Волчья десятина

Егор Ралович

Волчья десятина

Глава 1. Первый снег

Снег пошёл на рассвете, и Зоряна поняла это раньше, чем открыла глаза.

В избе стало тихо по-особенному. Не так, как бывает ночью, когда спит сын и потрескивает печь, а так, будто кто-то большой лёг на крышу и прижал её мягкой лапой. Даже ветер в трубе замолчал. Даже ручей за огородом, который всю осень бормотал без умолку, теперь говорил шёпотом.

Она полежала ещё немного, глядя в потолок, где сохли пучки зверобоя и пижмы. Потом осторожно повернула голову. Велько спал на печи, свесив одну руку, и пальцы его чуть шевелились во сне, словно он и там что-то пересчитывал.

– Первый снег, – сказала Зоряна вслух и сама удивилась, как сипло вышло.

В Ивнягах первый снег не любили. Его ждали так, как ждут лекаря к умирающему: знают, что придёт, знают, что не поможет, а всё равно метут перед ним двор. Через три дня после первого снега наступала Ночь Десятины, и до неё в деревне не играли свадеб, не резали скотину, не пели за прялкой. Даже собак держали на цепи, чтобы не лаяли в сторону леса.

Зоряна встала, накинула на плечи старую овчину и босиком вышла в сени. Дверь подалась туго, за ночь её припорошило. Двор лежал белый и ровный, без единого следа, и над ним висело низкое небо, серое, как застиранный холст. Плетень, колодезный журавль, крыша соседской бани, кривая рябина у калитки – всё стало чужим и новым, будто за ночь кто-то вылепил деревню заново из сырого теста и забыл раскрасить.

А за деревней, за огородами и за выгоном, стоял лес.

Глухоборье не было белым. Снег не держался на нём, соскальзывал с тёмных еловых лап, и лес чернел над Ивнягами сплошной стеной, ровной, как обрез ножа. Из деревни не было видно ни одной тропы, ни одного просвета. Люди говорили, что в Глухоборье можно войти только в одну сторону.

Зоряна постояла, глядя на эту стену, и сама не заметила, как сжала у горла края овчины. Потом сплюнула через левое плечо, как учила мать, и вернулась в избу.

Печь надо было растопить, пока Велько не проснулся. Она наломала лучины, подула на угли, и огонь нехотя зашевелился, облизал бересту. Изба наполнилась горьковатым дымом и запахом вчерашней коры, которая отмокала в кадке у порога. Ольховая кора даёт рыжий цвет, дубовая – бурый, а если в отвар ольхи положить ржавый гвоздь, пряжа выйдет чёрной, как вороново крыло. Зоряна знала это так же, как знала собственное дыхание. Руки её никогда не отмывались до конца: под ногтями жила охра, в трещинах ладоней – синь от черники, на запястьях – желтоватые пятна луковой шелухи. Покойный муж смеялся, что она вся как осенний лист.

Белогор умер три года назад, весной, когда ломался лёд на Осинке. Пошёл вытаскивать чужую корову и не вышел сам. Его искали два дня и нашли у мельничной запруды, тихого, с открытыми глазами. С тех пор Зоряна красила пряжу на продажу, ткала понемногу, носила полотно в Торжок на ярмарку и жила. Жить было можно. Не сытно, но можно.

– Мам.

Она обернулась. Велько сидел на печи, взлохмаченный, с отпечатком рукава на щеке, и смотрел в окно.

– Мам, там снег.

– Вижу, ягодка.

– Белый, – сказал он с удовольствием, как будто сам его придумал. – Можно я выйду?

– Сначала поешь.

– А потом?

– А потом посмотрим.

Он вздохнул, слез с печи и пошлёпал к лавке, где под тряпицей лежали его сокровища. Зоряна знала, что он сейчас сделает, и не ошиблась: Велько сдёрнул тряпицу и начал считать перья.

