Волчья десятина

Зоряна помнила. Сенечка помер. Она его забыла посчитать как мёртвого, а может, наоборот, посчитала. Она уже не знала.

– А Оленька, – продолжал Радогост, – Оленька была три года назад, а не два. Два года назад отдали Ладушку Рогнедину. Ты путаешь, голубушка. Это от горя путают. Все путают. Я помню, как в свой год Рогнеда тоже говорила, что счёт неверен. Помнишь, Рогнеда?

Рогнеда стояла в толпе бледная, с закушенной губой.

– Помню, – сказала она глухо.

– И потом согласилась, что ошиблась.

– Согласилась.

Радогост кивнул, как будто это решало дело.

– Пусть Селиван пересчитает, – сказала Зоряна. – С начала. При всех. Пусть зачитает палку.

– Палку не зачитывают, – сказал Селиван.

Все повернулись к нему. Десятник стоял у камня, держа палку обеими руками, и смотрел куда-то вниз, в снег.

– Палка не для глаз, – продолжал он своим шелестом. – Палка для счёта. Её читает тот, кто ведёт. Двести лет её никто не читал, кроме десятника. Так заведено.

– Значит, ты прочти, – сказала Зоряна. – Вслух. При всех.

Селиван поднял на неё глаза. И опять, как три дня назад у калитки, она увидела в них то же самое: тяжёлую, бессонную усталость. И что-то ещё. Что-то, что могло быть мольбой.

– Не могу, – сказал он.

– Почему?

– Не положено.

– Кем не положено? Тобой? Им? – Она кивнула на Радогоста. – Лесом?

Над выгоном стало очень тихо.

– Зоряна, – сказал Радогост. Голос его по-прежнему был ласковым, но в нём появилось что-то новое, твёрдое, как камень под мхом. – Ты устала. Ты не спала. Я понимаю. Здесь каждый понимает. Каждая мать в этой деревне через это прошла или пройдёт. Моя мать прошла. Знаешь, что моего старшего брата отдали? Знаешь?

Она не знала. Она подняла на него глаза.

– Отдали, – кивнул Радогост. – Пятьдесят пять лет тому. Мне четыре было, ему седьмую зиму. Он был десятым, как твой Велько. Мать не держала его. Сама к камню вела. Потому что знала: если не отдать, Ивняги станут как Сосновка. Ты видела Сосновку?

– Видела.

– Тогда ты знаешь.

Он положил ей руку на плечо. Рука у него была тяжёлая и тёплая.

– Ночь Десятины завтра, – сказал он. – Иди домой. Побудь с ним. Испеки ему пирог с черёмухой, расскажи сказку. Пусть он запомнит тебя доброй. Это всё, что ты можешь сделать. Это много, Зоряна. Это очень много. Поверь мне.

Она хотела сказать: нет. Хотела закричать, ударить его, вырвать у Селивана палку и переломить её о колено. Но вместо этого вдруг увидела Велько. Он стоял в ряду белых рубашек, один, потому что другие дети отодвинулись от него. Не нарочно, не со зла, а просто так, как отодвигаются от того, кто заболел. Груня, Мстиша, близнецы, все они стояли теперь на шаг дальше. И Велько стоял один у Волчьего камня и смотрел на мать, и губы у него дрожали.

Она подошла к нему, присела, обняла.

– Мам, – сказал он ей в плечо. – Мам, я десятый?

– Ты мой, – сказала она.

– А десятый – это что?

– Ничего. Пойдём домой.

– Мам, а почему все отошли?

– Пойдём домой, ягодка.

Она подняла его на руки, хотя он был уже тяжёлый, и пошла через выгон, и люди расступались перед ней молча, как расступаются перед похоронной телегой. Никто не сказал ей ни слова. Только у самого края выгона кто-то тихо, почти неслышно, произнёс у неё за спиной:

– Прости, Зоряна.

Она не обернулась. Она не знала, кто это сказал, и ей было всё равно.

