Наследник угольного короля

Их три. Это я знаю точно. Найди их.

Я пытался найти сам. Не смог. Я сжёг то, что могло бы помочь, когда ещё думал, что мне это не понадобится. Я запретил то, что могло бы помочь. Я заставил молчать тех, кто мог бы помочь. Я сам себе всё закрыл, все дороги. Теперь ты будешь их открывать.

Не верь тому, кто скажет, что помнит. Никто не помнит. Кто скажет, что помнит, – тот лжёт, и лжёт не просто так.

Твоя мать знала больше меня. Она знала»

Здесь строчка обрывалась. Дальше было что-то зачёркнуто – густо, в несколько слоёв, так, что перо прорвало бумагу. А ниже, совсем уже кривыми, падающими буквами:

«Не могу. Не могу написать. Рука не идёт. Он не даёт.

Ищи. Сначала там, где я сжёг. Потом там, где я закапывал. Потом там, где я велел молчать.

Прости меня. Я был плохим отцом и плохим держателем. Будь лучше.

Захар».

Ефим опустил лист. В зале было очень тихо. Горняки больше не проходили – видно, утренняя смена уже спустилась. Только где-то далеко капала вода.

– Это всё? – спросил Ласточкин. Голос у него был хриплый.

– Всё.

– Дай сюда.

Управляющий протянул руку. Ефим не отдал. Сам не зная почему, он сложил листы и сунул их за пазуху, под рабочую куртку, к шали, которую утром, сам не понимая зачем, повязал под рубаху.

– Это мне, – сказал он. – Он написал «сыну».

Ласточкин медленно опустил руку. На миг Ефиму показалось, что в его лице что-то дрогнуло, что-то промелькнуло и тут же спряталось. Боль? Злость? Он не успел понять.

– Как скажете, – сказал управляющий ровно. – Хозяин.

– «Не верь тому, кто скажет, что помнит», – тихо повторил Зонтов. Нотариус прислонился к стойке, лицо у него было серое. – Господи. Господи помилуй. Он знал, что так будет. Он знал.

– Три условия, – сказал Ремезов. Инженер стоял чуть в стороне, держа в руке термометр, и смотрел не на них, а на Порог. – И никто их не знает. И шесть дней, чтобы найти. Простите, Ефим Захарович. Я не верю в Деда. Но если бы я верил, я бы сказал, что вы в беде.

– Тихон, – сказал Ефим, поворачиваясь к старику. – Вы были здесь сорок лет назад. Вы видели, как он спускался. Может, вы слышали что-то? Хоть одно слово?

Старик долго молчал. Он стоял, опустив голову, сжимая в изуродованной руке свою шапку.

– Слышал, – сказал он наконец. – Песню. Когда Захар спускался к Престолу, на всех горизонтах пели. Все горняки. Тогда ещё пели. Это потом он запретил.

– Какую песню?

– Дедову. – Тихон поднял на него глаза, и в них было что-то беспомощное, детское. – Я её знал, сынок. Сорок лет назад я знал её всю. Я сам пел. А теперь… – Он покачал головой. – Мотив помню, а слов нет. Как вымыло. Все забыли. Он запретил петь, и через год никто уже не помнил. Будто и не было никогда.

– Мотив, – сказал Ефим. – Напойте.

Старик открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Ласточкина, будто ждал разрешения. Управляющий не шелохнулся.

– Не могу, – сказал Тихон хрипло. – Тут, у Порога – не могу. Нельзя без слов. Наверху, может…

Ефим отвернулся от него и подошёл к камню. Сам не зная зачем. Ноги сами принесли. Он постоял перед гладким чёрным боком Порога, потом снял рукавицу и положил ладонь в вытертое углубление.

Камень был тёплый. Не как камень – как живое тело. Как бок спящей лошади. И под ладонью что-то двигалось. Медленно, ритмично, глубоко-глубоко внутри.

– Ефим, – сказал он.

