Волчья десятина

Думала о том, что Велько ушёл без шапки.

Шапка лежала рядом с ней на печи. Мокрая, она высохла и стала жёсткой, и запах из неё понемногу уходил. Зоряна прижимала её к лицу каждый час, проверяя, и каждый час ей казалось, что пахнет слабее.

На четвёртое утро пришли соседки.

Их было четверо: бабка Агриппина, Гончарова, Корнилова и Рогнеда. Гончарова не смотрела Зоряне в глаза. Корнилова принесла кринку молока и поставила на стол, молча, как кладут подношение на могилу. Бабка Агриппина, маленькая, сморщенная, похожая на сушёное яблоко, сразу пошла к сундуку.

– Где у тебя его одёжа, милая?

Зоряна не ответила.

– Ну, сама найду.

Агриппина открыла сундук и стала вынимать. Рубашонку синюю, будничную, с заплатой на локте. Порты холщовые, которые Велько протёр на коленках, ползая по двору. Рубаху праздничную, из которой он вырос прошлым летом, но Зоряна берегла. Онучи. Пояс плетёный, красный, который она сплела ему на шестые именины. Агриппина складывала всё это на лавку, аккуратной стопкой, и каждую вещь сначала встряхивала и разглаживала ладонью, как будто собиралась отдать в чистку, а не на огонь.

– Шапку дай, – сказала она, подходя к печи.

Зоряна прижала шапку к груди.

– Дай, милая. Надо.

– Нет.

– Зоряна, – тихо сказала Рогнеда. – Отдай.

– Нет.

Агриппина посмотрела на неё снизу вверх. У старухи были выцветшие, почти белые глаза, и в них не было ни жалости, ни осуждения. Только знание. Так смотрит повитуха на роженицу, которая кричит, что больше не может: знает, что может, и знает, что крик этот надо переждать.

– Шапку оставь, – сказала Агриппина неожиданно. – Пусть. Остальное сожжём.

– Бабушка, – начала Гончарова, – не положено…

– А ты молчи, – оборвала её старуха. – Твой-то дома сидит. Ты за своим погляди, чтобы не простыл. А я тут сорок лет рубашки жгу, я знаю, что положено, а что нет. Пусть оставит шапку.

Гончарова покраснела и отвернулась.

Костёр развели посреди двора, на том месте, где неделю назад стоял котёл с корой. Агриппина складывала вещи по одной, бормоча что-то себе под нос, какой-то старый заговор, в котором Зоряна разбирала только отдельные слова: «не ищи», «не ходи», «дорогу забудь». Огонь лизал синюю рубашонку, потом охватил её целиком. Порты горели плохо, тлели, дымили. Красный пояс вспыхнул и съёжился в чёрный жгут.

Зоряна стояла на крыльце в одной рубахе, босиком на ледяных досках, и смотрела. Рогнеда накинула ей на плечи тулуп. Она не заметила.

Дым поднимался над двором, серый, тяжёлый, и ветер тянул его в сторону леса. Прямо к Глухоборью, длинной косой полосой над огородами и выгоном. Зоряна смотрела, как дым уходит туда, и думала: он почует. Если там, в лесу, есть кто-то, кто помнит Велько, он почует этот дым. И поймёт, что дома его больше не ждут.

– Хватит, – сказала она.

Никто не услышал. Агриппина подкладывала в огонь последнее, праздничную рубаху.

– Хватит! – закричала Зоряна и бросилась с крыльца.

Рогнеда перехватила её на полпути, обхватила обеими руками. Зоряна вырывалась, но Рогнеда была сильнее, и держала крепко, и шептала ей в ухо: «Всё, всё, всё уже, всё, поздно», – и Зоряна обмякла у неё в руках и смотрела, как догорает рубаха, как чёрные лоскутья поднимаются над костром и улетают к лесу.

Соседки ушли, когда огонь погас. Агриппина задержалась у калитки, поманила Зоряну к себе. Зоряна подошла, сама не зная зачем.

– Ты в лес собралась, – сказала старуха. Не спросила, а сказала.

Зоряна промолчала.

