Волчья десятина

За ручьём кто-то вздохнул.

Это был не человеческий вздох. Это был шелест. Будто ветер прошёлся по огромному полю сухой травы, и стебли зашуршали все разом, от края до края. Шелест прокатился над ручьём, над её кругом, над елями, и Зоряна почувствовала, как пересыхает у неё во рту, как трескается кожа на губах, как глаза начинает щипать, будто в них насыпали пыли.

Она зажмурилась и схватилась за шапку Велько у себя за пазухой.

Шелест стих.

Когда она открыла глаза, за ручьём ничего не было. Ни голоса, ни шагов, ни шороха. Вода текла, чёрная, гладкая, позванивая на перекате. Ели стояли неподвижно. И только на снегу у самой кромки воды, на той стороне, темнело пятно. Зоряна вгляделась. Пятно было серое, неровное, как выгоревшая на солнце трава. Посреди белого снега.

Она сидела, сжимая шапку, и её трясло. Мелко, неостановимо, всем телом. Зубы стучали. Она пыталась успокоиться, дышать глубоко, как учила Агриппина рожениц, но дыхание срывалось.

Она заплакала.

Не так, как плакала у камня, криком. А тихо, безнадёжно, как плачут дети, которые потерялись и уже не надеются, что их найдут. Плакала долго, уткнувшись лицом в колени, и слёзы на морозе тут же стыли на щеках.

А потом, когда слёзы кончились, она услышала вой.

Далеко, очень далеко, где-то в глубине леса. Один голос. Низкий, долгий, тоскливый. Тот самый, что она слышала ночью из окна, в ночь перед сходом. Он поднялся, повис над лесом, и опал. И снова. И снова.

А потом к нему присоединился другой. Тонкий, неумелый, срывающийся, как голос мальчишки, который только учится петь.

Зоряна подняла голову.

Второй голос сорвался, захлебнулся, замолчал. Первый продолжал, ровно, терпеливо, и через мгновение второй попробовал снова. Опять неумело, опять сбиваясь. Но держался дольше.

Она слушала, и что-то внутри у неё, что было сжато в кулак с самого схода, медленно-медленно разжималось.

Это не был голос Велько. Это не мог быть его голос. Это был волк, молодой волк, переярок, который учится выть со старшими. Но она слушала, и ей казалось, что в этом неумелом вое она слышит что-то знакомое. Не голос. Не звук. Что-то вроде того, как Велько напевал себе под нос, когда считал перья. Без слов, без мотива. Просто тянул одну ноту, пока не кончалось дыхание.

Вой оборвался.

Зоряна сидела, вслушиваясь, но больше ничего не было. Только ручей.

Она не спала до утра. Если это было утро. Сумрак под елями не стал ни светлее, ни темнее. Но в какой-то момент она почувствовала, что ночь кончилась. Не увидела – почувствовала, как чувствует пряха, что нитка скручена довольно и пора наматывать. Воздух изменился. Стал легче, прозрачнее. И откуда-то сверху, сквозь еловый потолок, донёсся первый птичий голос. Резкий, скрипучий. Кедровка.

Зоряна вылезла из гнезда. Ноги затекли, не держали. Она постояла, держась за ствол, пока кровь не вернулась в ступни, жгучими иголками.

Потом подошла к ручью.

Серое пятно на том берегу никуда не делось. При дневном свете, если это был дневной свет, оно было видно отчётливо: круг шагов в пять шириной, где снег стал серым и рыхлым, как зола. Посреди пятна торчали из снега несколько стебельков. Сухая трава. Белая, ломкая, мёртвая. Посреди зимы.

Зоряна смотрела на неё долго. Потом перевела взгляд на ручей.

Днём вода казалась обычной. Тёмной, но прозрачной у берега, так что видно было камни на дне, обросшие бурыми водорослями. Никаких теней. Никаких лиц. Глубина – по колено, может, чуть больше.

Она могла бы перейти вброд. Снять валенки, онучи, перейти по камням, и на том берегу обуться снова. Вода ледяная, но три шага – это недолго. Можно вытерпеть.

