Волчья десятина

Девочка заметила её и замерла с комом снега в руке. Посмотрела с любопытством, как смотрят дети на незнакомую тётку. Потом улыбнулась и помахала рукавичкой.

– Тётенька, вы к деду?

Зоряна не успела ответить. Дверь дома распахнулась, и на крыльцо выбежала молодая женщина в богатом платке, Добромирова жена, торжокская купеческая дочь. Она увидела Зоряну, и лицо её стало белым, как снег под ногами.

– Милава! – крикнула она. – Милава, домой! Сейчас же!

– Мам, я ещё…

– Домой, я сказала!

Она слетела с крыльца, схватила девочку за руку и потащила в дом, почти волоком. Девочка заплакала от обиды. Мальчишки остановились, глядя то на мать, то на Зоряну. Дверь захлопнулась. Через мгновение в окне второго яруса дрогнула занавеска, и Зоряна увидела за ней чьё-то лицо, тяжёлое, с бородой надвое. Лицо смотрело на неё мгновение, а потом занавеска опустилась.

Зоряна стояла у забора и сжимала в руке пустой мешок.

Милава. Седьмая зима. Шубка, крытая алым сукном. В ряду у камня она не стояла, теперь Зоряна была в этом уверена. Белых рубашек было одиннадцать, а не двенадцать. Одиннадцать, и она даже не заметила. Никто не заметил. Или все заметили и промолчали.

Муки она так и не купила.

Через день, вечером, Рогнеда протопила баню.

Зоряна видела, как поднимается над Рогнединым огородом белый пар, как он стелется по снегу и уходит к оврагу. Видела, как Рогнеда выходит к калитке с кувшином и двумя кружками и несёт сторожам. Твердята засмеялся, взял кружку, выпил залпом. Парень из Гончаровых сначала отказывался, но потом тоже выпил. Рогнеда налила ещё. Постояла с ними, что-то говорила, смеялась. Зоряна не слышала, как смеётся Рогнеда, три года. Смех был чужой, ломкий, неумелый, будто Рогнеда разучилась.

Потом Рогнеда ушла, оставив кувшин сторожам.

Зоряна надела всё тёплое, что у неё было. Две рубахи, одну на другую. Шерстяную понёву, крашенную ею же в тёмно-бурый, чтобы не было видно в лесу. Белогоров тулуп, перешитый под неё, длинный, до колен. Валенки, онучи, рукавицы на верёвке через плечо. Платок, а поверх платка – Белогорову шапку. Отцовский нож на пояс, в ножны, которые она сама сшила из старой кожи. Котомку на спину.

Перед тем как выйти, она обошла избу. Потрогала печь, ещё тёплую. Потрогала стол, свои метки на столешнице. Потрогала туесок с перьями.

– Я вернусь, – сказала она вслух. – Мы вернёмся. Досчитаешь.

Она взяла с полки огарок свечи, зажгла его и поставила на окно. Так в Ивнягах делали, когда ждали кого-то с дороги. Пусть горит. Пусть видят.

Потом вышла в сени, отворила заднюю дверь и шагнула в темноту.

Огород был белый, ровный. Луна ещё не взошла, но снег светился сам, тускло, как светится в темноте гнилушка. Зоряна пошла вдоль плетня, пригибаясь, к Рогнединой бане. Баня стояла на задах, низкая, тёмная, только из оконца пробивался красный свет каменки. Пар валил из-под стрехи. Пахло берёзовым веником и мокрым деревом.

У бани её ждала Рогнеда.

Она стояла в одной рубахе, распаренная, красная, с мокрыми волосами, и на морозе от неё шёл пар, как от лошади. В руках она держала свёрток.

– На, – сказала она, сунув свёрток Зоряне. – Возьми. Тут пирог. И мёд. И ещё. Это ей. Ладушке. Если встретишь.

Зоряна развернула край. В свёртке, поверх пирога, лежала маленькая детская рубашонка, вышитая по вороту голубыми цветами.