– Вижу, что собралась. У тебя глаза такие. Я эти глаза видела. Один раз видела, давно. – Агриппина пожевала губами. – Не ходи. Это я тебе как повитуха говорю, которая твоего сына на руки приняла. Не ходи. Ничего там нет для тебя.

– Кто? – спросила Зоряна.

– Что кто?

– У кого ты видела такие глаза?

Агриппина помолчала.

– У Виданы, – сказала она наконец. – У Виданы Ершовой. Она за дочкой ушла. Сорок лет тому. Ну, может, тридцать восемь. Не вернулась.

– Её искали?

– Нет. В лес за отданными не ходят. И за матерями их тоже.

Старуха повернулась и пошла прочь, опираясь на клюку. Зоряна стояла у калитки, пока она не скрылась.

Вечером Рогнеда снова пришла. Принесла горшок горячих щей, первых за четыре дня, и заставила Зоряну съесть полную миску. Затопила печь. В избе потеплело, и запах сырой нежилой холодности, который стоял тут три дня, наконец отступил.

Зоряна сидела на лавке и смотрела на огонь.

– Агриппина сказала, ты в лес собралась, – сказала Рогнеда, садясь рядом.

– Она тебе сказала?

– Мне. И Гончаровой. А Гончарова уже, поди, Радогосту донесла.

– Пусть.

Рогнеда помолчала. Потом встала, подошла к двери, выглянула в сени, проверила, плотно ли закрыто, и вернулась. Села снова, близко, так что их плечи соприкоснулись.

– Я тебе скажу одну вещь, – произнесла она тихо. – Никому не говорила. Даже мужу, пока он жив был. Обещай, что никому.

– Обещаю.

– Я Ладушкину рубашку не сожгла.

Зоряна повернулась к ней.

– Одну, – продолжала Рогнеда торопливо. – Самую маленькую. Ту, в которой её крестили… нарекали, то есть. Она в ней была, когда ей годик исполнился. Я её спрятала, ещё до того. Знала, что придут жечь, и спрятала. За иконой… за божницей, у Торжокской Богоматери, мне её муж с ярмарки привёз, за ней тайник есть. Агриппина пришла, всё собрала, а эту не нашла. И я ей не сказала.

– Зачем?

– Не знаю. – Рогнеда сжала руки на коленях. – Не знаю, Зоряна. Я три года думаю: зачем? Это же глупо. Она не вернётся. А я каждый вечер достаю эту рубашонку и нюхаю. Она уже ничем не пахнет. Только сундуком. А я нюхаю. И думаю: если бы я её сожгла, Ладушка бы забыла дорогу. А раз не сожгла, может, помнит. Может, где-то там, в лесу, она идёт по запаху. Только идти не может. Или не пускают. Или…

Она замолчала.

– Или что? – спросила Зоряна.

– Или уже не хочет, – прошептала Рогнеда.

Огонь в печи потрескивал. За окном было темно, и опять шёл снег, мелкий, сухой, и шуршал по ставням, будто кто-то пробовал войти.

– Расскажи мне про ту ночь, – сказала Зоряна.

– Какую?

– Про Ладушкину. Всё расскажи. Что видела.

Рогнеда долго молчала. Потом заговорила, глядя в огонь, ровно, как читают по писаному.

– Её Селиван десятой назвал. Я стояла близко, вот как ты тогда. И я видела, как он на неё руку положил, а потом убрал. Убрал и посмотрел на Радогоста. Я тогда не поняла. Думала, так положено. А он посмотрел на Радогоста, и Радогост кивнул. Чуть-чуть, вот так. – Она едва заметно наклонила голову. – И тогда Селиван положил руку снова и сказал: десять.

У Зоряны похолодело внутри.

– Ты уверена?

– Нет. Не уверена. Я тогда была как ты. Ничего не видела, не слышала. Может, мне показалось. Может, это я потом себе придумала. Три года думаешь, и чего только не придумаешь.

– А дальше?

– Дальше Ночь. Я её вела. Сама. Радогост сказал: веди сама, легче будет, и я повела. Держала за руку до самого камня. Она руку в метку положила, сказала: тёплая. Твой тоже так сказал?