Он не собирался ничего говорить. Слово вышло само.

– Ефим, – повторил он. – Иду вниз.

И тогда он услышал.

Это пришло не из камня и не из коридоров. Это пришло отовсюду сразу и ниоткуда – из-под ног, из стен, из собственной груди. Гул. Тот самый, что он слышал ночью из окна. Но здесь, вблизи, он был не гулом. Он был голосом. Низким, бесконечно далёким голосом, который тянул мелодию.

Вниз, вниз, по ступенькам. Его песня. Песня из его сна. Та самая, которую пела женщина в темноте, тёплой, как погреб с яблоками. Вниз, вниз, а потом медленно, трудно – вверх.

И одно слово. Он услышал его ясно, впервые в жизни ясно, будто кто-то сказал его прямо ему в ухо.

«Помни».

Мелодия пошла вверх, выше, выше – и оборвалась на высокой ноте. В том же самом месте.

Ефим отдёрнул руку. Его трясло. Он обернулся и увидел, что все четверо смотрят на него.

– Вы слышали? – спросил он.

– Что? – сказал Ласточкин.

– Песню. Вы слышали песню?

Управляющий молчал. Зонтов смотрел на него расширенными глазами. А старый Тихон Пяткин вдруг опустился на колени прямо на мокрые доски, перекрестился и заплакал – беззвучно, некрасиво, по-стариковски, раскрыв беззубый рот.

– Отозвался, – сказал он сквозь слёзы. – Господи, отозвался. Сорок лет ни на кого не отзывался.

Ремезов, бледный, как полотно, медленно поднял руку с термометром и посмотрел на шкалу.

– Пятнадцать, – сказал он шёпотом. – Пятнадцать градусов. За одну минуту.

Наверх поднимались молча. В клети Ефим стоял, прижавшись спиной к решётке, и чувствовал сквозь рубаху тепло письма и шали, будто они впитали тепло камня. Тихон держал его за рукав, как держат ребёнка в толпе, и не отпускал до самого верха.

Наверху был день – серый, мутный, но после темноты он резал глаза. Ефим зажмурился и не сразу увидел, что у ствола собрались люди. Не много, человек двадцать. Бабы с сортировки, несколько стариков, мальчишки-лампоносы. Они стояли поодаль и смотрели на клеть.

– Чего надо? – рявкнул Ласточкин.

Никто не ответил. Но Ефим понял. Они слышали. Здесь, наверху, они тоже слышали, как гул на минуту стал песней. И пришли посмотреть, кто её разбудил.

Ласточкин догнал его у ламповой, когда остальные отстали.

– Ефим Захарович. – Управляющий шёл рядом, глядя прямо перед собой. – «Где я сжёг. Где я закапывал. Где я велел молчать». Вы понимаете, что это?

– Пока нет.

– Сжёг он счётные книги. Тридцать лет назад. В кабинете, в печи. Все это знают. – Ласточкин помолчал. – А велел молчать он одной старухе. Ульяне Голубевой. Песеннице. Живёт за отвалами, на Гнилом конце. Она полоумная. Захар ей язык завязал, так в городе говорят. Что она вам скажет – не знаю. Может, ничего.

– Почему вы мне помогаете?

Ласточкин наконец посмотрел на него.

– Потому что я хочу жить, – сказал он. – Как и все здесь. Сдайте лампу Феклуше. Номер один не теряют.

Он ушёл к конторе широким шагом, а Ефим остался стоять у ламповой, держа в руке медную лампу с выбитой единицей. Ульяна Голубева, повторил он про себя. Гнилой конец. Он не знал, где это. Но знал, кто в этом городе знает все дороги и кому за это можно заплатить.