Перья он собирал с прошлого лета. Сначала просто приносил домой всё, что находил: голубиные, куриные, серые утиные из-под ивы. Потом стал разбирать. Сорочьи – отдельно, они длинные, с зелёным отливом. Вороньи – отдельно. Самое дорогое было одно, рыже-полосатое, с белым кончиком. Велько уверял, что оно совиное, и спал с ним под подушкой.

– Сорок одно, – сказал он. – Сорок два. Сорок три. Мам, а сколько у птицы перьев?

– Много.

– Сколько много?

– Не знаю, Велько. Никто не считал.

– Я посчитаю, – сказал он серьёзно. – Когда поймаю.

– Ты сначала кашу посчитай.

Он засмеялся и стал есть, но одно перо, то самое, совиное, не выпустил из левой руки, так и ел одной правой, роняя на стол крупинки. Зоряна смотрела на него и думала о том, что ему в эту зиму исполнилось семь.

Седьмая зима.

Она отогнала эту мысль, как отгоняют осу от лица: резко, не глядя. Сколько детей в Ивнягах дожили до седьмой зимы в этот год? Зоряна знала: двенадцать. Шесть девочек, шесть мальчиков. Она считала их с весны, сама того не желая, как считают трещины на потолке во время бессонницы. Знала, что Селиван начнёт счёт не с них, а с прошлогоднего остатка, что зарубки на его палке идут непрерывно из года в год, от самого первого отданного. Знала, что прошлой зимой счёт остановился на шестой зарубке, а значит, в этот год десятым будет четвёртый ребёнок по порядку. А порядок шёл по дворам, от Волчьего камня вдоль улицы к мельнице.

Её двор стоял седьмым от камня. Перед ним было три двора с детьми седьмой зимы: Тишка Гончаров, близнецы Корниловы, которых считали за одного, если они родились в один час, и маленькая Маланья, дочь вдового мельника. Нет. Маланья жила у мельницы, на другом конце. Значит, перед ней Тишка, близнецы, Груня Сафронова…

Зоряна поймала себя на том, что шевелит губами, и стиснула зубы.

– Мам, ты чего?

– Ничего. Ешь.

– Ты считаешь, – сказал Велько. – Я вижу. Ты всегда так считаешь, когда пряжу меряешь.

– Пряжу меряю, – соврала она. – Сколько мотков к ярмарке.

Он кивнул и, кажется, поверил.

Днём снег перестал, но небо не прояснилось. Зоряна вынесла во двор котёл, развела под ним огонь в яме, обложенной камнями, и поставила варить кору. Работа успокаивала. Надо было следить, чтобы отвар не закипал ключом, иначе цвет выйдет мутный, надо было вовремя снять пену, вовремя опустить мотки, поворачивать их длинной палкой, чтобы прокрасились ровно. Пар поднимался над котлом и таял в сером воздухе, пахло мокрой шерстью и лесом.

Велько носился по двору, оставляя на снегу петляющие следы. Потом нашёл где-то сухую ветку и стал рисовать ею птиц. Птицы получались кривые, с огромными крыльями.

– Это сова, – объяснил он. – А это её дети. Раз, два, три, четыре…

– А это кто, большой?

– Это не птица, – сказал он и пожал плечами. – Это волк. Он их стережёт.

Зоряна выпрямилась над котлом. Пар обжёг ей лицо.

– Кто тебе сказал, что волки стерегут?

– Никто. – Велько смутился. – Я сам. Он же большой. Большие всегда стерегут.

– Сотри.

– Мам…

– Сотри, я сказала.

Он посмотрел на неё испуганно и затоптал рисунок валенком. Сначала волка, потом, после короткой заминки, и сову с совятами. Зоряна отвернулась к котлу. Ей было стыдно, и от стыда стало ещё злее.

В Ивнягах волков не рисовали. Не вырезали на наличниках, не вышивали на полотенцах. Не говорили о них при детях и вообще старались не говорить слово «волк», заменяя его «серым», «лесным», «тем, кто за камнем». Это не было запретом, никто за это не наказывал. Просто так было заведено, и любая мать, услышав от ребёнка про волков, вздрагивала так же, как Зоряна сейчас.