– Сказал.

– Все так говорят. – Рогнеда кивнула. – А потом я не отпустила. Держала. Она уже пошла, а я руку не отпускала. И тогда Твердята и ещё двое меня взяли. А она обернулась и сказала: мама, не плачь, я вернусь. И пошла. А навстречу ей вышли трое. Как к твоему. Один белый.

– Белый?

– Белый, светлый. Огромный. Он ещё на меня посмотрел. Ладушку обнюхал, а потом поднял голову и на меня посмотрел, через весь выгон. И у него глаза были… – Рогнеда запнулась. – Ты будешь смеяться.

– Не буду.

– Человеческие. У него были человеческие глаза. Серые. Как у моего отца.

Зоряна вспомнила белого волка, который подошёл к Велько. Вспомнила, как он стоял неподвижно, опустив голову, когда её сын положил руку ему на лоб. Глаз его она не видела. Было далеко, и слёзы, и снег.

– Я видела того же, – сказала она. – Белого.

– Я знаю. Он всегда выходит. Каждую зиму. Агриппина говорит, что он выходит уже лет двадцать. А до него выходил другой, рыжий. А до рыжего – чёрный.

– Откуда она знает?

– Она каждую зиму смотрит. Сорок лет смотрит. – Рогнеда горько улыбнулась. – Она тоже считает, Зоряна. Только не детей. Волков.

Они замолчали. Зоряна смотрела на огонь и думала.

Белый волк с человеческими глазами. Двадцать лет. Двадцать лет назад отдали её брата Люта. Ей было семь, ему девятую зиму… нет. Ему было семь, ей пять. Она плохо помнила ту ночь. Помнила, что мать не плакала. Мать вообще не плакала, ни тогда, ни потом. Просто через два года перестала вставать с постели и однажды утром не проснулась. А Лют… Лют был светловолосый. Совсем светлый, почти белый, как лён. Его в деревне звали Лунёк.

Нет. Глупо. Двадцать лет. Мало ли белых волков в лесу.

– Рогнеда, – сказала она. – Ты Видану помнишь?

– Ершову-то? Нет. Её уж не было, когда я родилась. Агриппина рассказывала. Она за дочкой ушла через пять лет. Пять лет сидела у окна, а потом ушла. Говорят, в ту ночь, когда ушла, волки выли до рассвета. А потом ещё три ночи. А потом перестали.

Пять лет у окна. Это была та самая мать, о которой рассказывал Радогост. Та, которую не искали.

– Почему она пять лет ждала?

– Не знаю. Может, боялась. Может, надеялась. Может, собиралась. – Рогнеда пожала плечами. – Я бы тоже, наверное, пять лет собиралась. Я и собираюсь. Три года уже.

Зоряна повернулась к ней.

– Пойдём со мной.

Рогнеда отшатнулась.

– Ты что?

– Пойдём. Вдвоём легче. Ты сильная, ты лес знаешь, ты по грибы до Ведьминой гати ходила, я помню. Пойдём. Найдём их. Твою и моего.

– Зоряна…

– Ладушка тебя ждёт. Ты сама сказала. Рубашку сберегла. Значит, ждёт.

Рогнеда смотрела на неё, и лицо у неё дрожало, как вода, в которую бросили камень. Зоряна видела, как в ней борется что-то огромное, страшное, древнее. Страх, который сидел в каждом жителе Ивняг с рождения, как сидит в костях ломота перед непогодой. И надежда, тонкая, как нитка, которую она три года не давала себе порвать.

– Не могу, – сказала Рогнеда наконец. Губы у неё побелели. – Не могу. У меня мать старая. Лежачая. Она без меня помрёт. И… и я боюсь. Я боюсь, Зоряна. Я пойду, найду её, а она меня не узнает. Или узнает и не пойдёт. Или её уже нет. Или… Я лучше буду думать, что она ждёт. Пусть так. Пусть хоть так.

Она опустила голову.

– Прости меня.

