Волчья десятина

– Иди за мной, – сказала старуха. – Ступай след в след. Шаг в сторону – и опять к нему. Второй раз я тебя вытаскивать не стану.

Она повернулась и пошла по кочкам, вглубь болота, туда, где туман был ещё гуще. Шкуры на её спине покачивались, мёртвые волчьи головы смотрели назад пустыми глазницами.

Зоряна пошла за ней. След в след.

Позади, в тумане, кто-то тихо вздохнул, и вода сомкнулась с глухим плеском.

Она шла и пыталась вспомнить глаза Белогора. И не могла. Помнила его голос, его руки, его смех. Помнила, как он нёс её на руках через порог в первую ночь. Помнила, как держал новорождённого Велько, неловко, боясь уронить, и как смеялся от счастья. А глаз не помнила. Там, где они были, теперь было пусто.

Это было страшнее, чем вода. Страшнее, чем голос. Она шла за старухой и думала: а если бы он взял другое? Если бы взял, как пахнет Велько? Или считалку? Или истинное имя сына?

Она нащупала за пазухой шапку и сжала её так, что заболели пальцы.

Больше не отдам, подумала она. Ничего не отдам. Ни крупинки.

Землянка старухи стояла на острове посреди болота.

Остров был невелик – горб твёрдой земли, поросший старыми соснами, кривыми и низкими, будто их всю жизнь давило небо. Под соснами туман редел, и Зоряна увидела вход: чёрную дыру в склоне, прикрытую сверху накатом из жердей, обложенную дёрном. Над накатом торчала глиняная труба, и из неё шёл дым, жидкий, сизый. У входа валялись кости. Много костей, обглоданных дочиста, белых. Зоряна старалась не смотреть, чьи.

Внутри было тесно, низко и жарко. Старуха сунула её к очагу, сложенному из камней посреди земляного пола, и сорвала с неё тулуп, как сдирают шкуру с зайца. Потом понёву, рубахи. Зоряна не сопротивлялась. У неё не было сил. Она сидела у огня голая, обхватив колени, а старуха кидала на неё одну шкуру за другой, вонючие, жёсткие, тёплые, пока Зоряна не скрылась под ними целиком.

– Шапку оставь, – сказала она, когда старуха потянулась к мокрому комку у неё в руках.

Старуха замерла. Посмотрела на детскую шапку с ушами. Жёлтые глаза её сузились.

– Его?

Зоряна кивнула.

Старуха долго молчала. Потом отошла, села по ту сторону огня, на кучу лапника, и подтянула под себя ноги, как садится собака.

– Держи, – сказала она глухо. – Держи у тела. Пусть сохнет у тела, а не у огня. У огня запах уйдёт. А у тела – останется.

Она отвернулась и стала смотреть на огонь, и в отблесках её лицо казалось вырезанным из старого дерева. Зоряна прижала шапку к груди, под шкурами, к голой коже. Шапка была ледяная. Потом, понемногу, стала тёплой.

Глава 9. Рассказ старухи

Зоряна проспала, наверное, сутки. А может, двое.

Она просыпалась несколько раз, в темноте, в духоте, под тяжёлыми шкурами, и не понимала, где она. Видела красные отблески углей на земляных стенах, корни, свисающие с потолка, как волосы. Слышала, как кто-то ходит рядом, шаркая, и что-то бормочет. Чувствовала у губ край деревянной миски и тёплую воду, пахнущую травой. Пила. И снова проваливалась.

Однажды проснулась от того, что кто-то нюхал её волосы.

Старуха сидела над ней на корточках и, склонив голову, втягивала носом воздух у самой её макушки. Глаза у неё были закрыты. Лицо – странно мягкое, почти детское.

– Ты чего? – прошептала Зоряна.

Старуха открыла жёлтые глаза и отодвинулась.

– Ничего. Спи.

И Зоряна снова уснула.