Но там, на той стороне, было серое пятно. Там, где ночью стоял тот, кто звал её материным голосом.

Зоряна пошла вдоль ручья вверх по течению.

Она шла долго, может, час, может, больше. Ручей петлял между елями, то сужаясь, то разливаясь в маленькие тёмные заводи. Один раз она увидела в заводи рыбу – обычную, серую, с красными плавниками. Рыба стояла неподвижно, против течения, и не уплыла, когда Зоряна наклонилась над водой. Смотрела на неё круглым глазом. Потом медленно повернулась и ушла в глубину.

Наконец Зоряна нашла то, что искала: упавшую ель, перекинутую через ручей. Огромную, толстую, обросшую мхом, с обломанными сучьями. Комель её лежал на этом берегу, вершина – на том. Ствол был широкий, в два обхвата. По нему можно было пройти.

Зоряна залезла на ствол и пошла, раскинув руки для равновесия. Мох под валенками был скользкий, мокрый. Под ней чернела вода. Она старалась не смотреть вниз. Считала шаги. Пять. Шесть. Семь.

На середине ствола она остановилась.

Внизу, в воде, прямо под ней, лежал камень. Плоский, широкий. А на камне, придавленное течением, но не унесённое, лежало что-то светлое.

Она присела, вцепившись в сук, и вгляделась.

Тряпица. Обычная холщовая тряпица, в какую заворачивают хлеб. Край её трепетал в воде, как рыбий плавник. И на краю, вышитый красной ниткой, виднелся крохотный узор: ромб в ромбе, а по краям – птичьи лапки.

Она сама вышила этот узор. На тряпице, в которую завернула Велько пирог с черёмухой.

Зоряна сидела на стволе над водой и смотрела на тряпицу. Пирога в ней не было. Тряпица была пустая, развёрнутая, и течение медленно колыхало её туда-сюда.

Он съел пирог. Или отдал волкам. Или выронил. А тряпицу бросил в воду. Нечаянно? Нарочно?

«Тебя по краске найду», – сказала она ему. По рукам, по запаху коры.

Может, он понял. Может, он, умный, считающий, серьёзный мальчик, понял, что мать пойдёт за ним, и оставил ей знак. Бросил тряпицу с вышивкой там, где она пойдёт. На переправе. Там, где волки перенесли его через воду.

Или просто выронил.

Зоряна не знала. Но тряпица лежала на камне, и была с её вышивкой, и это значило, что Велько был здесь. Что он шёл по этому стволу или его несли над этим стволом. Что она на верном пути.

Достать тряпицу она не могла. Вода была слишком глубоко под стволом, и лезть в неё – значило упасть. Она посидела ещё немного, глядя на красные лапки, трепещущие в течении. Потом встала и пошла дальше.

На том берегу снег лежал ровно, и следов не было никаких. Но Зоряна теперь знала, куда идти. Волки шли от ручья. А раз переправились здесь, значит, их тропа идёт отсюда. Она опустилась на колени и стала искать.

Нашла через сотню шагов. Под низкой елью, где снег почти не долетал до земли, на бурой хвое – волчий след. Один. Потом ещё. А рядом – отпечаток детского валенка с косым рубцом заплаты на пятке.

Зоряна прижала ладонь к следу и закрыла глаза.

– Иду, – прошептала она. – Иду, ягодка.

Следы вели вглубь, и лес менялся.

Ели становились выше и старше. Стволы их уже нельзя было обхватить и вдвоём, кора на них была серая, растрескавшаяся, в глубоких бороздах, где жили мхи и лишайники, бледно-зелёные, как старая медь. Нижних ветвей не было вовсе – только высоко над головой, на высоте трёх, четырёх изб, начинались лапы, и там, наверху, лежал снег. А здесь, внизу, было просторно, как в огромной тёмной горнице, где колонны подпирают свод.