– Не за что, – сказала Зоряна, и это была правда. Она не сердилась. Не могла сердиться. Она понимала Рогнеду лучше, чем самоё себя.

– Ты всё равно пойдёшь?

– Пойду.

– Когда?

– Скоро.

– Радогост поставит сторожей.

– Знаю.

Рогнеда помолчала. Потом встала, накинула платок.

– Через два дня мою мать надо в баню вести, – сказала она, не оборачиваясь. – Я протоплю с вечера, жарко, на всю ночь. Баня у меня на задах, у самого оврага. От неё к выгону тропка есть, вдоль плетня, её с улицы не видно. А сторожа у тебя у ворот стоят. Я им вечером горячего вынесу, браги. Твердята брагу любит.

Она пошла к двери.

– Рогнеда.

Рогнеда остановилась.

– Если найду, – сказала Зоряна, – скажу ей, что ты рубашку сберегла.

Рогнеда стояла в дверях спиной к ней, и плечи её поднялись и опустились.

– Скажи, – прошептала она. – Скажи, что я каждый вечер. Каждый.

И ушла.

Зоряна осталась одна. Посидела у печи, глядя, как догорают дрова. Потом встала, взяла лучину и подошла к полке над лавкой. Там стоял берестяной туесок с перьями.

Она сняла его, поставила на стол, открыла крышку. Перья лежали аккуратно, по порядку, как он их сложил: сорочьи, вороньи, утиные, голубиные, куриные. Она провела пальцами по краю, не трогая.

«Ты их не выбрасывай. Я вернусь и досчитаю».

– Не выброшу, – сказала она вслух.

Она закрыла туесок, поставила обратно на полку.

Потом, сама не зная зачем, она подошла к материному сундуку.

Сундук стоял в углу, под старой попоной, и Зоряна не открывала его с похорон. Там лежало то, что осталось от матери: две понёвы, праздничный кокошник с облезлым бисером, деревянный гребень, клубки выцветшей пряжи, которую мать не успела довязать. Зоряна перебирала вещи одну за другой, и на самом дне, под понёвами, пальцы её наткнулись на что-то твёрдое, завёрнутое в лоскут.

Это была маленькая липовая дощечка, не больше ладони. На ней было что-то вырезано, неумело, глубоко, как режут люди, непривычные к ножу. Зоряна поднесла дощечку к лучине.

Буквы. Мать не умела писать, Зоряна знала это точно. Но кто-то научил её вырезать одно слово. Одно короткое слово, и под ним – птичью лапку, какой вышивают обереги.

«Светозар».

Зоряна долго смотрела на это слово, и внутри у неё что-то медленно поворачивалось, как ключ в старом замке. В Ивнягах каждому ребёнку при рождении давали два имени. Одно – мирское, для всех, им звали, им ругали, им кликали с улицы ужинать. Другое – истинное. Его мать шептала младенцу в ухо в первую ночь, когда никого нет рядом, и больше никогда не произносила вслух. Истинное имя знали двое: мать и сам ребёнок, да и он забывал его, когда вырастал. Считалось, что это имя держит душу в теле. Что тот, кто знает твоё истинное имя, может позвать тебя откуда угодно.

Мирское имя брата было Лют. А это – это было его истинное. Мать вырезала его на дощечке, потому что боялась забыть. Двадцать лет назад. И спрятала на самом дне, под понёвами, чтобы никто не нашёл.

Зоряна вспомнила, как шептала в ухо новорождённому Велько, в ту первую ночь, когда Белогор уснул, а изба была тёмная и тихая. Помнила каждый звук. Она не забудет, ей не нужна дощечка.

Но она всё равно завернула дощечку в лоскут и сунула в карман передника.

Она взяла шапку Велько с печи, понюхала. Пахло слабо, едва-едва, но пахло. Корой. Дымом. Им.

Она положила шапку за пазуху, к самому телу, как он положил своё перо. И села к столу считать. Не дворы, не детей. Другое. Что взять. Сколько хлеба. Сколько соли. Какой нож.

На это ушла вся ночь, и под утро у неё был список, нацарапанный ногтем на столешнице рядом с её старыми метками, рядом со счётом мотков и локтей. Короткий список. Она смотрела на него и думала, что за всю жизнь ей не приходилось считать ничего важнее.

За окном светало. Снег перестал. И из-за выгона, с той стороны, где чернел лес, не доносилось ни звука.

Глава 5. Сборы

Список был короткий, но собрать его оказалось труднее, чем она думала.

Первым в нём стоял нож. Отцовский, не мужнин. Белогоров нож был хорош для хлеба и лучины, но короток, а отцовский, охотничий, с широким лезвием и рукоятью из лосиного рога, лежал в сенях за стрехой, завёрнутый в промасленную тряпку, с тех пор как отец ушёл на войну с торжокским ополчением и не вернулся. Зоряне тогда было двенадцать. Бабка, у которой Зоряна тогда жила, спрятала нож, сказала: пусть лежит, не для бабьих рук. Зоряна нашла его через неделю и с тех пор знала, где он, но ни разу не брала.

Теперь она достала его, развернула. Лезвие потемнело, на нём проступили бурые пятна ржавчины. Она села на крыльцо с точильным бруском и полдня водила по нему, мерно, без спешки, как водила когда-то пестом в ступе, растирая крушину. Ржавчина сходила неохотно. Под ней сталь была серая, матовая, с едва заметным узором, похожим на воду.

Вторым была соль.

Соли в доме было мало, полмешочка, а соль в Ивнягах стоила дорого: её везли из Торжка, а в Торжок – откуда-то с юга, с солёных озёр, за десять дней пути. Зоряна берегла её для засолки грибов. Но про соль она помнила с детства, от бабки: в лесу без соли не спи. Соль – это граница. Что за солью, то не твоё, что внутри – твоё. Круг из соли не перейдёт ни зверь, ни дух, ни голос.

Она пошла к Корниловым. Корнилова открыла дверь и испуганно отступила.

– Мне соли надо, – сказала Зоряна. – Сколько дашь. Я пряжей отдам. Чёрной, вороньей, десять мотков.

Корнилова смотрела на неё, моргая.

– Зачем тебе столько?

– Грибы солить.

– Зимой?

– Зимой.

Корнилова помолчала, потом ушла в избу и вынесла мешочек, тяжёлый, туго завязанный. Отдала молча. Зоряна пошла было за пряжей, но Корнилова удержала её за рукав.

– Не надо пряжи, – сказала она тихо. – Не надо, Зоряна. Мои вон, близнецы, дома сидят. За одного посчитали, а их двое. А если бы за двоих, то была бы я десятая, а не ты. Я ночами не сплю, всё думаю: а если бы. Возьми так.

Зоряна взяла.

Третьим был котелок. Маленький, медный, красильный, в котором она пробовала отвары, прежде чем ставить большой котёл. Он помещался в котомку, и в нём можно было вскипятить воды, сварить похлёбку, а можно – она сама не знала, почему подумала об этом, – можно было сварить краску. Мысль была глупая, но не уходила. В лесу, где всё чужое, ей хотелось иметь при себе что-то, что умеет делать только она. Что-то своё.

Четвёртой была нить. Красная, крашенная марёной, крепкая, льняная. Моток длиной в сотню локтей. Зоряна не знала, зачем ей нить, но бабка всегда говорила: красная нить дорогу помнит. Привяжи у порога и иди, и найдёшь путь назад, даже если глаза ослепнут. Сказки, конечно. Но нить была лёгкая, и она её взяла.

Хлеба она напекла на неделю: сухого, плоского, такого, что не плесневеет и не крошится. Насушила сухарей. Положила в котомку кусок сала, завёрнутый в холстину, горсть сушёных яблок, мешочек толокна. Огниво, кремень, трут. Запасные онучи, рукавицы. Иглу и моток суровой нитки.

Шапку Велько она носила за пазухой, не вынимая. Дощечку с именем брата – в кармане передника.