Когда она проснулась окончательно, в землянке было светло. Насколько вообще может быть светло в земляной норе: в дымоход падал серый луч, и в нём плясали пылинки и дым. Её одежда висела на жердях у очага, сухая, задубевшая. Старухи не было.

Зоряна села. Голова кружилась, тело ломило, будто её били палками. Она ощупала себя. Шапка Велько была у неё на груди, под шкурами, тёплая и сухая. Рядом – Ладушкина рубашонка. Она поднесла шапку к лицу, вдохнула. Пахло. Слабо, но пахло. Корой. Им.

Она огляделась.

Землянка была больше, чем показалось сначала. Не одна нора, а три, соединённые низкими ходами, в которые надо было пролезать на четвереньках. В той, где лежала Зоряна, был очаг и лежанка из лапника. На стенах висели пучки трав – полынь, чабрец, багульник, ещё какие-то, которых она не знала. В углу лежала куча шкур. Волчьих. Зоряна насчитала их больше двадцати.

На лежанке рядом с ней стояла миска. В ней было что-то тёмное, похожее на варёное мясо.

Она посмотрела на миску и почувствовала, как сжимается живот, как рот наполняется слюной. Голод, притихший во сне, снова зашептал: «Ешь. Ешь. Это не лесное. Это старуха сварила. Старуха живая, человек, это человечья еда».

Зоряна отодвинула миску.

– Правильно, – сказала старуха.

Она стояла в низком проёме, согнувшись, и держала в руках охапку хвороста. Зоряна не слышала, как она вошла.

– Правильно, – повторила старуха, проходя к очагу и бросая хворост рядом. – Не ешь. Это заяц. Лесной. Я его сама поймала, сама сварила, но он лесной. Съешь – и станешь как я.

Она повернулась к Зоряне лицом, и в сером свете из дымохода её глаза казались ещё желтее.

– Как ты? – спросила Зоряна.

Старуха присела у очага, подбросила веток в угли, подула. Огонь взялся.

– Знаешь, кто я? – спросила она, не оборачиваясь.

Зоряна помолчала. Она думала об этом в те редкие мгновения, когда просыпалась, думала во сне. Сорок лет не называю имя, сказала старуха. Сорок лет.

– Видана, – сказала она тихо. – Ершова.

Старуха вздрогнула. Плечи её поднялись под шкурами и замерли.

– Не надо, – сказала она глухо. – Не называй.

– Прости.

– Не надо. – Старуха помолчала. – Это не истинное, это мирское. Мирское можно. Только мне от него… Я от него отвыкла. Сорок лет никто не звал. Меня так мать звала. И муж. И дочка не звала, она звала «мама». Когда ты сказала, я… – Она замолчала, покачала головой. – Ладно. Видана так Видана. Ты мне своё не говори. Мирское тоже не говори. Тут и мирское опасно, если не к добру услышат.

– Хорошо.

– Красильщица, – сказала Видана. – Буду звать красильщицей. Ты не против?

– Нет.

Видана кивнула и замолчала. Огонь в очаге разгорался, потрескивая. Зоряна смотрела на её спину, сгорбленную, покрытую шкурами, и вспоминала, что говорила Агриппина. «У Виданы такие же глаза». Только Агриппина видела её сорок лет назад, молодую, с глазами обычными, человеческими. Не такими.

– Ты за дочкой пошла, – сказала Зоряна. – Через пять лет.

– Через пять, – согласилась Видана. – Пять лет у окна сидела. Как дура. Ждала, что сама придёт. Обещала ведь. Они все обещают, ты знаешь? Каждый. «Мама, я вернусь». Никто не возвращается. Не потому, что не хотят. Потому что не помнят.

– Не помнят?

Видана повернулась к ней. Посмотрела долго, тяжело.

– Ты ничего не знаешь, – сказала она. – Ничего. Пошла в лес и ничего не знаешь. Как я. Я тоже ничего не знала. Ладно. Слушай. Только сначала оденься. Негоже голой.

Зоряна оделась. Одежда была жёсткая, пахла дымом, но сухая и тёплая. Видана сидела у огня и ждала, глядя в пламя. Потом, когда Зоряна села напротив, начала говорить.