Глава 6. Бабка Ульяна

Сортировка стояла за копром – длинный дощатый навес над наклонными желобами, по которым из вагонеток сыпался уголь. Вдоль желобов, по обе стороны, на низких скамейках сидели женщины и девчонки, и руки у них мелькали так быстро, что глаз не успевал следить. Они выбирали из угольного потока куски пустой породы – серые, бурые, с прожилками – и швыряли их в корзины у ног. Грохот здесь стоял такой, что приходилось кричать. Пыль висела в воздухе густым облаком, и лица у всех были чёрные, как у трубочистов. Только глаза блестели.

Варю Ефим узнал не по лицу – лиц тут было не различить, – а по мужской шапке с опущенными ушами. Она сидела в самом конце желоба, у дальнего края, где поток был самый быстрый.

Он подошёл и встал рядом. Варя не подняла головы.

– Чего тебе? – крикнула она сквозь грохот.

– Поговорить.

– Не о чем.

– Мне нужен проводник. На Гнилой конец. К Ульяне Голубевой.

Руки её на миг замерли над желобом. Кусок породы проскочил мимо и улетел вниз, в бункер. Соседка, рябая баба лет сорока, сердито ткнула её локтем.

– Не знаю такой, – крикнула Варя и снова замелькала руками.

– Знаешь. Её все знают.

– Тогда пусть тебя все и ведут.

– Я заплачу.

Она наконец подняла голову. Глаза у неё в чёрной маске пыли казались совсем светлыми, почти прозрачными.

– Сколько?

– Пять рублей.

Соседка-рябая присвистнула. Пять рублей выборщица получала за полмесяца. Варя молчала, глядя на него, и он видел, как в ней борются гордость и что-то другое, более сильное.

– У Мишки сапоги прохудились, – сказала она наконец, будто себе. – Опять до весны не дотянут. – И уже громче, ему: – Через час смена кончится. Жди у ворот. Деньги вперёд.

– Половину вперёд.

– Все вперёд, Захарович. Или ищи сам.

Он отдал ей синюю бумажку из тех, что дал Сычёв. Она сунула её за пазуху, не глядя, и отвернулась к желобу.

Ждать у ворот пришлось не час, а полтора. Ефим ходил взад-вперёд вдоль забора, смотрел, как дымится ближний отвал – огромный конус из серой породы, высотой с трёхэтажный дом, весь в трещинах, из которых сочился желтоватый дымок. На склоне отвала копошились фигурки – дети, старухи с мешками. Они выковыривали из породы куски угля и складывали в мешки.

– Подбирают, – сказала за его спиной Варя. – Кто на шахте не работает, тому угля не дают. Вот они и подбирают. Кто сгорит, кто задохнётся. В прошлую зиму трое ребятишек провалились в прогар. Пошли, раз уж платишь.

Она умылась – лицо было мокрое, красное от холодной воды, но под ногтями и в морщинках у глаз всё равно чернела пыль. Шапку она сдвинула на затылок, и Ефим увидел, что волосы у неё тёмно-русые, коротко, по-мальчишески остриженные.

– Вши, – сказала она, перехватив его взгляд. – Летом были. Пришлось обрить. Что уставился?

– Ничего. Пойдём.

Они шли через город – мимо площади, мимо церкви, мимо длинных бараков, где жили семейные горняки, по десять семей в бараке. Мимо лавок с забитыми окнами. Мимо кабака, у дверей которого, прямо на снегу, спал пьяный человек в одной рубахе, и никто его не будил. Варя шла быстро, не оглядываясь, и Ефим едва за ней поспевал.

– Чей это кабак? – спросил он.

– Твой, – сказала Варя, не оборачиваясь. – И лавки твои. И бараки твои. И снег, на котором он спит, тоже твой. Тут всё Чернояровское. Жалованье платят талонами, а талоны берут только в Чернояровских лавках. А в лавках всё втрое дороже, чем в Зареченске. Так что к концу месяца все Чернояровым должны. Вот такое у тебя королевство, Захарович. Нравится?

– Нет.

Она быстро глянула на него через плечо. Наверное, ждала другого ответа.

– Ничего, привыкнешь, – буркнула она.