– Хозяйка!

Она обернулась. У калитки стоял Селиван.

Десятник был стар, сколько Зоряна его помнила, и всегда одинаково: худой, длинный, в выцветшем армяке, подпоясанном лыком, с белой бородой, которая росла клочьями, как мох на камне. Глаза у него были светлые, водянистые, и он никогда не смотрел прямо, всё куда-то мимо, за плечо. В правой руке он держал палку.

Счётная палка была длиной в его рост. Тёмная, почти чёрная от времени и рук, гладкая там, где за неё брались, и вся в зарубках снизу доверху. Зарубки шли рядами, мелкие, частые, и каждая десятая была глубже других и обведена кругом. Зоряна видела её издали каждую зиму, но вблизи – никогда. Детей к Селивану не подпускали. Да они и сами не шли.

– Здравствуй, дедушка Селиван, – сказала она.

– Здравствуй, Зоряна Белогорова. – Голос у него был тихий, шелестящий. – Обхожу.

– Вижу.

– Мальчонка дома?

Велько стоял у сарая, прижавшись спиной к бревнам. Ветку он так и держал в руке.

– Дома, – сказала Зоряна.

– Сколько зим?

– Ты знаешь.

– Знаю. – Селиван кивнул. – А ты скажи. Так положено.

Она помолчала. Котёл за её спиной тихо булькал, и ей вдруг до боли захотелось, чтобы кора выкипела, пригорела, чтобы пряжа испортилась, чтобы случилось что угодно, лишь бы не говорить.

– Семь, – сказала она.

– Семь, – повторил Селиван и провёл ногтем по палке, не делая зарубки. Просто провёл, словно гладил. – Записал. Через три дня на сход. Чистую рубашку надень на него, хозяйка. Так положено.

– Я знаю, как положено.

– Знаешь, – согласился он. И вдруг посмотрел на неё. Прямо, впервые за всю её жизнь. Глаза у него были не водянистые, а очень усталые, с красными прожилками, будто он не спал много лет. – Знаешь, – повторил он тише. – Все знают.

Он постоял ещё мгновение, словно хотел что-то сказать, потом отвернулся и пошёл к следующему двору. Палка его оставляла на снегу ровные круглые ямки.

Зоряна смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Руки у неё дрожали. Она сунула их в рукава и стояла так, пока Велько не подошёл и не потянул её за подол.

– Мам. Это дедушка, который палку носит?

– Да.

– Он зачем приходил?

– Считать.

– Кого?

– Тебя.

Велько подумал.

– Меня легко посчитать, – сказал он. – Я один.

К вечеру пришла Рогнеда.

Она жила через двор, в избе с синими наличниками, которые когда-то сама и выкрасила Зоряниной краской. Рогнеда была старше на пять лет, высокая, широкая в кости, с громким смехом. Так было раньше. Три года назад её дочку, Ладушку, отдали в десятину. С тех пор Рогнеда не смеялась, и наличники её облупились, и никто их не подновлял.

Она вошла без стука, отряхнула с платка снег, села на лавку у двери. Велько уже спал. Зоряна молча налила ей горячего взвара из сушёной малины, и Рогнеда взяла кружку обеими руками, грея пальцы.

– Селиван был? – спросила она.

– Был.

– И у меня был. – Рогнеда усмехнулась криво. – Зачем ко мне ходит, не пойму. Детей у меня больше нет. А он ходит каждую зиму, стоит у калитки и смотрит. Я ему один раз сказала: иди, дедушка, нечего тебе тут считать. А он: мне положено каждый двор обойти. Каждый.

– Он сегодня на меня посмотрел, – сказала Зоряна.

– Как посмотрел?

– В глаза.

Рогнеда поставила кружку на лавку.

– Ты считала? – спросила она тихо.

Зоряна не ответила.