Пока она молчала, Зоряна разглядела над её лежанкой, на вбитом в земляную стену колышке, маленький веночек. Он был сплетён из сухих васильков и давно истлел, рассыпался, от васильков остались только серые стебельки и несколько синих лепестков, чудом уцелевших. Веночек висел так, как вешают в избе самое дорогое – на виду, на свету, над изголовьем. Детский веночек. На маленькую голову.

Говорила она странно. Не так, как говорят люди. Обрывисто, короткими кусками, с долгими паузами, будто каждое слово ей приходилось вспоминать, вытаскивать из глубины, как ведро из колодца. Иногда замолкала посреди фразы и сидела, глядя в огонь, и Зоряне казалось, что она забыла, о чём говорила. Но потом продолжала.

– Их не едят, – сказала Видана. – Это первое. Это ты знай. Их не едят. Никогда. Ни одного. За двести лет – ни одного.

Зоряна закрыла глаза. Что-то, что сидело в ней с той минуты, как Тишка Гончаров сказал Велько про волков, что-то тяжёлое, как камень, сдвинулось и отвалилось.

– Что с ними делают?

– Ничего с ними не делают. Они сами. – Видана поворошила угли. – Их приводят в логово. К серым. И они там живут. С серыми. Как щенки в помёте. Их кормят, греют. Они спят с волками, в куче, в тепле. Играют. Им не страшно, понимаешь? Почти никому не страшно. Страшно только первые ночи. Потом – нет.

– А потом?

– А потом перелинка.

Она сказала это слово так, как говорят о болезни. Или о смерти.

– Это как у зверей, когда шерсть меняют, – продолжала она. – Весной старая шерсть лезет, новая растёт. Вот так. Только у них не шерсть. У них всё. Сначала глаза. Потом слух. Потом нюх. Потом зубы. Потом… потом всё остальное. Три полнолуния. Первое – и у них глаза меняются. Становятся как у меня. Второе – они перестают говорить. Человечьи слова забывают. Только воют. Третье – и всё. Шерсть, когти, хвост. Волк. Волчонок. Десятинник.

– Десятинник, – повторила Зоряна.

– Так их Мать зовёт. Десятинники. Серые – это обычные волки, лесные. А десятинники – это они. Наши. Они крупнее. Сильнее. Умнее. У них глаза человечьи. Даже когда всё остальное волчье, глаза остаются. Серые глаза, карие, голубые. Какие у кого были.

Белый волк с человеческими глазами, подумала Зоряна. Серыми, как у отца Рогнеды.

– Зачем? – спросила она. – Зачем это всё? Зачем им нужны наши дети? Волков в лесу и так полно.

– Рубеж, – сказала Видана.

– Что?

– Рубеж. Граница. – Старуха подняла узловатый палец и ткнула куда-то в стену землянки, на север. – Там Сухая падь. Ты слышала?

– Слышала.

– Ничего ты не слышала. Там Сухота живёт. Ты её уже встретила, я по тебе видела. Она тебя у ручья звала. И в болоте она же, только по-другому. Она везде, где вода стоит, где течёт, где мёртвое лежит. Ей всё равно, через что. Она пить хочет. Всегда. Она всё выпивает. Воду, память, голос, жизнь. Деревню выпьет и дальше пойдёт. Край выпьет и дальше. До моря. До края земли. Если её не держать.

Зоряна вспомнила Сосновку. Серый бурьян. Печные трубы. Тишину, в которой слышно было только собственное сердце.

– Кто держит?

– Они. – Видана посмотрела на неё в упор. – Десятинники. Наши дети. Они стоят на рубеже, между лесом и Сухой падью. День и ночь. Двести лет. Сухота боится их. Не серых, не простых волков – их. Потому что в них человечье осталось. Глаза. Память. Сухота хочет выпить человечье, а они не дают. Они её грызут. Гонят назад. Умирают, но гонят.

– Умирают, – прошептала Зоряна.

– Умирают. Каждый год сколько-то. Потому и десятина каждый год. Чтобы новые приходили взамен.

Огонь трещал. Где-то за стенами землянки, далеко на болоте, крикнула птица, и крик её был похож на смех.

– А Мать? – спросила Зоряна. – Ты сказала: так их Мать зовёт.

Видана долго молчала.

– Волчья Мать, – сказала она наконец. – Хозяйка леса. Это с ней договор. Ты же знаешь про договор.

– Знаю. Основатели с лесом договорились.

– С ней. – Видана кивнула. – Она старая. Старше леса. Старше всего. Она белая, огромная. Я её один раз видела. Один раз. Больше не хочу.

– Где она?

– В сердце леса. За рубежом. Между нашим лесом и Сухой падью. Там её логово. Она там лежит и держит. Не только волки держат – она держит. Она как… как плотина на реке. Волки – это камни в плотине. А она – сама плотина. Понимаешь?

Зоряна кивнула, хотя понимала с трудом.

– Ты сказала, их можно вернуть, – сказала она. – Ты так не говорила, но я поняла. Три полнолуния. До третьего – их можно вернуть. Так?

Видана подняла на неё жёлтые глаза, и в них мелькнуло что-то. Боль? Зависть? Злость?

– Можно, – сказала она. – Говорят, что можно. Я не видела, чтобы кто-то вернул. Но говорят.

– Как?

– Истинное имя, – сказала Видана. – Ты знаешь его истинное имя? Ты ему шептала?

– Шептала.

– Помнишь?

– Помню.

– Хорошо. – Видана кивнула. – Надо дойти до Матери. Надо встать перед ней. Надо назвать его истинное имя. Тогда он вспомнит, кто он. Тогда перелинка остановится. Но этого мало.

– Что ещё?

– Цена. – Старуха сжала свои узловатые пальцы. – Равная цена. Мать отдаст – если ты отдашь. Что-то равное. Она скажет что. Я не знаю что. Я не дошла.

– Почему?

Видана молчала долго. Так долго, что Зоряна решила, что она не ответит.

– Пять лет, – сказала наконец старуха. – Пять лет. Пятьдесят полнолуний. Даже больше. Когда я пришла, моя Ясна уже давно была волчицей. Совсем. Я нашла логово. Я нашла их. Я её узнала. Глаза. Карие, как у отца. И я её звала. Истинным именем. Вслух. И она подошла.

Голос у Виданы сорвался. Она закашлялась, сухо, хрипло, по-звериному.

– Подошла, – повторила она. – Обнюхала меня. Как тебя белый у камня обнюхивал. И я видела, что она что-то помнит. Глаза – помнят. А всё остальное – нет. Она постояла и отошла. И ушла к своим. Она была счастлива, красильщица. Ты понимаешь? Ей было хорошо. Она была сильная, быстрая, свободная. У неё была стая. А я – чужая. Я – запах из прошлого. Как дым. Понюхала и забыла.

Зоряна молчала. У неё перехватило горло.

– Я осталась, – сказала Видана. – Не могла уйти. Думала, может, она когда-нибудь… Ну, вспомнит. Подойдёт. Я построила эту нору. Ходила к логову, смотрела издали. Она меня не гнала. Они меня не трогали, серые. Привыкли. А потом пришла зима, голодная, страшная. Мне нечего было есть. Я держалась, держалась. А потом съела зайца. Лесного. Одного. И глаза стали как у них.

Она подняла лицо к свету из дымохода, будто показывая.

– А потом ещё одного. И ещё. Сорок лет, красильщица. Сорок лет лесной еды. Я уже наполовину их. Я вою по ночам. Я чую кровь за версту. Я понимаю, что они говорят. А моя Ясна… Ясна погибла на рубеже двадцать лет назад. Её Сухота выпила. Я слышала, как она кричала. Я была там. Я не смогла ничего сделать.

Она замолчала.

Зоряна сидела, глядя на огонь, и слёзы текли у неё по щекам. Она не вытирала их.

– Прости, – прошептала она.

– За что? – Видана пожала плечами. – Не ты её отдала. Не ты съела зайца. Не ты опоздала. Я. Всё я.

Она встала, кряхтя, подошла к выходу, откинула шкуру, служившую дверью. Снаружи был туман, серый, неподвижный.

– Сколько ночей прошло, как твоего отдали? – спросила она, не оборачиваясь.

Зоряна задумалась. Три дня, пока рубашку не сожгли. Потом ещё четыре, пока собиралась, пока Рогнеда баню не протопила. Потом лес. Ручей. Ночь у дуба. Болото. Здесь – сутки, может, двое.

– Двенадцать, – сказала она. – Может, тринадцать.

Видана повернулась. Посмотрела на небо, хотя в тумане неба не было видно.

– Полнолуние через пять ночей, – сказала она. – Первое. Глаза.

Зоряна вскочила.

– Где логово?

– Сядь.

– Где?

– Сядь, дура! – рявкнула Видана, и в её голосе прорезался рык, настоящий, звериный. Зоряна отшатнулась и села. – Сядь. Слушай. Первое полнолуние – это глаза. Это не страшно. Это ничего. Глаза у него поменяются, но он будет всё помнить, говорить, знать тебя. До второго полнолуния ещё месяц. До третьего – два. У тебя есть время. Немного, но есть. А если ты сейчас побежишь, как дура, без еды, без соли, без ума, ты до логова не дойдёшь. Сухота тебя выпьет в первую же ночь. Или серые порвут. Они не все такие ласковые, как десятинники. Понимаешь?

Зоряна кивнула. Губы у неё дрожали.

– Хорошо, – сказала Видана, смягчаясь. – Хорошо. Посиди. Я тебе дам еды. Не лесной. У меня есть. Немного. Я берегу. Сорок лет берегу.

Она полезла в дальний угол землянки, порылась под шкурами и вытащила маленький берестяной туесок, закрытый плотной крышкой. Открыла. Внутри было зерно. Рожь. Сухая, золотистая, отборная.

– Из дома, – сказала Видана тихо. – Я взяла, когда уходила. Мешочек. Сорок лет – по горсти в год. На праздник. Когда Ясну поминаю. Тут на десять лет ещё осталось. Тебе дам на дорогу. Сколько надо.

Зоряна смотрела на это зерно, на эти сухие золотистые крупинки в старой бересте, и не могла говорить.

– Возьми, – сказала Видана и протянула туесок. – Возьми, красильщица. Ты ещё можешь успеть. Я – нет. А ты – можешь.

Зоряна взяла туесок обеими руками. Он был лёгкий, почти невесомый.

Она взяла из туеска щепоть – самую малость, десяток зёрен – и положила в рот. Зёрна были твёрдые, как камешки. Она держала их на языке, пока они не размякли, а потом стала медленно жевать. Рожь была сладковатая, пахла сухим полем, гумном, летом. Ивнягами. Домом. Зоряна жевала, и с каждой крупинкой голод, шептавший ей в лесу, отступал, съёживался, замолкал. Как будто эта горсть зерна, сбережённая чужой матерью сорок лет назад, сказала ему: ты здесь не хозяин.

Видана смотрела на неё через огонь, и лицо её было неподвижно. Только ноздри чуть раздувались, ловя запах.

– Ты меня отведёшь? – спросила Зоряна. – К логову?

Видана помолчала.

– Отведу, – сказала она. – Только сначала дождёмся того, кто за тобой идёт.

– Кто за мной идёт?

Старуха усмехнулась, оскалив жёлтые, крепкие зубы.

– Мужик. С самострелом. Третий день по твоему следу. Я его слышала ещё до болота. Чую. От него железом пахнет. И страхом. И ещё чем-то. – Она втянула воздух, раздувая ноздри. – Чем-то знакомым. Не пойму пока. Он к гати вышел вчера вечером. Стоял на краю, думал. Не пошёл. Умный. Сегодня пойдёт. Или завтра.

Зоряна похолодела.

– Дорофей, – прошептала она.

– Не знаю, как его звать. И ты мне не говори. – Видана посмотрела на неё. – Тебе его бояться?

– Не знаю. Радогост его послал.

– Радогост. – Видана сплюнула в огонь. Огонь зашипел. – Радогостов дед моей Ясне руку на голову клал. Не десятник. Староста. Сам. Положил руку и сказал Селивановому отцу: эту. И десятник сказал: десять. Я видела. Я тогда не поняла. Я потом поняла. Здесь. За сорок лет многое поймёшь.

Зоряна смотрела на неё, и всё внутри у неё стало холодным и твёрдым, как лёд на Осинке в лютый мороз.

– Счёт неверен, – сказала она.

– Неверен, – согласилась Видана. – Всегда был неверен. Двести лет.

Глава 10. Охотник

Дорофей вышел на гать на рассвете.

Зоряна этого не видела. Она узнала потом, от Виданы, которая слышала его ещё издали, со своего острова, сквозь туман и сквозь сон. Старуха проснулась затемно, села на лежанке, повела носом и сказала: идёт. Взяла свой багор и ушла, не дожидаясь, пока Зоряна проснётся окончательно.

Зоряна догнала её на краю острова, у старой кривой сосны, откуда начиналась невидимая в тумане тропа по кочкам. Видана стояла неподвижно, пригнувшись, и шкуры на ней не шевелились. Жёлтые глаза смотрели в туман.

– Тихо, – прошептала она, не оборачиваясь. – Слушай.

Зоряна прислушалась. Сначала ничего. Туман, тишина, мокрый холод. Потом – далеко, на гати – стук. Мерный, глухой. Тук. Тишина. Тук. Тишина.

– Жердью бьёт, – прошептала Видана. – Проверяет каждое бревно. Умный. Не то что ты.

– Он пройдёт?

– Может. А может, нет. Он уже полдороги прошёл. Слышишь, тихо стало?

Стук прекратился. Наступила тишина, долгая, тяжёлая. Зоряна затаила дыхание. Потом из тумана донёсся голос – мужской, хриплый, сдавленный:

– Нет. Не дам. Пошёл прочь.

И снова тишина. А потом плеск. И сдавленный крик. И опять плеск, громче, тяжелее. Будто кто-то большой бьётся в воде.

Видана сорвалась с места.

Она не побежала, а покатилась по кочкам, низко, на полусогнутых, как бегает старый волк, и Зоряна едва успевала за ней, перепрыгивая с кочки на кочку, проваливаясь по щиколотку в ледяную жижу. Туман бил в лицо, мокрый, слепой. Впереди плеск становился громче. Потом Видана остановилась так резко, что Зоряна налетела на неё.

Перед ними, в десяти шагах, была гать. И на гати, на бревне, лежал на животе человек, вцепившись обеими руками в сучья, а нижняя половина его тела была в воде. Чёрная вода вокруг него кипела, будто под ней ворочался огромный зверь. Человек держался. Зоряна видела, как напряжены его плечи, как побелели пальцы на сучьях. Но его медленно, неумолимо тянуло вниз.

– Отдай, – булькал голос из-под воды. – Отдай, охотник. Одно. Одно воспоминание. Ты же много помнишь. Ты слишком много помнишь. Тебе тяжело. Отдай, станет легче.

– Пошёл… прочь…

Видана выбросила вперёд багор.

Крюк зацепил Дорофея за ремень самострела, перекинутого через спину. Видана упёрлась ногами в кочку, откинулась назад всем телом и потянула. Зоряна бросилась к ней, схватилась за древко рядом с её руками. Они тянули вдвоём, и багор гнулся, и ремень трещал, и под водой что-то тянуло в другую сторону.

– Отдай! – завыл голос. – Хоть её! Хоть её отдай! Ты же сам хочешь забыть! Ты же каждую ночь хочешь забыть!

Дорофей закричал. Не от боли – от ярости. Рванулся вперёд, по бревну, к ним, к багру, и вода отпустила его с чмокающим звуком, как отпускает трясина валенок. Он выкатился на кочку, к их ногам, и лежал, хрипя, весь чёрный от болотной жижи, с перекошенным лицом.

Видана отпустила багор и отступила на шаг.

Зоряна стояла над ним, тяжело дыша.

Дорофей приподнялся на локтях. Посмотрел на неё снизу вверх. Глаза у него были красные, бешеные.

– Жива, – сказал он хрипло. – Жива. Ну, слава…

Он не договорил, закашлялся, и его вырвало чёрной водой.

Зоряна выхватила нож.

Она сама не знала, как это вышло. Рука сама нашла рукоять, сама выдернула нож из ножен, и вот она уже стоит над ним на коленях, и лезвие её отцовского ножа прижато к его горлу, к заросшему щетиной кадыку. Дорофей замер.

– Зачем пришёл? – спросила она. Голос был чужой, низкий, хриплый.

Он смотрел на неё, не мигая.

– За тобой.

– Зачем?

– Радогост послал.

– Вернуть?

– Вернуть.

– А если не пойду?

Он помолчал. Кадык его дёрнулся под лезвием.

– Тогда чтобы не вернулась, – сказал он. – Так он сказал.

Видана за её спиной зашипела, как рассерженная рысь.

– Убить меня, – сказала Зоряна.

– Да.

– И ты пошёл.

– Пошёл.

– Чтобы убить.

– Нет.

– Врёшь!

Нож дрогнул в её руке, и на коже Дорофея выступила красная капля. Он не шевельнулся.

– Не вру, – сказал он тихо. – Режь, если хочешь. Твоё право. Я тебя держал у камня. Я тебя в избе стерёг. Я тебя по следу три дня гнал. Режь. Только сначала послушай.

– Не хочу я тебя слушать!

– Тогда режь.

Он смотрел на неё спокойно. Совсем спокойно. Так смотрят люди, которым уже всё равно. Зоряна держала нож у его горла и видела, как красная капля стекает по его шее, за ворот, и думала: вот сейчас. Одно движение. Как курице, как поросёнку на Коляду. Она сто раз видела, как это делается. Он держал её, пока Твердята нёс её сына к камню.

Он подобрал шапку.

Он вырезал свистульку.

Она не могла.

– Пусти его, – сказала Видана.

Зоряна не обернулась.

– Пусти его, красильщица. – Старуха подошла ближе, и Зоряна услышала, как она нюхает воздух, шумно, глубоко. – Пусти. Я поняла, чем он пахнет.

– Чем?

– Мной.

Зоряна обернулась.

Видана стояла над ними, сгорбленная, в волчьих шкурах, с багром в руке, и смотрела на Дорофея. Лицо её было странное. Не звериное, не старушечье. Растерянное. Как у ребёнка, который нашёл в лесу что-то, чего не ожидал.

– Ершовым, – сказала она. – Ершовым пахнешь. Ершовой кровью. Как муж мой пах. Как Ясна. Ты чей?

Дорофей смотрел на неё. Медленно, очень медленно поднял руку и отвёл от своего горла нож Зоряны. Зоряна не сопротивлялась. Он сел, тяжело, на мокрую кочку.

– Я Ершов, – сказал он. – Дорофей Ершов. Тётка растила. Тётка Негода, отцова сестра. Отец помер, когда мне два года было. А мать… – Он замолчал. – Мать в лес ушла. Когда мне полгода было. За сестрой. Сестру мою отдали в десятину, за пять лет до того, как я родился. Я её никогда не видел.

Он поднял глаза на Видану.

Видана стояла неподвижно. Багор выпал у неё из руки и упал на кочку с глухим стуком.

– Полгода, – сказала она. Голос у неё дрожал. – Полгода тебе было. Ты в люльке лежал. Я тебя покормила, положила, укрыла. И ушла. Ночью. Ты спал.