– Рогнеда…

– Молчи. Возьми и молчи. – Рогнеда схватила её за плечи. – Тропка вон там, вдоль плетня, до выгона. А дальше сама знаешь. Сторожа пьяные, Твердята уже песни поёт. Тебя не хватятся до утра. А утром я скажу, что ты у меня в бане ночевала и ушла на рассвете к Агриппине. Пусть ищут у Агриппины.

– Тебя Радогост…

– Ничего мне Радогост не сделает. Что он мне сделает? Дочку отнимет?

Она засмеялась, и смех был страшный.

– Иди, – сказала она. – Иди, Зоряна. Иди, пока я не передумала и не пошла с тобой.

Зоряна обняла её. Рогнеда была горячая, мокрая, и пахла берёзой, и Зоряна прижималась к ней долго, как прижимаются к печи, уходя на мороз.

Потом отпустила, повернулась и пошла по тропке вдоль плетня.

Она не оборачивалась. Только когда дошла до края огородов, до того места, где начинался выгон, услышала позади, тихо, почти неслышно, как Рогнеда поёт. Ту песню, которую поют, провожая в дорогу: «Ты иди, моя родимая, по белой по дороженьке…»

Зоряна сглотнула и пошла быстрее.

Выгон лежал перед ней пустой, белый, огромный. Волчий камень чернел посередине, и Зоряна шла к нему, проваливаясь в снег, и камень становился всё больше, всё темнее. Она дошла, остановилась, тяжело дыша. Сняла рукавицу и, сама не зная зачем, положила руку в выбоину.

Камень был тёплый.

Она почувствовала, как под ладонью что-то шевельнулось. Слабо, едва-едва, как шевелится под рукой ребёнок в утробе. Как дышит спящий зверь.

– Пусти меня, – прошептала она камню. – Я за ним. Я не платить. Я забрать.

Камень молчал. Но тепло под рукой не уходило, и Зоряна стояла так долго, пока не почувствовала, что рука согрелась до самого локтя.

Тогда она натянула рукавицу и пошла к лесу.

Прямо, как говорил Селиван. Прямо от камня, сколько сможешь.

Глава 6. Опушка

Под деревьями было темно и тихо, и снег здесь лежал иначе.

Зоряна заметила это сразу, едва перешагнула черту, за которой кончался выгон. На выгоне снег был глубокий, рыхлый, она проваливалась в него по колено. А под первыми елями снега почти не было. Тонкий слой, присыпка, как мука на столе, а под ней – хвоя, бурая, сухая, пружинящая под ногами. Ели стояли густо, переплетаясь нижними лапами, и снег оставался на них, наверху, не долетая до земли. Над головой был снежный потолок, и под ним – сумрачная, пахнущая смолой пещера.

Зоряна остановилась и оглянулась.

Выгон был виден сквозь стволы, белый, светлый, и на нём чернел камень. А дальше, совсем маленькие, огни Ивняг. Где-то среди них горела её свеча на окне. Зоряна не могла её различить, но знала, что горит.

Она повернулась и пошла дальше.

Прямо от камня. Так сказал Селиван. Прямо, сколько сможешь. Она старалась идти прямо, но ели не давали. Приходилось обходить стволы, подлезать под лапы, перебираться через упавшие деревья, огромные, покрытые мхом, похожие на спящих зверей. Каждый раз, обойдя очередное препятствие, Зоряна останавливалась и пыталась понять, куда идти дальше. Позади уже не было видно выгона. Только ели, ели, ели, и сумрак между ними, и тишина.

Тишина была особенная. Не пустая, как в зимнем поле, а густая, плотная, словно лес затаил дыхание и слушал её шаги. Ни птицы, ни белки, ни ветра. Только хруст хвои под валенками и её собственное дыхание, тяжёлое, с присвистом.

Зоряна шла и считала шаги. Это помогало. Сто шагов – остановка, оглядеться. Ещё сто. Ещё. На пятой сотне она поняла, что не знает, сколько прошло времени. Свет не менялся, сумрак оставался таким же ровным, серым. Ночь? Утро? Она вышла из Ивняг до полуночи. Значит, ночь. Но в ночном лесу должно быть темно, а здесь было не темно и не светло. Просто серо, как в предрассветный час, когда уже видишь очертания вещей, но ещё не видишь цвета.

На восьмой сотне шагов она увидела первый след.

Это был волчий след, крупный, чёткий, отпечатанный в тонком слое снега между двумя корнями. Четыре пальца, когти, широкая подушка. Рядом – второй, третий. Цепочка уходила влево, к густому ельнику.

А рядом с волчьей цепочкой шла другая. Маленькая. Детская.

Зоряна опустилась на колени.

Следы валенок. Маленьких, детских, с круглым носом. Она знала эти валенки. Она сама их подшивала в листопад, ставила на пятку заплату из старого голенища, и вот она, заплата, отпечаталась в снегу косым рубцом.

Велько.

Она протянула руку и коснулась следа. Снег был холодный, рассыпчатый. След давний, ему было дней семь, не меньше. Края осыпались, а сверху его припорошило свежим снегом. Но след был. Он был здесь. Он шёл здесь, рядом с волками.

Шёл сам. Не волокли, не тащили. Шаги ровные, неторопливые. Один раз, у корня, след сбился, будто мальчик споткнулся, но дальше снова пошёл ровно. А рядом, совсем близко, слева от детских следов, шёл крупный волчий. Тот, белый, подумала Зоряна. Он шёл рядом с ним. Как рядом с хозяином.

Она встала и пошла по следам.

* * *

Радогост узнал утром.

Его разбудила невестка, Добромирова жена. Вбежала в горницу растрёпанная, с белым лицом, и закричала с порога:

– Ушла! Батюшка, ушла она! Красильщица!

Радогост сел на постели. Посмотрел на невестку долгим взглядом, под которым она осеклась и замолчала.

– Не кричи, Беляна, – сказал он ровно. – Детей разбудишь.

– Батюшка, я её вчера у ворот видела, она на Милаву смотрела, я сразу поняла, что она…

– Я знаю, что ты поняла. Иди. Вели Твердяту позвать. И Дорофея.

Беляна ушла. Радогост посидел ещё немного, глядя в окно. Окно выходило на мельницу и на реку, и дальше, за рекой, на лес. Лес стоял чёрный, ровный. Как всегда.

Он оделся неторопливо, умылся, расчесал бороду надвое. Спустился в нижнюю горницу, сел за стол. Велел подать взвару. Когда пришёл Твердята, Радогост уже пил вторую кружку.

Твердята стоял у порога, мял в руках шапку и не поднимал глаз. Рыжая борода его была всклокочена, лицо опухшее, мутное. От него пахло брагой.

– Ну, – сказал Радогост. – Рассказывай.

– Не знаю я, Радогост. Стояли всю ночь, как велено. Не выходила она. Окно светилось, свечку она поставила. Мы думали, сидит.

– Свечку. – Радогост кивнул. – Свечку на окно, чтобы видели. Хорошая баба. Умная. А брагу кто вынес?

Твердята побагровел.

– Рогнеда.

– Рогнеда. – Радогост поставил кружку. – Ладно. Иди домой, проспись. С Рогнедой я сам поговорю.

Твердята не ушёл. Постоял, переминаясь, потом поднял глаза.

– Радогост. А может, и пусть? Пусть идёт. Ну что она там? Сгинет, как Ершова сгинула. Лесу-то что? Лес своё взял.

– Иди, Твердята.

Кузнец ушёл. Радогост остался сидеть, глядя в кружку, где плавали разварившиеся ягоды шиповника.

Дорофей пришёл через час. Вошёл без стука, как входил всегда, остановился у двери, поставил к стене самострел. Не снял шапку. Он единственный в Ивнягах не снимал при Радогосте шапку, и Радогост ему это позволял.

– Сядь, – сказал староста.

– Постою.

– Как хочешь. Знаешь уже?

– Знаю. Вся деревня знает. Гончарова по дворам бегает с самой зари.

– Ну, тем проще. – Радогост вздохнул. – Ты по следу пройдёшь?

Дорофей помолчал.

– По её – пройду, – сказал он. – Она не прячется. Прямо от камня пошла. Я видел с выгона. Валенки бабьи, широкие, шаг короткий. Тулуп Белогоров по снегу волочится. Пройду.

– В лес пройдёшь?

– Зачем тебе?

Радогост откинулся на спинку лавки. Посмотрел на охотника, на его тёмное лицо, на глубокие складки у рта.

– Затем, что она не просто так ушла. Вчера она у моих ворот стояла. На Милаву смотрела. Ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю.

– Ничего ты не понимаешь. – Радогост вдруг стукнул ладонью по столу, и кружка подпрыгнула. Голос его не повысился, но в нём появилась жёсткость, которую Дорофей слышал редко. – Если она там, в лесу, что-нибудь найдёт. Если поймёт что-нибудь, чего понимать не надо. Если вернётся и начнёт говорить. Ты знаешь, что будет?

– Что?

– Сосновка будет. Ты думаешь, Сосновка от того погибла, что ребёнка не отдали? Нет. Сосновка погибла от того, что люди перестали верить. Счёт разрушили. Начали спорить, кто десятый, кто не десятый. Начали прятать. Начали ходить в лес. А когда в лес ходят, лес сердится. И Сухота приходит. – Радогост перевёл дыхание. – Я этот край держу, Дорофей. Я, мой отец, мой дед. Двести лет держим. Без нас, без счёта, без порядка здесь бы давно одни трубы стояли, как в Сосновке. И я не дам одной бабе, у которой горе, всё это разрушить. Не дам.

Дорофей слушал молча.

– Иди за ней, – сказал Радогост. – Найди. Верни. Скажи ей что хочешь. Что мальчонку видел, что он живой, что ему хорошо. Соври. Утешь. Приведи домой. Я её не трону. Будет жить, как жила. Пряжу красить. Замуж выйдет, родит ещё. Забудет.

– А если не пойдёт?

Радогост помолчал. Долго, тяжело.

– Тогда пусть не возвращается, – сказал он тихо. – Никогда. Ты понял меня?

– Понял.

– Лес большой. Мало ли что в нём бывает. Ершова не вернулась. И никто не спрашивал.

Дорофей смотрел на него. Лицо охотника было неподвижно, но что-то в его глазах изменилось. Что-то затвердело, как вода, схваченная первым морозом.

– Ты мне это говоришь, – сказал он медленно, – потому что знаешь, что я в лес ходил.

– Говорю, потому что ты один в Ивнягах в лес ходишь и возвращаешься. Только ты. Двадцать лет ходишь, за белкой, за куницей. Опушкой, я знаю, не вглубь. Но ходишь. И серые тебя не трогают. Почему, Дорофей? Ты никогда не говорил.

– Не спрашивал никто.

– Я спрашиваю.

Дорофей не ответил. Подошёл к стене, взял самострел. Проверил тетиву. Закинул на плечо.

– Найду, – сказал он. – Верну, если пойдёт.

– А если не пойдёт?

– Тогда решу.

– Не ты решаешь.

– В лесу – я.

Он вышел. Радогост остался сидеть, глядя на закрывшуюся дверь. Потом встал, поднялся в верхнюю горницу, где спала Милава. Девочка лежала на широкой постели, разметавшись, с толстой косой на подушке. Дышала ровно, тихо.

Радогост постоял над ней, глядя на неё сверху. Потом наклонился и поправил одеяло.

– Спи, – сказал он. – Спи, ягодка. Дед стережёт.

* * *

Дорофей не пошёл сразу к лесу. Сначала он зашёл к Рогнеде.

Рогнеда стояла во дворе и колола дрова. Колола зло, с размаху, и полено разлеталось надвое с одного удара, щепки брызгали в снег. Увидев Дорофея у калитки, она не остановилась. Поставила новое полено, замахнулась.

– Пришёл? – спросила она, не оборачиваясь. – Ну, бей. Или Радогост тебе велел меня к нему привести? Так я сама дойду.

– Не велел.

Топор опустился. Полено раскололось.

– Тогда чего надо?

– Когда она ушла?

– Не знаю.

– Рогнеда.

Она обернулась. Лицо у неё было красное, мокрое от пота, и на щеке – полоса сажи.

– До полуночи, – сказала она. – Ты за ней пойдёшь?

– Пойду.

– Вернёшь?

– Если пойдёт.

– Не пойдёт, – сказала Рогнеда. – Ты её не знаешь. Она не пойдёт. – Она подошла к калитке вплотную, с топором в руке, и Дорофей не отступил. – Слушай меня, охотник. Ты в ту ночь меня держал. Три года назад. Ты помнишь? Ты меня за плечи держал, пока Ладушка уходила. И говорил мне: смотри, она на тебя смотрит. Ты всем так говоришь?

Дорофей молчал.

– Если ты её тронешь, – сказала Рогнеда, – если ты ей там что-нибудь сделаешь, по Радогостову слову, я узнаю. Не знаю как, но узнаю. И тогда я тебе этим топором голову разобью. Слышишь? Мне терять нечего.

– Слышу, – сказал Дорофей. И, помолчав, добавил: – Я всем так говорю. Потому что это правда. Они всегда смотрят.

Он пошёл прочь. Рогнеда стояла у калитки с топором и смотрела ему вслед.

Он вышел на выгон. Снег здесь был истоптан Ночью Десятины, но поверх старых следов, ровной цепочкой, шли новые. Бабьи валенки, широкие, шаг короткий, но твёрдый. Прямо от огородов к камню. У камня следы потоптались, будто человек стоял тут долго. Дорофей присел, посмотрел. Отпечаток коленей нет. Не молилась. Стояла. Он поднял глаза на выбоину в боку камня и увидел на её краю тонкую рыжую полоску. Ольховая краска. Она клала руку.

Дорофей выпрямился и долго смотрел на лес.

– Не тронь её, – сказал кто-то у него за спиной.

Он обернулся. Селиван стоял шагах в десяти, опираясь на свою палку, и снег вокруг него был не истоптан, будто десятник просто вырос из него, как камень.

– Ты-то что здесь делаешь, дед?

– Смотрю. Я каждое утро смотрю. – Селиван подошёл ближе. Палка его оставляла в снегу круглые ямки. – Он тебя послал. Я знаю, что он тебе сказал. Он отцу моему то же говорил, когда Ершова ушла. Только отец не пошёл. А ты пойдёшь.

– Пойду.

– Не тронь её, Дорофей.

– А тебе что за дело?

Селиван долго молчал. Потом поднял палку и положил ладонь на одну из зарубок, высоко, почти под самым верхом. Глубокую, обведённую кругом.

– Это твоя, – сказал он. – Помнишь?

Лицо у Дорофея дёрнулось, как от удара.

– Помню, – сказал он хрипло.

– Вот и мне есть дело, – прошелестел Селиван. – Иди. И помни.

Он повернулся и пошёл к деревне, и Дорофей стоял у камня, пока старик не скрылся за плетнями. Потом закинул самострел за плечо и шагнул под ели.

* * *

Детские следы шли через ельник, потом через неширокую поляну, засыпанную снегом, где Зоряна снова проваливалась по колено, потом снова под ели. Волчьи следы шли рядом. Иногда отходили в сторону, кружили, возвращались. Будто волки отбегали проверить что-то и снова возвращались к мальчику.

Потом следы вышли к ручью.

Ручей был узкий, но быстрый, не замёрзший, и вода в нём была чёрная, гладкая, с белыми бурунами на камнях. От воды шёл пар. Детские следы подошли к самому краю, постояли, судя по тому, как вытоптан снег. А потом пропали.

Зоряна обошла всё вокруг. Вверх по течению, вниз. На другом берегу снег лежал нетронутый. Ни детских следов, ни волчьих.

Перенесли, поняла она. Волк взял его и перенёс через воду. Или Велько сел ему на спину. Или… Она не знала. Но следы обрывались здесь.

Она посмотрела на ручей. Шириной в три шага. Глубина непонятная, вода чёрная, дна не видно. Пар поднимается, значит, тёплая. Или кажется тёплой, потому что вокруг мороз.

«Не переходи бегущую воду ночью», – вспомнила она. Бабка говорила. Бегущая вода ночью уносит память. Перейдёшь – и забудешь, откуда пришла. Сказки. Но сейчас ночь или не ночь? Здесь, под елями, она не могла понять.

Она стояла у ручья и не знала, что делать.

Потом сняла котомку, села на корень и достала хлеб. Отломила кусок, стала жевать. Хлеб был сухой, безвкусный, но она жевала, потому что знала: надо есть. Надо есть и надо думать. Она не помнила, когда ела в последний раз. Рогнедины щи. Это было вчера? Позавчера?

Пока жевала, смотрела на воду. Чёрная гладь, белые буруны. А под гладью – что-то двигалось. Тени. Длинные, тёмные, как рыбы, но не рыбы. Они проплывали медленно, мимо, вниз по течению, и Зоряне казалось, что у них есть лица.

Она перестала жевать.

Тени проплывали одна за другой. Десять. Двадцать. Она не могла сосчитать. И одна из них, проплывая мимо, вдруг повернулась к ней. Зоряна увидела лицо – бледное, размытое, с открытым ртом, без глаз. Детское лицо.

Она вскочила, отступила от воды. Хлеб выпал у неё из рук и покатился к ручью. Упал в воду и исчез, мгновенно, будто его кто-то схватил.

Тени пропали.

Вода снова стала просто водой: чёрной, гладкой, с белыми бурунами. Где-то на перекате тихо позванивал лёд, наросший на камнях. Зоряна смотрела на неё и думала о Сосновке, о людях, которые пили и не могли напиться. Думала о том, что вода в лесу – не та вода, что в колодце. Что здесь у всего есть второе дно, как у истинного имени есть мирское, а у мирского – истинное. Ей вдруг стало ясно, что весь этот лес – как отвар в котле: сверху мутный, ничего не видно, а опусти в него пряжу, и узнаешь, какого он цвета. Только опускать придётся себя.

Зоряна стояла, тяжело дыша, и сердце колотилось у неё в горле. Потом медленно, очень медленно, подняла котомку, закинула на плечо. Отошла от ручья на десяток шагов. Нашла место между двумя большими елями, где корни образовывали что-то вроде гнезда, укрытого от ветра.

Вытащила мешочек с солью.

Соль сыпалась из её пальцев белой ниткой, и Зоряна вела круг. Вокруг корней, вокруг гнезда, вокруг котомки. Медленно, не торопясь, следя, чтобы не было разрывов. Бабка говорила: если в круге разрыв, хоть с волосок, – как нет его. Круг вышел неровный, кривой, но целый. Зоряна проверила дважды, ползая на коленях по хвое.

Потом залезла в гнездо, завернулась в тулуп, подтянула колени к груди.

Шапка Велько лежала у неё за пазухой, тёплая. Она достала её, прижала к лицу. Пахло слабо. Почти не пахло. Но она держала шапку у лица и дышала ею, вдох за вдохом.

– Я нашла твои следы, – прошептала она. – Ты слышишь? Нашла. Ты шёл с ними сам. Ты не боялся. Ты молодец. Ты молодец, ягодка.

Лес молчал.

– Я завтра найду, куда тебя перенесли. Слышишь? Ты подожди меня. Чуть-чуть подожди.

Где-то далеко, за ручьём, в глубине леса, хрустнула ветка.

Зоряна замолчала.

Хруст повторился. Ближе. Потом ещё. Кто-то шёл к ручью с той стороны. Шёл медленно, тяжело, проламываясь сквозь подлесок. Зоряна сжалась в своём гнезде и нащупала рукоять ножа.

Шаги дошли до ручья и остановились.

Тишина. Долгая, бесконечная. Зоряна не дышала.

А потом с той стороны воды донёсся голос.

– Зорюшка, – сказал голос. – Зорюшка, ты здесь?

Это был голос её матери.

Глава 7. Голоса

– Зорюшка, – повторил голос. – Доченька. Ты здесь, я знаю. Я тебя слышу.

Зоряна сидела в своём гнезде между корнями и не дышала.

Голос был материн. Не похожий, не такой же – материн. Она узнала бы его из тысячи. Чуть хрипловатый, низкий для женщины, с придыханием на «ш», которое мать унесла с собой из Заречья, где родилась. Так мать звала её с огорода к ужину. Так будила по утрам, когда надо было идти за водой. «Зорюшка, вставай, солнышко встало, и ты вставай». Двадцать лет Зоряна не слышала этого голоса. Двадцать лет и чуть меньше – с тех пор, как мать замолчала после Люта и уже не заговорила до самой смерти.