– Считала, – сказала Рогнеда. – Я вижу. Я тоже считала тогда. Все считают, кто в этот год седьмую зиму встречает. Каждую ночь считала, по дворам, по пальцам. И у меня выходило, что Ладушка восьмая. Восьмая, понимаешь? А потом Селиван вышел на сход и сказал: десятая. И все согласились. И я согласилась.

– Ты ошиблась, значит.

– Значит, ошиблась. – Рогнеда покрутила кружку в руках. – У Селивана палка. А у меня пальцы. Кто кого переспорит.

Они помолчали. В печи треснуло полено, и Зоряна вздрогнула.

– У меня выходит четвёртый двор с детьми седьмой зимы, – сказала она наконец. – Мой седьмой от камня. Перед ним Тишка, близнецы, Груня. Это три. Если близнецов считать за одного, то три. За двоих – четыре. Тогда… Тогда не мой.

– Близнецов Корниловых в один час принимали, – сказала Рогнеда. – Я сама бабке Агриппине воду носила. Их за одного посчитают.

– Значит, три. Значит, я четвёртая. – Зоряна облизнула пересохшие губы. – Если прошлый год кончился на шестой зарубке.

– На шестой, – подтвердила Рогнеда. – Я помню. На сходе Селиван зарубки резал, а я стояла рядом и считала. Шесть.

– Значит, Велько десятый.

Сказав это вслух, Зоряна почувствовала, как пол уходит из-под ног. Не так, как в сказках, а по-настоящему: изба качнулась, и ей пришлось ухватиться за край стола. Рогнеда вскочила, обняла её за плечи, усадила.

– Тише, тише. Тише ты. Может, и не так. Может, Тишка в этот год не седьмую встречает, а шестую. У Гончаровых он поздно родился, весной, в распутицу. Может, его в будущий год посчитают.

– Седьмую. Я помню, как ему имя нарекали, снег ещё лежал.

– Может, Груня…

– Рогнеда.

Рогнеда замолчала.

– Ты мне правду скажи, – Зоряна подняла на неё глаза. – Ты три года назад как отдавала? Сама вела?

– Сама.

– И не держала?

– Держала. – Рогнеда отвела взгляд. – Меня держали. Мужики держали, Радогост велел. Я кричала, а они держали. А Ладушка шла и оборачивалась. Она… Она не плакала, Зоряна. Она меня утешала. Говорила: мама, не плачь, я вернусь. Я ей обещала, что вернусь.

Голос у неё сломался, и она закрыла лицо ладонями, и плечи её затряслись беззвучно, по-деревенски, как плачут женщины, которым нельзя будить детей. Зоряна сидела рядом и гладила её по спине, и в голове у неё было пусто и звонко, как в пустом ведре.

– Не вернулась, – сказала она наконец.

– Не вернулась. Никто не возвращается.

– А если не отдавать?

Рогнеда отняла руки от лица. Глаза у неё были красные, мокрые, но в них проступило что-то похожее на страх.

– Не говори так.

– Почему?

– Потому что все говорили. Каждая мать в этой деревне так говорила. А потом отдавала. Знаешь, что бывает, если не отдать? Помнишь, бабки рассказывали про Сосновку?

Зоряна помнила. Сосновка стояла когда-то в трёх верстах по опушке, ниже по Осинке. Говорили, что там однажды не отдали ребёнка. Спрятали в погребе, а на сход вывели соседского подкидыша. Через месяц в Сосновке начали сохнуть колодцы. Потом сохнуть люди. Не болеть, не гореть в жару, а именно сохнуть: кожа у них становилась как береста, губы трескались, глаза мутнели, и они всё время просили пить, пили и не могли напиться. А потом переставали говорить. Последние, кто ушёл из Сосновки, рассказывали, что слышали по ночам в деревне шелест, будто ходит кто-то по сухой траве, хотя трава была под снегом.

От Сосновки остались одни печные трубы. Зоряна ходила туда однажды девчонкой, на спор. Трубы стояли среди бурьяна, и бурьян был серый, хрупкий, ломался от прикосновения, а между трубами было так тихо, что она слышала, как стучит её собственное сердце.

– Сказки, – сказала она.

– Ты сама там была.

– Была. И что? Выгорела деревня. Мало ли деревень горит.

– Не горела она, – сказала Рогнеда. – Ты сама знаешь, что не горела.

Зоряна знала.

Рогнеда ушла поздно. Перед уходом она долго стояла в сенях, кутаясь в платок, и наконец сказала:

– Ты его в Ночь не держи. Слышишь? Не держи за руку. Ладушку я держала до последнего, и её у меня из рук вырывали. Она видела, как мне больно. Это последнее, что она про меня видела. Пусть он лучше тебя спокойной помнит.

– Иди, Рогнеда.

– Обещай.

– Иди.

Дверь закрылась. Зоряна вернулась в избу и долго стояла над печью, глядя на спящего сына. Совиное перо выпало у него из пальцев и лежало на краю лежанки, и она подняла его, повертела в руках. Перо было лёгкое, тёплое от его руки, полосатое, рыжее с белым кончиком.

Она подумала: никакое оно не совиное. Ястребиное, наверное. Или от пустельги. Совиные перья мягче, они не шуршат в полёте, а это шуршало, если провести пальцем.

Она положила перо ему под подушку и тихо, чтобы не разбудить, коснулась губами его виска. Он пах дымом, молоком и снегом.

Потом она села к столу, зажгла лучину и стала считать.

Считала по дворам, от Волчьего камня до мельницы. Считала тех, кто встречает седьмую зиму, и тех, кто встречал её в прошлом году. Вспоминала, кого отдали в позапрошлый, и в год перед ним, и ещё раньше. Счёт шёл непрерывно, Селиван всегда так говорил: десятина не знает года, она знает только счёт. Если в какую-то зиму детей седьмой зимы было мало, десятого могло не набраться, и тогда никого не отдавали, а счёт переходил на будущий год. Бывало, что две зимы подряд никого не брали. А бывало, что в одну зиму брали двоих.

Она считала, загибая пальцы, водя ногтем по столешнице, где за годы выцарапались её собственные метки – сколько мотков, сколько локтей, сколько за полотно в Торжке дали. И каждый раз выходило одно и то же.

Десятый.

Тогда она начала считать с конца. С мельницы к камню. Так нельзя было, так никто не считал, но ей нужно было, чтобы вышло иначе. Хоть один раз. Хоть на одну зарубку.

Не вышло.

Лучина догорела и погасла, и Зоряна сидела в темноте, а за окном снова пошёл снег, тихий, медленный, и ложился на двор, на котёл с остывшей корой, на затоптанные следы волка и совы.

Где-то далеко, за выгоном, за огородами, в чёрной стене Глухоборья, кто-то завыл.

Один голос, низкий, долгий, а потом к нему присоединился второй, повыше. И третий. И ещё. Вой шёл волнами, то поднимался, то опадал, и в нём не было ни злобы, ни голода. Только тоска, такая древняя и такая огромная, что у Зоряны заломило в груди.

Велько заворочался на печи.

– Мам, – сказал он сонно. – Мам, они поют?

– Спи.

– Они поют, – повторил он с тихим удовольствием и снова заснул.

Зоряна сидела до рассвета. Вой стих перед зарёй, внезапно, будто кто-то его оборвал. И в тишине, которая наступила после, она поняла с той ясностью, какая приходит только после бессонной ночи, что не отдаст.

Ещё не знала как. Ещё не знала, что будет делать, когда за ней придут, куда побежит, кого попросит. Но знала, что не отдаст.

Это было не решение даже. Это было как цвет, который пряжа берёт из отвара: сначала его не видно, шерсть мокрая и тёмная, и только когда высохнет, становится ясно, какой вышла. Зоряна сидела в рассветной серости, и в ней высыхало то, что всю ночь отмокало в страхе. И выходило оно не рыжим и не бурым.

Чёрным, как вороново крыло.

Глава 2. Счёт

Сход собирали на третий день, в полдень, у Волчьего камня.

Камень стоял на самом краю выгона, там, где кончалась деревенская земля и начиналась ничья. Дальше было шагов сто нетронутого снега, а потом – лес. Камень был серый, ноздреватый, высотой в два человеческих роста, и формой напоминал присевшего зверя: широкая спина, опущенная голова, острые уши. Говорили, что основатели не тесали его, что он сам таким вырос из земли. На боку у камня темнела выбоина, гладкая, словно отполированная, и туда в Ночь Десятины клали руку отданного ребёнка, прежде чем отпустить его в лес.

Ивняги шли к камню молча. Это было тоже заведено: в день схода не здороваться, не окликать друг друга, не смеяться. Шли семьями, по дворам, и Зоряна видела, как идут Гончаровы, отец впереди, мать сзади, а между ними Тишка в новой белой рубашке под распахнутым тулупом. Видела Корниловых с близнецами, одинаковыми, круглолицыми, держащимися за руки. Видела Сафроновых и Груню, которая всё время спотыкалась, потому что смотрела не под ноги, а на лес.

Велько шёл рядом с ней. Он тоже был в белой рубашке, той, что Зоряна шила к этому дню всю осень, хотя тогда ещё не знала, зачем шьёт так тщательно. Ворот она вышила красной нитью, оберегом, какой вышивала когда-то её мать: ромб, в ромбе ещё ромб, а по краям – птичьи лапки. Велько сам попросил лапки.

– Мам, а мы зачем туда?

– На сход.

– А что там будет?

– Дедушка Селиван будет считать.

– Меня?

– Всех.

– А потом?

Она не ответила. Велько посмотрел на неё снизу вверх, и что-то в её лице заставило его замолчать и крепче взять её за руку. Пальцы у него были холодные.

У камня уже стояли. Мужики полукругом, бабы за ними, дети седьмой зимы – впереди, у самого камня, в ряд. Двенадцать белых рубашек на снегу. Зоряна подвела Велько и почувствовала, как он не хочет отпускать её руку.

– Иди, ягодка. Встань с ребятами.

– А ты?

– Я тут. Я за тобой. Видишь?

Он пошёл, оглядываясь, и встал между Груней и маленьким Мстишей Ершовым. Мстиша шмыгал носом. Велько что-то сказал ему, и тот перестал.

Радогост вышел к камню последним.

Он был грузный, но двигался легко, мягко, как ходят большие сытые коты. Шуба на нём была лисья, крытая синим сукном, шапка бобровая. Борода расчёсана надвое, и в ней поблёскивала седина, хотя лет ему было под шестьдесят. Лицо круглое, румяное, глаза маленькие, тёплые, смеющиеся. Радогоста в Ивнягах любили. Он одалживал зерно в голодный год и не требовал назад втрое, он мирил соседей, он сам ездил в Торжок к посаднику, когда тот хотел поднять подать, и уговорил оставить как было. Его отец был старостой, и дед, и прадед. Род Радогоста вёлся от самого Ивняга, основателя, который первым пришёл на эту опушку и первым заговорил с лесом.

Радогост встал у камня, снял шапку, и все сняли шапки вслед за ним.

– Люди, – сказал он негромко, но голос его разнёсся над выгоном. – Пришёл снег, пришла десятина. Так заведено отцами, так держится наш край. Лес стережёт нас, мы платим лесу. Не нами начато, не нами кончится. Селиван, считай.

Селиван выступил вперёд со своей палкой.

Зоряна никогда не видела, как он считает, вблизи. В прошлые зимы она стояла далеко, в задних рядах, ей нечего было бояться, и счёт доносился до неё глухо, как молитва в чужой избе. Теперь она стояла в третьем ряду, прямо за спиной у Гончаровых, и видела всё.