За последними бараками город кончался, и начинались отвалы – десятки серых конусов, больших и малых, тлеющих, дымящихся. Между ними петляла тропинка, и вдоль неё стояли лачуги. Не дома – именно лачуги, слепленные из чего придётся: из горбыля, из старых шпал, из кусков жести, из глины пополам с породой. Над лачугами курился дым. Пахло серой так, что щипало глаза.

– Гнилой конец, – сказала Варя. – Тут живут те, кому в бараках места нет. Вдовы. Калеки. Старики, которых из шахты выгнали. Здесь земля горячая, видишь? – Она топнула ногой. Снега на тропинке действительно не было – он таял, едва касаясь земли, и тропинка была чёрной и влажной. – Под нами старые выработки. Ещё Прокоповы. Там уголь горит, лет пятьдесят уже. Зимой тепло, топить не надо. Зато летом дышать нечем. И бывает, что земля проваливается. Целиком, вместе с домом.

– И люди здесь живут?

– А куда им деваться? – Варя пожала плечами. – Ты не задавай таких вопросов, Захарович. Тут таких вопросов не задают.

Лачуга Ульяны Голубевой стояла на отшибе, у подножия самого старого отвала, почти совсем осевшего и поросшего чахлым бурьяном. Она была меньше прочих и чище – стены побелены известью, на крыше дранка, окошко затянуто настоящим стеклом, хоть и мутным. У двери висела деревянная клетка, а в ней сидела маленькая серая птица и молча смотрела на них круглым глазом.

– Щегол, – сказала Варя. – Она их ловит и держит. Говорит, они ей поют, раз уж ей самой нельзя. Только этот не поёт. Дым ему горло сжёг. – Она постучала в дверь костяшками. – Бабушка Ульяна! Это Варька Кремнёва. Я к вам гостя привела.

Долго никто не отвечал. Потом за дверью что-то зашуршало, и скрипучий голос сказал:

– Гостя. Какого гостя?

– Хорошего, бабушка. Он заплатил.

Дверь открылась. На пороге стояла старуха – маленькая, сгорбленная, в трёх платках, один поверх другого, и в длинной юбке, подоткнутой за пояс. Лицо у неё было тёмное, сморщенное, как печёное яблоко, а глаза – светлые, серые, с тёмной крапинкой в радужке, и Ефим вдруг замер, потому что каждый день видел такие глаза в зеркале.

Старуха тоже замерла. Она смотрела на него снизу вверх, и рот у неё медленно открывался.

– Ох, – сказала она. – Ох, господи. Ох, Марья.

– Бабушка, – начала Варя.

– Уходи, – сказала старуха Ефиму и попятилась. – Уходи. Не надо. Нельзя. Ты не ко мне. Ты к нему иди, он тебя ждёт, он всех ждёт…

– Бабушка Ульяна. – Ефим шагнул к ней. – Пожалуйста. Я не причиню вам зла. Мне нужна песня.

Старуха остановилась. Руки у неё – маленькие, коричневые, с распухшими суставами – мелко затряслись.

– Песня, – повторила она шёпотом. – Он за песней пришёл. Варька, ты слышишь? За песней. – И вдруг засмеялась – тихо, страшно, беззубым ртом. – А песни нет! Нету песни! Захар её съел! Взял и съел, косточки обглодал, а мне горло завязал, вот так, вот так. – Она провела пальцем поперёк своей шеи, будто затягивая петлю. – Заходите. Заходите, раз пришли. Холодно.

Внутри лачуги было тесно, жарко и чисто. Половину места занимала печь, побелённая, как и стены. На печи – лоскутное одеяло. В углу – образа с лампадкой. А по стенам, от пола до потолка, висели клетки. Деревянные, ивовые, проволочные. Двадцать, тридцать клеток. И в каждой сидела птица – щеглы, снегири, чижи, синицы, какие-то серые пичуги, которых Ефим не знал. Птицы сидели молча. Все до единой. Ни одна не пела, не чирикала, не шуршала крыльями. