один стеклянный, прозрачный. Глаза карие с золотинкой. Тёплые. Она посмотрела на Добрыню, не оценивающе, а так, будто ждала именно его. От этого взгляда у мальчика вдруг потеплело в груди.

— Огоньки, — сказала она негромко, голос её был как тёплая земля, ложился ровно, обволакивал. — Подходите, Земля ждёт.

— Огонь, — сказал Богдан, Добрыня увидел, что он смотрит туда же. — И у тебя тоже.

— Тоже, — сказал Добрыня.

Светозар пошёл с ними, его печать тоже была алой. Когда все шестнадцать Огоньков собрались, Земляница заговорила снова, голос её, мягкий, спокойный, слышали только те, к кому она обращалась.

— Огненные мои, кого на суть Земли определили, поднимайтесь, вещи свои берите, пойдёмте со мной. Терем наш недалече, ножками дойдём, там и обустроимся, и пообедаем. Вставайте, родимые, вставайте, земля ждёт.

Она поправила платок, из-под которого виднелось богато расшитое очелье, обвела всех тёплым взглядом, пошла к выходу, шестнадцать Огоньков, подхватив котомки и сумки, потянулись за ней. Впереди был Терем Земли.

Глава 5 То, что и во сне не снилось. Трапезы

Зёма Славовна вывела их из Главного терема, шестнадцать Огоньков, поправляя котомки и перешёптываясь, потянулись за ней по тропе, что вилась через поляну, укрытую мягким мхом и низким папоротником. Солнце уже перевалило за полдень, светило сквозь кроны, рассыпая по земле золотые пятна, воздух был густым от запаха хвои, смолы и чего-то сладкого, незнакомого, что росло только здесь, в этой Тайге. Вокруг стояли пихты и сосны, огромные, в несколько обхватов, между ними струился туман, тот самый, из снов Добрыни, только теперь он был живым, тёплым, пах не сном, а настоящим лесом. Тропа была мягкой, пружинила под ногами, кто-то из ребят то и дело сбивался с неё, чтобы потрогать мох или поднять шишку, Зёма не торопила, только оглядывалась и улыбалась, бусы её, деревянные, глиняные, янтарные, тихо постукивали при каждом шаге. Где-то высоко в кронах перекликались птицы, один раз Добрыня увидел, как с ветки на ветку перемахнула белка, но не рыжая, не серая, а серебряная, точь-в-точь как в его снах. Он хотел толкнуть Богдана локтем, но Богдан и сам уже смотрел туда же, раскрыв рот.

— Это что, правда серебряная? — прошептал он.

— Правда, — сказал Светозар, шагавший рядом. — У нас тут всё правда.

Поляна кончилась, впереди, вросший в пологий холм, показался терем Земли. Приземистый, с мшистой крышей, маленькими круглыми оконцами, он выглядел не построенным, а выросшим из земли, как гриб после дождя. Вокруг него росли папоротники в рост человека, от стен тянуло теплом и запахом сушёных трав.

— Вот и пришли, — сказала Зёма, останавливаясь у крыльца. — Заходите, родимые, это ваш дом на этот год. Привыкайте.

Шестнадцать Огоньков, притихшие, взволнованные, вошли внутрь.

Они вошли в общую горницу, Добрыня сразу почувствовал: здесь пахнет иначе, чем в Главном тереме. Там пахло деревом и воском, а здесь землёй, травами и чем-то ещё, глубоким, спокойным, как погреб, в котором хранят яблоки на зиму. Стены были сложены из дикого камня и обмазаны глиной, пол устилали тканые половики, коричневые, зелёные, охристые, все земляных тонов. Зёма Славовна остановилась посреди горницы, дождалась, пока все соберутся и утихнут, заговорила, обводя пространство рукой.

— Ну, родимые, вот и пришли. Это терем Земли, на этот год ваш дом. Привыкайте, огоньки вы мои, — тёплая улыбка тронула её губы, — знаю, что вы с сутью Огня, потому здесь и оказались. Каждый год вы будете менять терем: первый год обучаетесь на сути, что следом за вашей идёт, огоньки на Земле, земляне на Воде, водные на Воздухе, воздушные на Огне, так по кругу и идёте. На следующий год вас уже другой терем ждать будет, а пока вы здесь, я вам рада.

Она поправила платок, принялась загибать пальцы, перечисляя.

— Давайте-ка я вам расскажу, как мы тут живём, а потом уже по горенкам разойдётесь. Терем наш не простой: два этажа у нас под землёй, четыре над землёй, да ещё башенки наверху. Мы с вами сейчас на третьем этаже, это первый надземный, горенки на этом этаже свободны каждый год, он всегда для первоклассников. Здесь же, на этаже, и трапезная наша общая, в ней собираются все, кто на сути Земли обучается, все восемь классов, от первого до восьмого, вы вместе с ними. На четвёртом этаже второй и третий классы живут, на пятом четвёртый и пятый, на шестом шестой и седьмой, при нём большая общая горница для шестого, седьмого и восьмого классов, а из той горницы вход в башенки, там всегда восьмиклассники, выпускной наш класс, они завсегда на самом верху сидят, ближе к небу, так заведено.

Она перевела дух, продолжила, показывая вниз.

— Что под нами. Второй этаж полуподвальный, там у нас хозяйство: кухня в одном крыле, а в другом крыле прачечная, моечная, хранилища. Первый этаж глубоко в земле, без окон, о нём пока речи нет, придёт время, узнаете.

Она сделала паузу, оглядела детей, задерживаясь взглядом на каждом.

— Скажу вам ещё вот что. Вы сейчас все вместе, полный класс, так будет три года, а после третьего класса… — она замолчала на мгновение. — Кто-то из вас, может быть, решит, что довольно, что не здесь его путь, и уйдёт, в обычную школу, в обычную жизнь. Это не хорошо и не плохо, это его путь, каждый сам решает. До третьего класса никто никого не отпускает и не отчисляет, учитесь спокойно, а в четвёртом классе продолжают те, кто твёрдо знает: это моё. Но пока об этом рано думать, пока вы здесь, вы мои, земля вам рада.

Она мягко хлопнула в ладоши.

— Ну, а теперь горенки. Вот они, вокруг Горницы: комнаты на четыре человека каждая, выбирайте, кто с кем хочет жить. У вас час: определитесь со спальными местами, оставьте вещи на кроватях или в тумбочках, возвращайтесь сюда, в Горницу. Расскажу-ка я вам кое-что ещё про завтрашний день и про то, кто вас учить будет. Ступайте.

Дети зашевелились, заозирались, кто-то уже подхватил сумку, направился к коридору. Трое мальчишек сразу устремились в одну из горенок, Добрыня, Богдан и Светозар уже знали, что хотят держаться вместе. Четвёртый, невысокий, с соломенными волосами и растерянным взглядом, задержался, оглянулся на Зёму Славовну, та чуть кивнула ему в сторону ушедшей тройки.

— Ступай и ты, Тимофей, они тебя ждут.

Мальчик встрепенулся, откуда она знает его имя?, подхватив вещи, поспешил за остальными.

Они вчетвером вошли в горенку, Добрыня сразу понял: это место само как земля. Стены здесь были не каменные, а деревянные, обшитые тёплыми досками, на них висели пучки сушёных трав, мята, душица, зверобой, от них шёл такой покойный, родной запах, что Добрыня невольно вспомнил бабушкин чердак. Пол устилал толстый тканый половик, у каждой из четырёх кроватей лежал ещё и маленький коврик, мягкий, пушистый, будто мох. Кровати были деревянные, широкие, с резными спинками, на каждой уже лежало одеяло, плотное, стёганое, земляных цветов: где охристое, где тёмно-зелёное, где коричневое. У каждой кровати стояла тумбочка с ящиком, над изголовьем деревянная полка для книг и мелочей. Под потолком, на балке, висели ещё какие-то травы, а в углу, на особой подставке, стоял глиняный горшок с живым цветком, маленьким, с круглыми мясистыми листочками. Окно выходило на лес, сейчас в него лился мягкий послеполуденный свет.

Светозар первым бросил котомку на кровать у окна, Богдан занял соседнюю, Добрыня ту, что была ближе к двери, а Тимофей несмело присел на край последней, у противоположной стены. Кровать под ним скрипнула, он замер.

— Да не бойся ты, — сказал Богдан, оглядываясь. — Она живая. Слышишь, как поёт?

Тимофей прислушался. Кровать и правда будто тихонько вздохнула, умолкла.

— Это дерево дышит, — сказал Светозар, распаковывая вещи. — В тереме Воздуха по-другому, наверное, будет.

— Ты-то откуда знаешь? — спросил Добрыня.

— Не знаю, — Светозар пожал плечами. — Догадываюсь.

Добрыня провёл рукой по стене, она была тёплой. Не от печки, от самой земли, которая дышала где-то внизу, под половицами. Он вдруг понял, что устал, не телом, а всем тем, что случилось за этот бесконечно длинный день. Печь. Волот. Лес. Заряница. Терем. Баюн. А теперь эта горенка, в которой пахло домом.

— Мне нравится, — сказал он вслух.

— Мне тоже, — отозвался Тимофей.

Он уже не выглядел растерянным, просто сидел на своей кровати, разглядывал горшок с цветком.

— А что это за цветок? — спросил он.

— Заячья капустка, — сказал Богдан. — У нас в детдоме на окне такая же росла. Она живучая, её хоть не поливай, всё равно растёт.

— Земля, — сказал Светозар, укладываясь на кровать. — Тут всё земля.

Сам не заметил, как закрыл глаза. Богдан, который только что хотел что-то ответить, вдруг зевнул, свернулся калачиком, затих. Тимофей, всё ещё сидя на краю, уронил голову на подушку, уснул, даже не успев снять сандалии. Добрыня хотел ещё посидеть, подумать, разложить вещи, но одеяло было таким тёплым, подушка такой мягкой, запах трав таким родным, что он тоже закрыл глаза, провалился в сон, глубокий, без сновидений, как в детстве, когда ещё не снился Терем среди пихт.

Час пролетел как одно мгновение. Проснулись они все разом, будто кто-то тихо позвал их по именам, Добрыня, открыв глаза, не сразу понял, где находится. Потом увидел травы под потолком, деревянную стену, Богдана, который сидел на кровати и потягивался, вспомнил. Училище. Земля. Он дома.

— Ну что, — сказал Светозар, спуская ноги на пол. — Пойдём? Там Зёма Славовна обещала рассказать про что-то.

— Пойдём, — сказал Добрыня, они вчетвером вышли в коридор.

Когда они вернулись в горницу, она уже была полна. Весь Терем Земли собрался здесь, от мала до велика, от первоклассников до восьмиклассников. Длинный стол, за которым ещё недавно сидели только они, теперь был занят со всех сторон: старшие ученики сидели вперемешку, переговаривались, смеялись, от их присутствия горница стала не чужой, а жилой, обжитой. Первоклассники расселись там, где им указала Зёма Славовна, с любопытством озирались по сторонам. Добрыня заметил, что старшие не держатся особняком, а сидят тут же, рядом, кто-то из семиклассников уже помогал маленькой девочке с рыжими косичками сесть за стол, две восьмиклассницы о чём-то тихо переговаривались с третьеклассниками.

Тут в трапезную вошли трое, третьеклассники, как потом выяснилось, с чистой белой скатертью в руках. Они расстелили её на столе, разгладили, переглянулись, хлопнули в ладоши, негромко, нараспев, пробормотали что-то, Добрыня не разобрал слов, но почувствовал, как по горнице прошло тепло, будто кто-то открыл печную заслонку. В тот же миг на скатерти возникла еда: глубокие тарелки с дымящимися щами, маленькие горшочки с томлённой в печи картошкой, глиняные миски с соленьями, кувшины с молоком, хлеб, нарезанный огромными душистыми ломтями, большая миска салата из свежих овощей с зеленью. Первоклассники ахнули.

— Скатерть-самобранка, — шёпотом сказал Богдан. — Вот это да.

Зёма Славовна подождала, пока утихнет шум, заговорила, негромко, но отчётливо, так, что слышал каждый. Вся трапезная, все восемь классов, замерли и слушали.

— Ну, огоньки мои, и вы, старшие, — она обвела взглядом стол, — запоминайте. Правило у нас такое же, как и в Главном тереме, вы его уже слышали: до того, как самый старший из находящихся в этой трапезной не скажет напутственного слова, никто к еде не прикасается. Встаём из-за стола только после того, как старший встал. Сегодня старшая я, мы с вами сейчас вместе скажем те самые слова, которые вы уже знаете.

Она обвела взглядом стол, дождалась тишины, произнесла, тепло, спокойно, как дома:

— Благословен будь сей дом и все, кто в нём. И те, кто за столом, и те, кто в пути. Хлеб да соль, мир да лад.

Вся трапезная, все восемь классов, от первоклассников до восьмиклассников, отозвалась нестройным, но дружным хором:

— Хлеб да соль, мир да лад.

Зёма Славовна кивнула, взяла ложку, только тогда все потянулись к еде. Добрыня, уплетая щи и заедая их душистым хлебом, думал, что никогда в жизни ещё так не хотел есть, хотя всего несколько часов назад они полдничали в Главном тереме.

Когда тарелки опустели, Зёма Славовна встала, все тут же поднялись следом. В тот же миг всё на скатерти исчезло вместе с ней самой, будто и не было ни щей, ни картошки, ни хлеба, ни молока. А Зёма Славовна, поправив платок, сказала:

— Ну, вот и пообедали. А теперь я вам расскажу, что вас ждёт завтра, кто вас будет учить.

После обеда Зёма Славовна усадила первоклассников поближе, заговорила, теперь уже не как хозяйка трапезной, а как наставница, вводящая своих учеников в новый мир.

— Ну, огоньки мои, слушайте внимательно. Завтра у вас первый учебный день, я расскажу, что вас ждёт. Уроков будет три. Первый урок раздельный: мальчики идут на твердь, к Тёсу Кремлевичу, будут знакомиться с деревом, учиться резать, строгать, делать болванки для ложек, а девочки в это время идут на нити, к Верее Судимировне, будут шить, прясть, учиться держать иглу и нить. Второй урок глина, лепка, его ведёт Лепослав Челышевич Глиномес, это уже для всех вместе. А после обеда, — она чуть понизила голос, дети невольно подались вперёд, — после обеда вы пойдёте в Дивный Лес.

По горнице пробежал шёпот, Зёма Славовна подождала, пока он утихнет, потом продолжила, глядя на детей серьёзно, без улыбки.

— Дивный Лес не для прогулок, не для игр и уж точно не для того, чтобы ходить туда одному. Вы пойдёте с Волотом, он Хранитель Леса, знает там каждую тропу, каждое дерево, каждого зверя, он покажет вам то, что вы должны знать с самого начала. Лес слышит, лес чует. Если вы пойдёте туда в одиночестве, без старшего, без проводника, он отзовётся на ваши мысли, на ваши страхи, выйдет к вам, выйдет не зайчик, не белочка, не золоторогий олень, а то, чего вы больше всего боитесь, самое страшное, самое опасное, то, что живёт в глубине и ждёт. Справиться с этим в одиночку семилетнему чаровнику не под силу, поэтому в Лес вы ходите только со старшими, только с наставником и только вместе. Поняли?

Первоклассники дружно закивали, кто-то из девочек поёжился, придвинулся ближе к соседке.

— Вот и хорошо, — уже мягче сказала Зёма Славовна. — А теперь ещё кое-что: у меня есть помощник, он будет с вами в тереме, помогать, подсказывать, если что непонятно, если нужна помощь.

Она обернулась, кивнула кому-то в углу горницы. От стены отделился высокий парень, обавник, старшеклассник с русыми волосами и спокойным, внимательным взглядом, подошёл, встал рядом с ней, коротко поклонился.

— Это Ярослав Соколов, восьмиклассник, суть его Земля. Он будет с вами в тереме, если нужна помощь, обращайтесь к нему. А теперь у вас есть время до ужина, гуляйте, знакомьтесь с теремом, осваивайтесь, а вечером все вместе идём в Главный терем на общий ужин.

Зёма Славовна ещё раз обвела всех взглядом, ушла в другое крыло этажа, туда, где находились её классы. Ярослав остался стоять у стены, не успела она скрыться за поворотом, как кто-то из девочек уже потянул его за рукав:

— А почему её так зовут, Зёма Славовна? Это имя такое или нет?

Ярослав улыбнулся, оглядел первоклассников, которые тут же подобрались поближе, предчувствуя интересную историю, и сказал:

— Вообще-то её зовут Земляница Земиславовна Твердислав. Когда она начинала преподавать, почти сто лет назад, совсем ещё юная, только после пединститута, её имя-отчество быстренько сократили, попробуй-ка выговори «Земляница Земиславовна» по сто раз на дню. С тех пор все и зовут её просто Зёма Славовна. А она не обижается, ей нравится.

— Пединститут? — переспросил кто-то из мальчишек. — Это где учителей учат?

— Где обычных учителей учат, — подтвердил Ярослав. — Она сначала там выучилась, а потом уже сюда пришла. Осталась навсегда. Так что вы, чаровники, попали в хорошие руки. Самые лучшие.

Первоклассники зашептались, Добрыня подумал, что Зёма Славовна и правда похожа на очень добрую и внимательную бабушку, но теперь он знал: за этой добротой почти век мудрости. Почему-то от этого стало ещё спокойнее.

Добрыня заметил, что у Ярослава такие же серые глаза, как и у одной из девочек, с которой он подружился в Главном тереме.

— Ты брат Ясны? — спросил он, подходя.

Ярослав кивнул.

— Она у нас тихая, но ты не думай, она всё видит и всё слышит. Это у нас семейное. А уж если заговорит, держись.

Добрыня улыбнулся.

— Я уже понял. Она с нами.

Ярослав внимательно посмотрел на него, вдруг улыбнулся, открыто, по-доброму.

— Ну, значит, всё правильно. Осваивайтесь. Если что, я здесь.

Дети остались в горнице. Старшие классы разбрелись кто куда, Ярослав ушёл к лестнице, в трапезной стало просторно и тихо. Добрыня, Богдан и Светозар сидели в углу, на низкой скамье у стены, переговаривались о завтрашнем дне, когда к ним подошёл старшеклассник. Он был высокий, широкоплечий, с медленными, тяжёлыми движениями, что-то медвежье было в нём, спокойное, сильное, неторопливое. Волосы тёмная медь с глубоким отливом, точь-в-точь как у Богдана. Он не переминался с ноги на ногу, подошёл прямо, встал напротив, посмотрел Богдану в глаза.

— Богдан? — спросил он негромко, но твёрдо. — Найдёныш?

Богдан поднял голову.

— Да. А ты?

— Берендей Ириев. Можно с тобой поговорить? На пару слов.

Богдан переглянулся с Добрыней, тот удивлённо пожал плечём. Богдан встал, они с Берендеем отошли к дальнему окну. Добрыня, Светозар и Тимофей остались сидеть на скамье, смотрели издалека.

Берендей что-то говорил, недолго, скупо, но лицо у него было открытое, спокойное, без тени смущения. Он чуть склонил голову набок, слушая ответ Богдана, Добрыня вдруг заметил: они наклоняют голову совершенно одинаково. Одна и та же манера. Один и тот же поворот. Медные волосы, разрез глаз, линия плеч, будто один человек в разном возрасте. Добрыня почувствовал: что-то происходит. Не просто разговор. Что-то важное, чему пока нет названия. Он не мог бы объяснить словами, но внутри что-то дрогнуло, будто мозаика сложилась, как тогда, в Главном тереме, при первой встрече с друзьями. Только теперь мозаика складывалась не для него, а для Богдана.