Иногда между колоннами попадались другие деревья. Берёза, белая, тонкая, неуместная здесь, как девочка в праздничной рубашке среди стариков. Рябина с несколькими уцелевшими гроздьями, налитыми, тёмно-красными, будто их только что сорвали с летнего куста. Зоряна остановилась под рябиной. Ягоды висели низко, прямо перед её лицом. Она не ела с утра, если это было утро, и сухари в котомке казались ей сейчас камнями. А ягоды пахли – терпко, свежо, морозно.

Не ешь, что дал лес.

Она отвела взгляд и пошла дальше. Через десяток шагов оглянулась. Рябины не было. На том месте, где она стояла, темнел только старый ольховый пень, весь в бурых наростах трутовика.

Зоряна отвернулась и больше не оглядывалась.

Потом она вышла к дереву.

Это был дуб. Огромный, древний, одинокий посреди ельника, с толстым, как печь, стволом и раскидистыми голыми ветвями. Снега на нём не было, ни крупинки. И весь он, от нижних ветвей до тех, до которых можно было дотянуться рукой, был увешан.

Сначала Зоряна не поняла, чем. Подумала: тряпки. Лоскуты, ленточки, верёвочки, как вешают на священные деревья у родников, загадывая желание. Подошла ближе.

Это были ленты. Детские ленты, какими плетут косички. И пояски, тонкие, плетёные, какие носят дети. И нитки с бусинами. И маленькие обереги на шнурках, деревянные, костяные, глиняные. И варежка. И ещё одна варежка, другая, крошечная, на совсем маленькую руку. И бубенчик на ремешке. И деревянная ложка, обгрызенная по краю. Сотни. Может быть, тысяча. Одни висели давно, так давно, что выцвели до серого, истлели, превратились в лохмотья, которые колыхались на ветках, как паутина. Другие были новее, ярче. А несколько, на нижней ветке, у самого ствола, были совсем свежие.

Зоряна подошла к нижней ветке.

Голубая лента с вышитыми цветочками. Такие цветочки вышивала Рогнеда. Зоряна узнала бы её стежок где угодно. Голубая лента висела на нижней ветке, выцветшая, но ещё целая, и рядом с ней – ещё одна, белая, совсем новая.

А рядом с белой лентой, привязанная за тонкую ниточку, висела маленькая ольховая свистулька в виде птички с раскрытым клювом.

Зоряна стояла и смотрела на неё, и губы у неё задрожали.

Она протянула руку и коснулась свистульки. Дерево было холодным. Ниточка, на которой она висела, была суровая, серая. Это была нитка из её же клубка, из тех, что лежали на полке у печи. Велько, должно быть, взял её тайком. Чтобы привязать. Он знал, что придётся привязать?

Нет. Не мог он знать. Просто взял нитку, как берут дети всё, что плохо лежит.

Тогда кто ему сказал?

Она стояла под дубом, держа в пальцах свистульку, и вдруг поняла, что это за дерево. Отданные дети оставляли здесь своё. Последнее, что у них было от дома. Каждый. Двести лет. Голубая лента Ладушки. Свистулька Велько. Где-то здесь, среди серых лохмотьев на верхних ветках, висело, наверное, что-то и от Люта. И от брата Радогоста – деревянный конь.

Зоряна подняла глаза и стала искать. Ветки уходили вверх, ряд за рядом, и всё на них было серым, истлевшим, неразличимым. Коня она не увидела. Ничего, что могло бы принадлежать её брату, она не узнала бы.

Она не стала снимать свистульку. Сама не знала почему. Казалось неправильным – как разрывать чужую могилу. Велько привязал её сам. Пусть висит.

Но прежде чем уйти, она достала из котомки моток красной нити, отрезала ножом длинный конец и привязала его к той же ветке, рядом со свистулькой. Красная нить повисла, трепеща на сквозняке, единственное яркое пятно на всём дереве.

– Это я, – сказала она тихо. – Я здесь была. Я иду за тобой.

Детские следы и волчьи уходили от дуба дальше, к северу, если здесь был север. Зоряна пошла по ним.

Позади неё, далеко, со стороны ручья, хрустнула ветка.

Она обернулась, но ничего не увидела. Ели, сумрак, тишина. Наверное, снег сорвался с лапы. Наверное, белка. Она отвернулась и пошла дальше по следам.