Сторожа у ворот стояли каждую ночь. Днём уходили. Зоряна видела их сквозь щель в ставнях: Твердята и молодой парень из Гончаровых, двоюродный брат Тишки. Стояли, переминались с ноги на ногу, грели руки над жаровней, которую сами притащили. Иногда переговаривались вполголоса. Один раз Зоряна услышала, как Твердята сказал:

– Не пойдёт она никуда. Куда ей идти. Кто ж в лес-то пойдёт.

– Говорят, Ершова ходила.

– Говорят. А где та Ершова?

Они замолчали. Дорофея среди сторожей не было. Зоряна вспоминала, как он сидел у плетня и строгал свистульку, и не могла понять, что чувствует. Злость? Он держал её в ту ночь. Держал, пока Твердята нёс её сына к камню. Но держал бережно. И сказал: смотри, он на тебя смотрит. И подобрал шапку.

Она не знала, что с этим делать, и решила не думать.

Вечером второго дня, когда всё было собрано и котомка стояла в углу, накрытая рогожей, к ней пришёл Селиван.

Он пришёл не к калитке, а с огородов, со стороны оврага, той самой тропой, по которой она собиралась уходить. Зоряна услышала стук в заднюю дверь, тихий, осторожный, и сначала подумала, что это Рогнеда. Открыла и отшатнулась.

Десятник стоял в сенях, весь в снегу, без палки. Без палки она его никогда не видела. Без неё он казался ниже ростом и совсем старым, почти бесплотным, будто палка была тем, что держало его на земле.

– Пусти, хозяйка, – сказал он своим шелестом. – Ненадолго.

Она пустила. Он вошёл в избу, огляделся, сразу заметил котомку под рогожей и отвёл глаза. Сел на лавку у двери. Зоряна стояла у печи, сжимая в руке кочергу.

– Не бойся, – сказал Селиван. – Не трону. Я не за этим.

– А за чем?

Он долго молчал. Смотрел на свои руки, сухие, узловатые, в пятнах.

– Сколько тебе было, – спросил он наконец, – когда брата твоего отдали?

– Пять.

– Пять. – Он кивнул. – А мне было пятьдесят шесть. Я тогда уже двадцать лет как палку носил. Отцовскую палку. Он её от своего отца принял. А тот от своего. Мы десятники. Наш род всегда счёт ведёт. От самого начала. Как основатели пришли, так наш прадед палку вырезал и первую зарубку положил.

Зоряна молчала.

– Знаешь, что такое палка? – спросил Селиван. – Это не дерево. Это память. В ней каждый отданный. Каждый, от самого первого. Двести лет. Я их всех знаю. Не по именам, имён на палке нет. По зарубкам. Я ночью лежу и пальцами по ней вожу, и каждую зарубку чувствую. Глубокие, мелкие. Какие резал отец, какие дед. Какие я.

Он поднял на неё глаза. Красные, воспалённые, мокрые.

– Брата твоего я резал. Помню. Он был светлый такой. Не плакал. Смотрел на меня, когда я руку на голову клал, и спросил: дедушка, а больно будет? Я сказал: нет. А сам не знал.

– Зачем ты пришёл? – спросила Зоряна. Голос у неё дрожал.

Селиван встал. Подошёл к ней близко, так близко, что она почувствовала запах его армяка: прелое сено, старость, дым. Наклонился к самому её уху.

– Счёт неверен, – прошептал он.

Зоряна застыла.

– Что?

Он отстранился. Посмотрел на неё долгим взглядом, тяжёлым и тоскливым, как у собаки, которая не может объяснить хозяину, что в доме пожар.

– Больше ничего не скажу, – произнёс он обычным своим шелестом. – Не могу. Уже и так сказал больше, чем можно. Ты иди, раз собралась. Я тебя не видел. И ты меня.

– Как неверен? – Она схватила его за рукав. – Селиван. Что значит неверен? Велько был не десятым? Кто десятый? Кто?

– Пусти.

– Скажи!

– Пусти, хозяйка.

Он не вырывался. Просто стоял, а она держала его рукав, и рукав был тонкий, старый, и под ним прощупывалась рука, худая, как сухая ветка. Она могла бы её сломать. Могла бы трясти его, пока не скажет. Он бы, наверное, не сопротивлялся.

Она разжала пальцы.

– Почему ты мне это говоришь? – спросила она. – Почему сейчас? Почему не тогда, у камня?

– Потому что тогда я не мог, – сказал Селиван. – А теперь ты всё равно уходишь. Уходящему можно сказать. Лес не слышит, что говорят уходящим. Так старики говорили.

– А Рогнеде? Ты Рогнеде говорил?

Он вздрогнул, будто она его ударила.

– Нет.

– Почему?

– Рогнеда не ушла.

Он повернулся и пошёл к задней двери. На пороге остановился, не оборачиваясь.

– Не иди вдоль Осинки, – сказал он. – Там Сухота близко подходит. Иди прямо от камня. Прямо, сколько сможешь. И не называй себя. Никому. Даже если позовут ласково. Особенно если ласково.

Он вышел. Зоряна слышала, как скрипит снег под его шагами, сначала близко, потом дальше, потом всё стихло.

Она долго стояла посреди избы. Потом села на лавку, туда, где только что сидел Селиван, и обхватила голову руками.

Счёт неверен.

Значит, Рогнеда видела правду. Селиван посмотрел на Радогоста, и Радогост кивнул. Значит, Ладушка не была десятой. Значит, и Велько… Значит, кто-то решает. Не палка, не лес, не древний закон. Кто-то решает, чьего ребёнка отдать.

Зачем? Зачем Радогосту отдавать её сына?

Она не понимала. Она перебирала в голове все свои встречи со старостой, все разговоры, все слова. Он всегда был с ней ласков. Когда умер Белогор, Радогост сам приходил, приносил зерно, предлагал помочь с крышей. Она отказалась, крышу перекрыла сама, с Рогнединым мужем. Радогост не обиделся. Улыбнулся, сказал: гордая ты, Зоряна, как отец твой. Отец твой тоже никогда ни у кого не просил.

Что ещё? Пряжу у неё покупала Радогостова жена, хорошую цену давала. Сын Радогоста, Добромир, сватался к ней, когда она ещё в девках ходила, до Белогора. Она отказала. Добромир женился на другой, на дочке торжокского купца, и у них родились дети. Трое, кажется. Нет, четверо. Последняя – девочка, маленькая, лет шести… Нет. Семи. Ей тоже в эту зиму было семь. Как её звали? Зоряна не помнила. Радогостовы жили на отшибе, в большом доме с резными воротами у самой мельницы. Мельница была последней. Счёт шёл от камня к мельнице.

Она не была на сходе. Радогостова внучка. Зоряна вдруг ясно увидела ряд белых рубашек у камня. Двенадцать. Она считала их с весны, двенадцать детей седьмой зимы. Тишка, близнецы, Груня, Велько, Мстиша, Маланья… Она называла их про себя одного за другим. Одиннадцать. Двенадцатая – Радогостова внучка. Была она в ряду?

Зоряна не могла вспомнить. В ту минуту она смотрела только на сына.

Она сидела и смотрела в стену, и холод поднимался по её спине медленно, позвонок за позвонком, как вода поднимается в колодце.

Наутро она пошла к мельнице.

Предлог нашёлся легко: у неё кончилась ржаная мука, а мельник продавал её помаленьку и в долг. Зоряна шла по улице с пустым мешком на плече, и люди, завидев её, отворачивались, уходили во дворы, прикрывали калитки. Она не обращала внимания. Шла и считала дворы. Седьмой – её. Восьмой – Ершовы, Мстиша. Девятый, десятый. Мельникова изба. Мельница.

За мельницей, на взгорке, стоял дом Радогоста.

Дом был большой, двухъярусный, с высоким крыльцом и резными воротами, на которых были вырезаны солнца, птицы и колосья. Ни одного волка. Во дворе играли дети. Двое мальчишек постарше катали снежный ком, а рядом с ними, в нарядной шубке, крытой алым сукном, прыгала девочка. Маленькая, круглолицая, с толстой русой косой, перевязанной лентой. Она смеялась и кидала в братьев снегом.

Зоряна остановилась у забора.