Дома Велько долго молчал. Сидел на лавке, перебирал свои перья, раскладывал их на кучки и снова смешивал. Зоряна стояла у печи и не знала, что делать руками. Наконец взяла муку, взяла сушёную черёмуху, которую берегла к весне, и стала месить тесто. Руки помнили, что делать, и это было хорошо, потому что голова не помнила ничего.

– Мам.

– Что, ягодка?

– Тишка сказал, что десятых волки едят.

Она остановилась.

– Когда сказал?

– Летом. Мы на речке были. Он сказал, что каждый десятый идёт к волкам, и они его едят. А я сказал, что он врёт. А он сказал, что не врёт, что ему отец говорил.

Тесто прилипло к её пальцам. Она смотрела на него и не могла поднять глаз на сына.

– Мам. Меня съедят?

– Нет.

– Правда?

– Правда.

Она сказала это, не думая, и вдруг поняла, что верит. Не знает – никто не знал, что бывает с отданными, – но верит. Вой, который она слышала ночью, не был воем голодных зверей. Голодные звери так не воют. Так воет тот, кто тоскует. Так выла бы она сама, если бы у неё отняли всё.

– А что тогда? – спросил Велько.

– Не знаю, – сказала она честно.

Он подумал.

– А ты придёшь за мной?

Она подняла голову. Велько смотрел на неё из-за стола, серьёзно, как смотрел, когда что-нибудь считал и боялся ошибиться.

– Приду, – сказала Зоряна.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Ладушка тоже обещала, что вернётся, – сказал он. – Я помню. Мне Рогнеда рассказывала, когда я маленький был. А она не вернулась.

– Ладушка обещала вернуться. А я обещаю прийти. Это разное.

– Почему?

– Потому что ей надо было найти дорогу назад одной. А мне надо найти тебя. А тебя я всегда найду. Ты же знаешь. Помнишь, как ты в прошлое лето в малиннике заблудился?

– Помню.

– И кто тебя нашёл?

– Ты.

– Ну вот.

Велько кивнул, но не улыбнулся. Он взял своё полосатое перо, рыжее, с белым кончиком, и долго вертел его в пальцах.

– Мам, – сказал он. – А если я тоже забуду дорогу? Ты меня по чему найдёшь?

Зоряна вытерла руки о передник. Подошла к нему, села рядом, взяла его ладошку и раскрыла. Ладошка была маленькая, тёплая, в чернильных пятнах от черники, которой он любил измазаться, помогая ей с красками.

– По рукам, – сказала она. – Видишь? У тебя руки, как у меня. В краске. Я тебя по краске найду. По запаху коры. Ты весь корой пахнешь, ягодка. Ольхой и дубом. Тебя за версту слышно.

Он понюхал свою ладонь и наконец засмеялся.

– Правда пахну.

– Правда.

Пирог она испекла к вечеру. Велько съел два куска, а третий завернул в тряпицу и положил рядом со своими перьями.

– Это я с собой возьму, – объяснил он. – Вдруг там есть нечего.

Зоряна вышла в сени и долго стояла там в темноте, прижавшись лбом к холодной стене, чтобы он не слышал, как она плачет.

Перед сном он попросил считалку. Ту, старую, которую пела ему Зоряна, когда он ещё не умел ходить, а она носила его на руках по избе, укачивая. Считалку пела ей мать, а матери – бабка, и никто не знал, откуда она взялась.

– Раз – ольха, два – дубок, – начала Зоряна, и голос её почти не дрогнул. – Три – рябиновый листок. Четыре – в печке уголёк, пять – у матушки клубок.

– Шесть – на нитке узелок, – подхватил Велько сонно.

– Семь – по снегу коготок. Восемь – ветер, девять – мох…

– Десять – кто домой пришёл, – закончил он и улыбнулся с закрытыми глазами. – Мам, а почему «кто домой пришёл»? Там же не складно.

– Не складно, – согласилась она. – Бабушка говорила, что так нарочно. Чтобы десятый всегда домой приходил.

– А я десятый.

– Значит, придёшь.