А далеко позади, укрытый за стволом старой ели, стоял человек в волчьем треухе и смотрел ей вслед. Он видел, как она переходила по стволу, как сидела над водой, как нашла след. Видел серое пятно у ручья и обошёл его стороной, по широкой дуге, не приближаясь. Видел соляной круг у корней, где она провела ночь, – целый, без единого разрыва. Видел, как она стояла под дубом.

– Ишь ты, – сказал Дорофей тихо, сам себе. – Не обернулась.

Он постоял ещё, подумал. Потом подошёл к дубу, долго смотрел на красную нитку, трепетавшую рядом со свистулькой, которую сам вырезал. Протянул руку, будто хотел коснуться, и опустил. И пошёл за ней.

Глава 8. Ведьмина гать

К исходу второго дня Зоряна поняла, что голод в лесу – не то, что голод дома.

Дома голод был простой. Сосало под ложечкой, кружилась голова, хотелось лечь. Она знала этот голод: в год, когда умер Белогор, они с Велько всю весну ели толокно на воде и крапивные щи, и она отдавала сыну свою долю, а сама жевала берёзовую кору, чтобы обмануть живот. Голод был противный, но понятный. Его можно было перетерпеть.

Здесь голод был другой. Он не сосал под ложечкой. Он шептал.

Сначала тихо, где-то на краю мысли, как шепчет вода в желобе. Потом громче. «Вот брусника под снегом, видишь? Красная. Сладкая. Одну. Одну ягодку. Кто узнает». И Зоряна видела бруснику – россыпь тёмно-красных ягод на зелёных кустиках, прямо у тропы, там, где снег стаял от чего-то тёплого. Она отводила глаза, и через десяток шагов брусники уже не было. Только мох, серый, и под ним что-то белое, похожее на кости мелкого зверька.

«Вот гриб, – шептал голод. – Белый, крепкий, как летом. Ты же знаешь грибы, ты не отравишься». И она видела гриб, крепкий, коричневый, с толстой ножкой, прямо из-под корня ели. Зимой. Посреди снега.

Она не останавливалась.

Сухари в котомке кончались. Она взяла их на неделю, но в лесу ела больше, чем рассчитывала, потому что от холода и ходьбы сил уходило вдвое. Сало она берегла. Мешочек толокна разводила снеговой водой в медном котелке, на крохотном костерке из сухих еловых веточек, и пила, обжигаясь. Толокно было безвкусное, серое, но настоящее. Из дома. Голод его не трогал.

Следы вели дальше. Иногда она теряла их, особенно на открытых местах, где снег был глубокий и ветер замёл всё, что было неделю назад. Тогда она ходила кругами, всё шире и шире, пока не находила снова: отпечаток когтистой лапы на насте, клок серой шерсти на сучке, детский след, вдавленный в мох под ёлкой. Каждый раз, найдя, она останавливалась и касалась следа рукой. Это стало у неё вроде обряда. Прикоснуться. Сказать про себя: иду. И идти дальше.

Ночью она снова спала в соляном круге. Соли оставалось меньше половины мешочка. Голоса в эту ночь не приходили. Но всю ночь кто-то ходил вокруг круга – неслышно, только снег поскрипывал, медленно, размеренно, будто кто-то тяжёлый обходил её дозором. Раз, другой, третий. Она не спала и считала круги. Насчитала тридцать семь. Потом сбилась.

Утром, если это было утро, вокруг соляной черты обнаружилась тропка. Утоптанная, плотная, широкая. А на тропке – ни одного следа. Будто ходил кто-то без ног.

Зоряна посмотрела на неё, собрала котомку и пошла дальше, не оглядываясь.

К полудню лес начал редеть.

Сначала стало светлее. Ели расступались, между ними появлялись прогалины, заросшие низкорослым березняком, корявым, кривым, с чёрными наростами на стволах. Потом под ногами захлюпало. Снег стал мокрым, серым, тяжёлым, налипал на валенки. Под ним проступала вода, чёрная, с ржавым отливом, пахнущая гнилью и железом.

Болото.

Зоряна остановилась на краю. Перед ней, насколько хватало глаз, тянулась равнина. Белая, плоская, с редкими кочками, на которых торчали из снега пучки жёлтой осоки. Кое-где стояли деревца – сухие, мёртвые сосенки, высотой в человеческий рост, с голыми, растопыренными, как пальцы, ветками. Над равниной висел туман. Низкий, плотный, молочный. Он лежал на болоте, как одеяло на постели, и под ним ничего не было видно.

Ведьмина гать. Она узнала её. Не видела никогда, только слышала. Рогнеда ходила сюда по грибы, в молодости, по краю, по опушке. Говорила, что у края болота растут белые, огромные, по ведру с одного места. Но вглубь никто не ходил. Говорили, что болото тянется до самой Сухой пади, и что в старину через него была проложена гать – дорога из брёвен, по которой основатели вели свои обозы. Говорили, что гать давно сгнила и ушла под воду. Говорили, что тот, кто ступит на неё, уже не выйдет.

Следы вели на болото.

Детские и волчьи, рядом. Они уходили по краю, по твёрдому, потом поворачивали прямо в туман. И там, где поворачивали, Зоряна увидела под снегом бревно. Тёмное, почерневшее, скользкое, наполовину ушедшее в воду. За ним – другое. Третье. Гать. Она всё ещё была.

Зоряна постояла, глядя в туман.

Волк пройдёт, подумала она. Волк лёгкий, у него четыре лапы, он чует, куда ступить. Ребёнок пройдёт, он лёгкий. Если волк ведёт. А она – взрослая баба в тулупе и с котомкой.

Она сняла котомку, развязала, вынула всё, без чего можно обойтись. Медный котелок оставила, хотя он был тяжёлый. Запасные онучи бросила. Сало переложила за пазуху, к шапке Велько. Нож на поясе. Соль за пазухой. Моток красной нити – в карман передника, рядом с дощечкой. Остальное – в котомку, котомку за спину, и затянуть лямки потуже.

Потом нашла сухую берёзку, срубила ножом, обломала ветки. Получилась жердь, длиной в два её роста. Бабка говорила: по болоту без жерди не ходи. Провалишься – жердь поперёк положишь, и она тебя удержит.

Зоряна взяла жердь обеими руками и ступила на первое бревно.

Оно качнулось, но выдержало. Под ним хлюпнула вода. Она ступила на второе. Третье. Брёвна шли не ровно, а вкривь, где-то два рядом, где-то одно, и между ними зияли провалы, заполненные чёрной водой со льдинками по краям. Зоряна проверяла каждое бревно жердью, прежде чем наступить. Иногда жердь уходила в воду, не встретив опоры, и тогда она искала другое место, правее, левее.

Детских следов на брёвнах не было. Снег на них лежал нетронутый. Но Зоряна знала, что они шли здесь.

Туман сомкнулся за её спиной через сотню шагов.

Стало тихо. Совсем. Даже вода под брёвнами перестала хлюпать, будто прислушиваясь. Туман был такой плотный, что Зоряна не видела своих ног. Видела только жердь, до половины, и бревно перед собой, на шаг вперёд. Остальное было белым, мягким, влажным. Туман лип к лицу, оседал каплями на ресницах. Пах прелью и чем-то сладковатым, тошным.

Она шла и считала шаги.

На двухсотом шаге ей показалось, что кто-то идёт рядом.

Справа, в тумане, параллельно гати. Не по брёвнам, а прямо по болоту, по воде. Шагов не было слышно. Был только плеск, мягкий, ритмичный, в такт её собственным шагам. Шаг – плеск. Шаг – плеск.

Она остановилась. Плеск тоже остановился.

Она пошла. Плеск пошёл.

Зоряна стиснула жердь и не стала поворачивать голову. Не оглядывайся. Не смотри. Иди.

На трёхсотом шаге плеск стал ближе. Теперь он был совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. И к нему добавился другой звук. Дыхание. Медленное, влажное, с присвистом, как дышит старик с больной грудью.

– Красильщица, – сказал кто-то тихо, почти ласково. – А, красильщица. Куда идёшь?

Это был не голос матери. Не голос Велько. Это был голос, которого она никогда не слышала. Мужской, глухой, булькающий, будто говорили из-под воды.

Зоряна не ответила.

– Красильщица. Что красишь? Скажи. Мне интересно. Я цвета люблю. Тут цветов нет. Тут белое и чёрное. А ты что красишь? Скажи. Скажи хоть, как тебя звать.

Не называй себя.

– Молчишь, – сказал голос. – Ну молчи. Я подожду. Мне ждать не трудно. Я тут давно жду. Ты ещё не родилась, а я уже ждал.

Плеск отстал. Совсем немного, на полшага. Потом ещё. Зоряна шла и чувствовала, как он отстаёт, и сердце у неё колотилось так, что отдавалось в ушах.

На четырёхсотом шаге бревно под ногой подломилось.

Она не успела понять, что случилось. Только что стояла на твёрдом, и вдруг под левой ногой ничего не стало. Бревно хрустнуло, как сухая ветка, прогнило насквозь, и нога ушла вниз, в чёрную воду, по колено, по бедро. Зоряна рухнула на бок, выпустила жердь. Жердь отлетела куда-то в туман. Правая нога соскользнула с бревна. И она провалилась.

Вода была ледяная. Холод ударил её так, что вышибло дыхание. Она хотела закричать и не смогла: в горле застрял ком, лёгкие сжались. Тулуп мгновенно набряк, потяжелел, потянул вниз. Котомка на спине потянула вниз. Она барахталась, хваталась руками за что-то – за бревно, за кочку, за осоку – и всё уходило из рук, всё было скользким, гнилым, рыхлым.

А снизу её что-то держало.

Не держало – тянуло. Мягко, почти нежно, как тянут спящего ребёнка с лавки, чтобы перенести в постель. Что-то обхватило её за щиколотки. Потом за колени. Холодное, мягкое, бесформенное. Ил, подумала она. Это просто ил, просто трясина. Но ил не обхватывает так. Ил не тянет так ровно, так настойчиво.

– Красильщица, – сказал голос у самого её уха, и она почувствовала на щеке дыхание, холодное и влажное. – Ну куда ты спешишь? Побудь со мной. Тут тихо. Тут спокойно. Тут не надо никого искать.

Её потянуло вниз. Вода сомкнулась над подбородком. Над ртом. Зоряна запрокинула голову, вытягивая шею, хватая воздух ноздрями.

– Отдай мне что-нибудь, – шептал голос. – Ну, хоть что-нибудь. Хоть немножко. Я много не прошу. Мне одно воспоминание. Самое маленькое. Отдай – и отпущу.

И она почувствовала, как что-то уходит.

Не из тела. Из головы. Будто кто-то запустил пальцы ей в память и шарит там, перебирает, как перебирают в сундуке старые тряпки. Вот что-то вынул. Посмотрел. Положил обратно. Вынул другое.

Она вдруг не смогла вспомнить, какого цвета были глаза у Белогора.

Серые? Карие? Она жила с ним восемь лет. Она смотрела в эти глаза каждое утро. Какого цвета? Она не помнила. Пусто. Там, где только что было, теперь была дыра, гладкая и холодная, как лёд на проруби.

– Вот, – сказал голос удовлетворённо. – Вот и хорошо. А ещё одно? Ну, ещё одно. Как тебя мать звала, а? Ласково? Отдай.

– Нет!

Она закричала. Вода хлынула ей в рот, она захлебнулась, закашлялась, забилась. Руки её беспорядочно молотили по воде, по снегу, по ледяной корке. Пальцы скребли по бревну и соскальзывали.

И вдруг что-то вцепилось ей в воротник тулупа.

Не мягкое, не холодное. Жёсткое. Острое. Крюк. Он зацепил ворот, рванул, и Зоряна почувствовала, как её тащат вверх. Грубо, сильно, неумолимо. Голова её вынырнула из воды. Плечи. Её поволокли по бревну, по снегу, по осоке, обдирая щёки, руки, и то, что держало её снизу, не хотело отпускать, тянуло назад, но крюк тянул сильнее.