Селиван воткнул палку в снег у камня, снял с пояса нож. Нож был старый, короткий, с костяной рукоятью. Он нашёл на палке место, где кончались прошлогодние зарубки, и провёл по ним пальцем.

– Счёт идёт от первого года, – сказал он своим шелестящим голосом. – Десятина не знает зимы, она знает только счёт. Прошлая зима кончилась на шести. Слушайте.

Он подошёл к Тишке Гончарову, положил ему руку на голову.

– Семь.

И сделал на палке зарубку. Короткую, неглубокую. Тишка вздрогнул.

Селиван подошёл к близнецам. Положил руку сразу на обе головы.

– Восемь. Рождены в один час, одна душа на двоих.

Зарубка.

Груня Сафронова. Селиван положил ей руку на голову, и она пискнула.

– Девять.

Зарубка.

Селиван повернулся к Велько.

Зоряна видела, как всё это происходит, и не могла пошевелиться. Видела, как старческая рука, сухая, в коричневых пятнах, опускается на светлую макушку её сына. Видела, как Велько поднимает голову и смотрит на Селивана с любопытством, без страха, как смотрит на всё новое. Видела, как Селиван на мгновение замирает. Как его губы шевелятся, но звука нет.

– Десять, – сказал он.

И сделал глубокую зарубку, и обвёл её кругом.

Над выгоном прошёл вздох. Не громкий. Так вздыхает трава, когда по ней проходит ветер. Это выдохнули одиннадцать семей, чьи дети остались за чертой. Зоряна видела, как мать Тишки Гончарова закрыла лицо руками и как плечи её затряслись, теперь уже от облегчения, а отец обнял её и отвернулся, чтобы не смотреть на Зоряну.

Селиван продолжал.

– Один. Два. Три.

Он шёл дальше вдоль ряда, к Мстише, к Маланье, к остальным, и делал короткие зарубки, начиная новый счёт, но Зоряна его уже не слышала. Она смотрела на сына. Велько стоял неподвижно и трогал рукой макушку, там, где лежала ладонь десятника. Потом обернулся, нашёл её глазами в толпе и улыбнулся неуверенно, словно спрашивая: я правильно стоял? я всё хорошо сделал?

– Нет, – сказала Зоряна.

Она сказала это тихо, и сначала её никто не услышал. Селиван как раз доходил до конца ряда.

– Нет, – повторила она громче.

На неё стали оборачиваться.

– Это неправильный счёт.

Селиван остановился. Нож в его руке застыл над палкой.

Радогост повернулся к ней, медленно, всем телом.

– Зоряна, – сказал он ласково. – Зоряна Белогорова. Иди сюда, голубушка. Иди, не бойся.

Она пошла. Люди расступались перед ней, и никто не смотрел ей в глаза. Она дошла до камня и встала перед Радогостом, и он оказался выше её на голову.

– Что неправильно? – спросил он.

– Счёт. Прошлый год кончился на шести. Я знаю. Все знают. Но в позапрошлом году отдали Оленьку Ершову, и счёт тогда начался заново. А в позапрошлом году детей седьмой зимы было восемь. Восемь, Радогост. Я помню всех. Это значит, после Оленьки было семь, а не… Значит, в прошлом году счёт начался с семи. И в прошлом году было пять детей. Семь и пять – это двенадцать. Значит, в прошлом году должны были отдать десятого, а никого не отдали. А если отдали бы, то в этот год…

Она сбилась. Цифры путались у неё в голове, слова наползали друг на друга. Она знала, что считала правильно, ночами считала, на пальцах, на столешнице, но здесь, на холоде, под взглядами всей деревни, всё рассыпалось.

– В прошлом году было три ребёнка седьмой зимы, – сказал Радогост мягко. – Не пять. Три. Ты, верно, считаешь Маланью, мельникову дочку. Но Маланья тогда была на шестой зиме. И Корнилова Сенечку считаешь, а Сенечка помер летом, до снега. Помнишь? От горячки.