Он уже не слышал. Дышал ровно, приоткрыв рот, и перо лежало у него на груди, поднимаясь и опускаясь вместе с дыханием. Зоряна сидела рядом и шёпотом повторяла считалку, раз за разом, как заговор, пока слова не потеряли смысл и не стали просто звуком, просто стуком сердца: раз – ольха, два – дубок.

Ночью она снова считала. Теперь уже не дворы и не детей, а другое. Сколько у неё денег, вырученных на последней ярмарке. Сколько дней пути до Торжка. Сколько верст до соседнего края, где не платят десятины. Говорили, что за Торжком, за большой рекой, люди живут без договоров с лесом, без Волчьих камней, без счётных палок. Говорили, что там волки – просто волки.

Можно было взять Велько и бежать. Прямо сейчас. Запрячь соседскую лошадь, Рогнеда бы дала, и гнать до рассвета, и дальше, и дальше.

Она уже встала, уже потянулась за тулупом, когда услышала за окном шаги.

Скрип снега, медленный, тяжёлый. Потом ещё одни шаги, с другой стороны избы. Она подошла к окну, приникла к щели в ставне. У её калитки стояли двое. Она узнала Твердяту-кузнеца по широким плечам и рыжей бороде. Второго не узнала, он стоял в тени. Они ничего не делали. Просто стояли и смотрели на её дом.

Сторожа.

Радогост поставил сторожей.

Зоряна вернулась к печи и села на лавку, и сидела так до утра, глядя на спящего сына, и не плакала больше. Внутри у неё всё высохло, как высыхает пряжа на морозе: твёрдая, ломкая, не согнёшь.

Утром пришёл Радогост и сказал, что Ночь Десятины будет сегодня.

Глава 3. Ночь Десятины

Радогост пришёл один. Сторожей у калитки уже не было, они ушли на рассвете, и снег у забора был истоптан их валенками.

Он постучал, хотя дверь была не заперта, и подождал, пока Зоряна откроет. Вошёл, снял шапку, перекрестил было лоб по старой привычке, которую принёс от торжокских купцов, но спохватился и вместо этого поклонился печи, как кланялись в Ивнягах. Сел на лавку у двери, на то самое место, где вчера сидела Рогнеда.

Велько ещё спал.

– Не буди, – сказал Радогост тихо. – Пусть поспит.

– Зачем пришёл?

– Сказать, как будет. Чтобы ты знала заранее. Это лучше, когда знаешь.

Зоряна стояла у печи, скрестив руки на груди. Она не предложила ему ни взвара, ни хлеба, и он, кажется, этого и не ждал.

– Когда стемнеет, – сказал Радогост, – вся деревня выйдет к камню с огнями. Ты приведёшь его. Сама, за руку. До камня поведёшь, а дальше – нет. У камня он положит руку в зверину метку. Ты скажешь ему: иди. И он пойдёт. Один. До опушки. Там его встретят.

– Кто?

– Серые.

– Ты их видел?

Радогост помолчал.

– Видел, – сказал он. – Каждую зиму вижу. Они выходят из-под деревьев, когда ребёнок подходит. Двое или трое. Не бросаются, не рычат. Подходят, обнюхивают. А потом ребёнок идёт с ними. Сам идёт, Зоряна. Никто его не тащит. Они идут рядом с ним, как собаки рядом с хозяином, и уходят в лес. И всё.

– А дальше?

– Дальше никто не знает.

– Ты знаешь.

Он поднял на неё свои маленькие тёплые глаза.

– Нет, – сказал он. – Не знаю. Клянусь тебе чем хочешь. Никто не знает. Ни я, ни отец мой, ни дед. Мы знаем только, что надо отдать. И что если не отдать – будет Сосновка.

– А если я его не поведу?

– Тогда поведу я.

– А если я не дам?

– Тогда тебя подержат. – Радогост вздохнул. – Я не хочу этого, голубушка. Никто не хочет. Ты думаешь, Твердяте радостно было ночью у твоих ворот мёрзнуть? Он у меня просил: не ставь, Радогост, не могу я. А я поставил. Потому что знаю, как бывает. Каждые три-четыре зимы какая-нибудь мать пытается бежать. Хватает ребёнка и бежит. Знаешь, куда они бегут?

Она не ответила.

– В Торжок, – сказал Радогост. – Все бегут в Торжок. Думают, там не достанет. А дорога на Торжок идёт вдоль опушки двадцать вёрст. И серые знают, кого им должны. Я один раз видел, что бывает. Давно, мальчишкой. Догнали на дороге. Мать не тронули, а мальчонку взяли. Только мать после этого… – Он замолчал. – Мать после этого пять лет не говорила. Ни слова. Сидела у окна и смотрела в лес. Потом ушла туда сама. Её не искали.

В избе стало тихо. Только Велько посапывал на печи.

– Поведи его сама, – сказал Радогост. – Я тебя прошу. Не как староста. Как человек. Отдай его спокойно. Пусть он не видит, как тебя держат. Это всё, что ты можешь.

Он встал, надел шапку и пошёл к двери. На пороге остановился.

– У моего брата, – сказал он, не оборачиваясь, – был деревянный конь. Мать вырезала. Он взял его с собой. Я каждую Ночь Десятины смотрю на опушку и думаю: может, увижу. Коня. Глупо, правда?

И ушёл, не дожидаясь ответа.

День тянулся бесконечно и прошёл в одно мгновение.

Зоряна потом не могла вспомнить, что она делала. Кажется, кормила Велько. Кажется, мыла ему голову тёплой водой с ромашкой и долго расчёсывала мокрые волосы, и он ворчал, что больно, а потом перестал ворчать и только сидел тихо, прислонившись к её коленям. Кажется, они вместе раскладывали его перья, и он объяснял ей, какое от какой птицы, а она кивала и не слышала ни слова. Кажется, она вышивала что-то на его рубашке, у самого подола, где не видно, и уколола палец, и кровь впиталась в красную нить и стала незаметна.

Она помнила только одно: как он спросил, можно ли взять перья.

– Все?

– Все нельзя? – Он огорчился. – Их много. Я понимаю. Тогда одно. Можно одно?

– Бери.

Он долго выбирал. Перебирал сорочьи, вороньи, утиные. Поднёс к глазам голубиное, серое с переливом. Отложил. Наконец взял то самое, полосатое, рыжее с белым кончиком, и сунул его за пазуху, под рубашку, к самому телу.

– Это совиное, – сказал он. – Совы ночью видят. Мне пригодится.

Зоряна не стала говорить, что перо не совиное.

Остальные он аккуратно сложил в берестяной туесок, закрыл крышкой и поставил на полку над лавкой.

– Ты их не выбрасывай, – попросил он. – Я вернусь и досчитаю.

– Не выброшу.

– И не перекладывай. Там по порядку.

– Не буду.

Он кивнул удовлетворённо, как кивает хозяин, закончивший важное дело.

После полудня она всё-таки попробовала.

Велько задремал на лавке, и она тихо оделась, тихо сняла с крюка старую котомку Белогора, сунула туда хлеб, соль, отцовский нож. Подошла к задней двери, той, что вела из сеней на огород. За огородом был овраг, по оврагу можно было выйти к Осинке, а по льду Осинки – куда угодно. Она подумала: если идти быстро, к темноте будем у старой мельницы в Сосновке. Там никто не станет искать. Туда никто не ходит.

Она приоткрыла дверь.

У плетня, на краю огорода, сидел на перевёрнутой колоде человек в волчьем треухе и строгал ножом палочку. Он поднял голову на скрип двери, и Зоряна узнала Дорофея. Он смотрел на неё спокойно, без злобы, без насмешки, и не встал.

– Не надо, Зоряна, – сказал он, не повышая голоса. – По оврагу снег по пояс. Ты с ним на руках и версты не пройдёшь. А по Осинке лёд ещё тонкий, у мельницы полыньи. Белогор твой там же лёг. Не надо.

– Это тебя Радогост посадил?

– Меня.

– И ты сел.

Дорофей помолчал, повертел в пальцах свою палочку. Это была свистулька, поняла Зоряна. Он вырезал свистульку.