Раздался звук, как будто рвётся мокрая ткань. Ноги её освободились.

Её выволокли на твёрдое и бросили.

Зоряна лежала на животе на чём-то плотном, кочковатом, и кашляла, и её рвало болотной водой. Изо рта текла чёрная жижа. Глаза ничего не видели. Всё тело трясло.

Кто-то стоял над ней.

Она слышала дыхание. Не влажное, не булькающее. Хриплое, тяжёлое, звериное. И запах – резкий, острый, от которого защипало в носу. Пахло псиной, дымом, прелой шкурой и полынью.

– Дура, – сказал кто-то хрипло. – Дура. Кто ж так по гати ходит.

Зоряна с трудом перевернулась на спину.

Над ней стояла старуха. Или существо, похожее на старуху. Низкое, сгорбленное, закутанное в шкуры – волчьи, серые, с остатками голов, лап, хвостов, свисающих по краям. Шкуры были сшиты грубо, жилами, и висели на ней, как висит снег на ели. Из-под шкур торчали ноги, обмотанные тряпками и лыком. Руки были голые, худые, коричневые, в узлах и шрамах, и в правой руке она держала длинную палку с железным крюком на конце. Багор.

Лицо у старухи было тёмное, морщинистое, как печёное яблоко. Волосы, седые, свалявшиеся, висели космами. А глаза…

Зоряна моргнула.

Глаза у старухи были жёлтые. Не карие, не светлые. Жёлтые, как у волка. С узкими, вертикальными, как у кошки, зрачками.

– Чья? – спросила старуха.

Зоряна молчала. Губы её не слушались. Зубы стучали.

– Чья, спрашиваю? – Старуха наклонилась над ней, принюхалась. Втянула воздух шумно, как собака. – Ивняжская. Корой пахнешь. Ольхой. Красильщица, значит. А по имени?

Не называй себя.

Зоряна стиснула зубы и мотнула головой.

Старуха выпрямилась. Посмотрела на неё сверху долгим жёлтым взглядом. И вдруг засмеялась. Хрипло, коротко, отрывисто, похоже на лай.

– Не говорит, – сказала она. – Ишь. Не говорит. Значит, не совсем дура. Значит, учили. Ну, вставай. Вставай, вставай, замёрзнешь. Он тебя отпустил, но недалеко. Он ещё тут.

Она ткнула багром в туман, в сторону гати.

Зоряна повернула голову. Там, в тумане, у края кочки, на которой она лежала, вода была неподвижная, чёрная, гладкая. Но под гладью что-то шевелилось. Медленно, лениво. Будто кто-то огромный перевернулся на другой бок.

– Что он взял? – спросила старуха. – Скажи. Он всегда что-то берёт.

Зоряна разлепила губы.

– Глаза, – прошептала она. – Мужа. Цвет.

Старуха кивнула.

– Немного. Повезло. Обычно больше берёт. – Она протянула руку. Ладонь у неё была жёсткая, мозолистая, с длинными, крепкими ногтями, почти когтями. – Вставай. Пойдём. Отогреешься. А потом расскажешь, куда шла. Хотя я и так знаю. Все вы туда идёте.

– Кто вы? – прохрипела Зоряна.

Старуха наклонилась к ней ближе. Жёлтые глаза оказались совсем рядом.

– Я тоже имя не называю, – сказала она. – Сорок лет как не называю. Уже и сама забыла. Зови бабкой. Или никак не зови. Мне всё одно.

Она взяла Зоряну за руку и рывком подняла на ноги.

Зоряна покачнулась, но устояла. Мокрая одежда облепила её ледяной коркой. Валенки хлюпали. Котомки на спине не было – утонула, сорвалась, когда её тащили. Она схватилась за пазуху. Шапка Велько была там. Мокрая, но там. И Ладушкина рубашонка, свёрнутая тугим комком, которую она ещё в Ивнягах переложила из Рогнединого свёртка к себе на грудь. Сало тоже. Мешочек соли размок. Она сунула руку в карман передника: дощечка, нить. На месте.