– Ты озябла, доченька, – сказал голос. – Я слышу, как ты дрожишь. Иди ко мне. У меня тут огонёк. Тут тепло. Иди, я тебя укрою.

Зоряна закрыла глаза.

Не оборачивайся на чужой голос. Не отвечай. Не называй себя.

Она не знала, откуда взялись эти правила. Никто не учил её им нарочно. Они сами были в ней, как в каждом, кто рос в Ивнягах, – в бабкиных сказках, в присказках, в том, как мать одёргивала её в детстве, когда она, заигравшись у опушки, откликалась на чей-то зов. «Не тебя зовут. Тебя по имени зовут, только когда я зову. А я тебя оттуда не зову никогда».

Никогда.

Мать говорила это строго, но потом всегда обнимала, и Зоряна помнила тепло её рук, запах печёного хлеба и луковой шелухи, которой мать красила яйца к весеннему празднику. Это был единственный цвет, который мать умела делать: рыжевато-бурый, тёплый, как её ладони. Всем остальным цветам Зоряна научилась сама, потом, из бабкиных обрывков и собственных ошибок. Но луковую шелуху она любила до сих пор, и до сих пор, опуская её в кипяток, слышала: «Зорюшка, не обожгись».

– Зорюшка.

Голос был ближе. Прямо за ручьём, у самой воды.

– Зорюшка, ты на меня сердишься? Я знаю. Ты думаешь, я тебя бросила. Замолчала, легла, ушла. А я не бросала, доченька. Я пошла за ним. За Лютиком. Я его нашла. Он тут, со мной. Хочешь его увидеть? Он большой стал. Красивый. Он тебя помнит. Он про тебя спрашивает.

Зоряна прикусила губу так, что почувствовала вкус крови.

Это не мать. Мать лежит на ивняжском погосте, под берёзой, Зоряна сама ставила ей крест, сама каждую весну красила его охрой, чтобы не серел. Мать не уходила в лес. Мать просто легла однажды и не встала, и в избе после этого стало так тихо, что пятилетняя… нет, семилетняя Зоряна два дня не решалась никого позвать.

Это не мать.

– И Велько тут, – сказал голос. – Внучок мой. Я его в первый раз вижу. Какой хороший. На тебя похож. Глаза твои. Он плачет, Зорюшка. Он мамку зовёт. Иди к нам. Мы ждём.

И тогда она услышала другой голос.

Тонкий, детский, захлёбывающийся.

– Мама! Мама, ты где? Мама, мне страшно! Мама!

Зоряна вскочила.

Она не успела подумать, не успела вспомнить ни одного правила. Тело само рванулось к ручью, к голосу, к сыну. Она уже наполовину выбралась из гнезда, уже занесла ногу над соляной чертой, когда что-то её остановило.

Запах.

С той стороны ручья пахло. Не дымом, не корой, не молоком. Пахло сухой травой. Летним полднем, когда солнце печёт так, что трава на покосе выгорает до белизны и шуршит под ногами, ломкая, мёртвая. Запах был такой сильный, что у неё запершило в горле, и губы вдруг стали шершавыми, как береста.

Сосновка, подумала она. Серый бурьян между печными трубами.

Она замерла, стоя на одном колене, с поднятой над солью ногой. Медленно, очень медленно опустила ногу обратно. Внутрь круга.

– Мама! – кричал детский голос. – Мама, почему ты не идёшь? Мама, мне холодно! Мама!

– Ты меня не так зовёшь, – прошептала Зоряна.

Голос замолчал.

Она сказала это едва слышно, себе, а не тому, кто за ручьём, но он услышал. Наступила тишина, долгая, звенящая. Зоряна стояла на коленях внутри соляного круга и смотрела в темноту за ручьём, туда, где ничего не было видно.

– Он меня зовёт «мам», – сказала она громче. – Не «мама». «Мам». Коротко. Всегда так звал. С тех пор как говорить начал. А ты не знаешь. Ты не он.