Берендей положил руку Богдану на плечо, тяжёлую, спокойную. Потом вдруг провёл ладонью по его волосам, по-отечески, бережно, словно гладил маленького, которого не видел шесть лет.

— Узнал, — сказал он тихо. — Сразу узнал.

Богдан кивнул. Раз. Другой.

— Завтра перед ужином, — сказал Берендей. — У нас и у вас будет свободное время. Я приду. Всю историю расскажу. Всё, что знаю.

— Я приду, — сказал Богдан.

Берендей ещё раз провёл по его волосам, ушёл к лестнице, коротко кивнув остальным. Богдан вернулся на скамью, сел молча. Потом поднял глаза на Добрыню.

— Завтра перед ужином. Он расскажет.

— Ты как? — спросил Добрыня.

— Не знаю, — сказал Богдан. — Хорошо. И страшно. У меня… кажется… есть брат.

Добрыня кивнул. Он уже понял.

Темнело, за окнами сгущались синие сентябрьские сумерки, горница наполнилась мягким золотистым светом, где-то сами собой зажглись светильники. Кто-то из старших крикнул с лестницы: «Эй, чаровники, собирайтесь, скоро ужин!», по горнице пробежало оживление.

— Пойдём, — сказал Берендей, спускаясь по лестнице. — На общий ужин в Главный терем. Там сегодня Великий Волхв будет. Первый раз за год всех собирают.

Добрыня встал, поправил очелье, переглянулся с Богданом. Богдан всё ещё смотрел на Берендея, не подозревая, не догадываясь, а уже зная. Все вместе они вышли из терема Земли в синие сентябрьские сумерки.

Трапезная Главного терема была полна, все восемь классов, от мала до велика, от чаровников до обавников, собрались в этот вечер за четырьмя столами. Никто не указывал, кому где сесть, все смешались, садились кто куда хочет, удивительным образом за каждым столом оказалось почти поровну детей, будто сама трапезная знала, кого куда посадить. Добрыня оказался за одним столом с Богданом, Светозаром, Ясной, Анеей и Светозарой, вся их компания собралась вместе, он впервые за день увидел всех разом. Берендей сидел чуть поодаль, со старшими, но то и дело поглядывал на Богдана.

А во главе, за тем самым местом, где днём сидел Кот Баюн, уже восседал Великий Волхв. Добрыня узнал его сразу, хотя никогда не видел, ни во сне, ни наяву. Высокий, статный, в белой рубахе с обережной вышивкой, с длинной седой бородой и серебристо-пепельными волосами, заплетёнными в косу, он сидел так спокойно, словно находился здесь всегда, только Жар-птица, примостившаяся на спинке его кресла, переливалась в свете светильников, как живое пламя. Когда все расселись и шум утих, Велизар поднялся. В трапезной стало тихо, не как перед грозой, а как перед первым словом древнего сказа. Он обвёл взглядом зал, каждому, от первоклассника до восьмиклассника, показалось, что эти синие глаза на мгновение задержались именно на нём.

— Чада мои, — заговорил Велизар, голос его, глубокий и спокойный, потёк, как медленная река. — Ныне вы здесь. Ныне началось. Вы пришли не для того, чтобы повелевать. Вы пришли, чтобы вспомнить. Вспомнить то, что знали прежде, чем родились: язык ветра в кронах, голос воды в корнях, тепло земли под босой стопою и тот огонь, что горит в сердце, когда стоишь на пороге чуда. Всё то уже в вас. Мы здесь не для того, чтобы вложить это в вас, оно уже в вас. Мы здесь, чтобы помочь вам вспомнить. Ступайте же по этому пути с радостью и благоговением. Слушайте наставников, они говорят не от себя, а от тех, кто говорил до них и будет говорить после. Помните: учёба это трапеза. Как вы принимаете пищу, так принимайте знание. С благодарностью, не торопясь, давая себе труд переварить. Тогда оно станет частью вас, а не просто грузом в голове.