– Сел, – сказал он. – Кто-то должен. Лучше я, чем Твердята. Твердята бы тебя сгрёб и в избу заволок, а мальца бы напугал. А я просто говорю: не надо. Иди к нему. Пока он спит, посиди рядом. Это время у тебя никто не отнимет.

Он снова опустил голову и стал строгать. Стружка падала на снег светлыми завитками.

Зоряна закрыла дверь. Повесила котомку обратно на крюк. Вернулась в избу и села рядом со спящим сыном, и сидела, пока он не проснулся. Когда вечером она уже одевала Велько, в сенях на лавке обнаружилась свистулька: маленькая, ольховая, в виде птички с раскрытым клювом. Кто и когда её туда положил, Зоряна не видела. Велько подул в неё, и свистулька запела тонко и чисто, как синица по весне. Он сунул её в карман, рядом с пирогом.

Стемнело рано. Зимой в Ивнягах темнеет к четырём часам, а в тот вечер, казалось, темнота пришла ещё раньше, выползла из Глухоборья и затопила деревню, как вода затопляет луг в половодье. Зоряна зажгла лучину, потом вторую. Потом поняла, что сидит и смотрит на огонь, а Велько смотрит на неё.

В дверь постучали.

– Пора, хозяйка, – сказал из-за двери голос Селивана.

Она одела Велько тепло: валенки, тулупчик, шапку с ушами, рукавицы на тесёмке. Он не сопротивлялся, только поднимал руки, когда надо было, и поворачивался. Под тулупчиком белела рубашка. Под рубашкой шуршало перо.

Пирог в тряпице он сунул в карман.

На улице было светло от огней. Вдоль всей улицы, от её двора до самого выгона, стояли люди с факелами и лучинами в глиняных плошках. Стояли молча, по обе стороны, и огни дрожали на ветру, и снег блестел. Это было бы красиво, подумала Зоряна, если бы это было что-нибудь другое. Свадьба. Праздник. Встреча князя.

Она взяла Велько за руку и пошла.

Люди не смотрели на них. Опускали глаза, отворачивались, кто-то крестился по-торжокски, кто-то шептал обереги. Зоряна шла и видела знакомые лица: вот бабка Агриппина, повитуха, которая принимала Велько, вот Твердята-кузнец, вот Гончаровы, и мать Тишки плачет навзрыд, не стесняясь. Вот Рогнеда. Рогнеда стояла у самого выгона, без факела, без платка, простоволосая, и смотрела на Зоряну, и губы её шевелились.

«Не держи», – прочитала Зоряна по губам.

Она сжала руку сына крепче.

Выгон был белый и пустой, только посередине, у камня, горел большой костёр. Возле костра стояли Радогост и Селиван. За ними, в отдалении, стояли мужики, человек десять, крепкие, молодые. Зоряна поняла, зачем они там, и ей стало холодно, холоднее, чем от зимнего ветра.

Они подошли к камню. Велько задрал голову, глядя на каменного зверя.

– Он как волк, – сказал он тихо.

– Да.

– А зачем у него дырка в боку?

– Это метка, – сказал Селиван. Он подошёл и встал рядом, опираясь на палку. – Туда руку кладут. Хочешь положить?

Велько посмотрел на мать. Зоряна не могла говорить.

– Не бойся, – сказал Селиван. – Она тёплая.

Велько стянул рукавицу, и она повисла на тесёмке. Протянул руку и осторожно, как кладут руку на спящую собаку, положил её в выбоину. Камень и правда был тёплый. Зоряна видела, как от него поднимается лёгкий пар, хотя мороз стоял крепкий.

– Ой, – сказал Велько. – Он дышит.

– Дышит, – согласился Селиван. – Он старый. Старше нас всех.

Велько подержал руку ещё немного, потом убрал и натянул рукавицу. Повернулся к Зоряне.

– Мам, а теперь что?

Зоряна посмотрела на лес. До опушки было шагов сто. Снег лежал ровно, нетронутый, и в отсветах костра казался розовым. А там, где кончался свет, начиналась темнота. Не та, что бывает ночью в поле, прозрачная, со звёздами. Другая. Плотная, как стена, как ткань, натянутая между деревьями. И в этой темноте что-то было. Зоряна не видела, но чувствовала: там кто-то стоит и ждёт.

– Скажи ему, – тихо произнёс Радогост у неё за спиной. – Скажи: иди.

Она опустилась на колени в снег, лицом к сыну.

– Велько, – сказала она.

– Что?

– Я… – Голос у неё пропал. Она откашлялась. – Я тебя не отдаю. Слышишь? Ты не им. Ты мой. Ты понял?

– Понял.

– Скажи.

– Я твой.

– Зоряна, – сказал Радогост.

– Я тебя не отдаю, – повторила она громче. – Ты сейчас пойдёшь, потому что тебя заставляют. Но я тебя не отдаю. Это разное. Запомни. Я приду. Я обещала.

– Ты обещала, – кивнул Велько.

– Скажи ему: иди, – голос Радогоста стал жёстче. – Скажи, Зоряна, или скажу я.

Она встала. Посмотрела на Радогоста. Посмотрела на Селивана, который стоял, вцепившись в свою палку обеими руками так, что побелели костяшки. Посмотрела на лес.

– Нет, – сказала она.

И схватила Велько на руки.

Она не успела сделать и трёх шагов. Даже не знала, куда бежит: не к деревне, не к лесу, а куда-то вбок, по выгону, в темноту. Мужики оказались рядом сразу, как будто стояли не в отдалении, а за её спиной. Чьи-то руки схватили её за плечи, за локти, кто-то дёрнул за тулуп. Она закричала, и Велько закричал вместе с ней, и вцепился ей в шею, и она чувствовала, как его отрывают от неё, как разжимают её пальцы, по одному, и как его руки соскальзывают с её шеи.

– Мама!

– Пусти! Пусти, пусти!

Её повалили в снег. Кто-то навалился на спину, кто-то держал ноги. Она билась, кусалась, и в рот ей попал снег вперемешку с шерстью чужого рукава. Она видела сквозь слёзы и снег, как Твердята-кузнец несёт Велько обратно к камню. Велько бился у него в руках и кричал, и звал её, и шапка с ушами слетела у него с головы и упала в снег.

– Тихо, – сказал кто-то у неё над ухом. – Тихо, Зоряна, тихо. Не надо. Не надо, милая. Ему же хуже.

Это был Дорофей. Она узнала его голос, низкий и спокойный. Дорофей-охотник, который продавал ей беличьи шкурки на опушку для шапок. Он держал её за плечи, и держал крепко, но не больно. Почти бережно.

– Пусти, – прохрипела она.

– Не пущу. Смотри. Смотри на него, Зоряна. Он на тебя смотрит.

Она подняла голову.

Твердята поставил Велько на снег у камня. Радогост наклонился к мальчику, что-то говорил ему. Велько больше не кричал. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел туда, где лежала мать, придавленная к земле тремя мужиками. Лицо его было мокрое, красное, а глаза – огромные, тёмные.

Потом Радогост выпрямился и сказал громко, на весь выгон:

– Иди.

Велько не пошёл.

Он стоял и смотрел на мать. И Зоряна вдруг поняла, что он ждёт. Ждёт от неё. Не от Радогоста, не от Селивана. От неё.

Она перестала биться.

Руки, державшие её, ослабли. Дорофей помог ей приподняться, встать на колени. Она стояла на коленях в истоптанном снегу, без платка, с растрёпанными волосами, и смотрела на сына.

Вспомнила, что говорила Рогнеда. «Пусть он лучше тебя спокойной помнит».

– Велько, – сказала она. Голос её был хриплый, сорванный, но он услышал. – Велько, иди. Я приду.

Он смотрел на неё ещё мгновение. Потом кивнул.

Повернулся к лесу.

И пошёл.

Он шёл по нетронутому снегу, маленький, без шапки, в тулупчике нараспашку, и белая рубашка светилась в отблесках костра. Шёл медленно, проваливаясь в снег по колено. Один раз остановился, полез за пазуху. Зоряна видела, как он достал что-то, поднял над головой. Перо. Он обернулся и помахал ей пером.

Она подняла руку и помахала в ответ.

Он пошёл дальше.

Когда до опушки оставалось шагов двадцать, из темноты вышли волки.

Их было трое. Они появились бесшумно, будто сгустились из самой темноты: только что не было, а вот стоят. Огромные, больше любой собаки, серые, с длинными мордами. Двое по бокам, один впереди. Тот, что впереди, был светлее остальных, почти белый, и стоял неподвижно, опустив голову.

Велько остановился.

Зоряна перестала дышать.

Белый волк сделал шаг. Ещё один. Подошёл к мальчику вплотную и опустил морду. Обнюхал его волосы. Плечо. Руку, в которой мальчик всё ещё держал перо. Велько стоял неподвижно. Потом медленно, очень медленно, поднял свободную руку и положил её волку на голову, между ушей.

Волк не шевельнулся.

Потом развернулся и пошёл к лесу. И Велько пошёл за ним. Двое других пристроились по бокам, как Радогост и говорил, как собаки рядом с хозяином. Четыре тени, одна маленькая и три больших, дошли до опушки, до той черты, где кончался свет.

У самой черты маленькая тень обернулась ещё раз.

А потом темнота сомкнулась, и их не стало.

Зоряна стояла на коленях в снегу и смотрела в лес. Вокруг неё кто-то говорил, кто-то плакал, кто-то тушил костёр. Радогост подходил, что-то говорил ей, клал руку на плечо. Селиван стоял у камня, и она видела краем глаза, как он режет на своей палке ещё одну зарубку, совсем маленькую, почти незаметную, у самого основания круга.

Она ничего этого не слышала.

Она слушала лес.

Лес молчал. Не было воя, не было шороха. Только ветер шевелил верхушки елей, и сыпался с них снег, и где-то очень далеко, на самой грани слуха, ей почудился тонкий детский голос:

«Раз – ольха, два – дубок…»

А может, ей просто почудилось.

Дорофей поднял её под руки и поставил на ноги. Она не сопротивлялась. Он отвёл её до края выгона, туда, где стояла Рогнеда, и передал ей, как передают ведро с водой: осторожно, чтобы не расплескать.

– Доведи её до дома, – сказал он Рогнеде. – И побудь с ней. Не оставляй одну эту ночь.

– Побуду.

Дорофей посмотрел на Зоряну. Лицо у него было тёмное, обветренное, с глубокими складками у рта, и глаза под нависшими бровями казались чёрными.

– Прости, – сказал он. – Если сможешь.

Она смотрела сквозь него.

Он постоял ещё мгновение, потом поднял что-то со снега и вложил ей в руки. Это была шапка Велько, та, с ушами, мокрая, в снегу.

Зоряна прижала её к лицу. Шапка пахла дымом, молоком и ольховой корой.

Тогда она закричала.

Глава 4. Пустой дом

Рубашку жгли на третий день.

Так было заведено: три дня после Ночи Десятины в доме отданного не топят печь, не варят горячего, не открывают ставен. Три дня дом стоит тёмный и холодный, как будто в нём покойник, хотя покойника нет. А на четвёртое утро приходят соседки, разводят во дворе костёр и сжигают ношеную одежду ребёнка. Рубашки, порты, онучи. Всё, что пахнет им. Чтобы лес не искал его по запаху в деревне. Чтобы он сам не нашёл дорогу назад.

Зоряна узнала об этом только теперь. Раньше, когда сжигали чужое, она не ходила смотреть. Сидела дома, красила пряжу, затыкала уши. Ей казалось, что это её не касается.

Три дня она пролежала на печи, на том месте, где спал Велько, и не вставала. Рогнеда приходила утром и вечером, приносила холодную кашу и воду, сидела рядом. Зоряна не ела. Пила иногда, когда Рогнеда подносила кружку к губам. Смотрела в потолок, на пучки зверобоя, и думала о том, что зверобой надо было снять ещё в листопад, он пересох и теперь годится только на растопку.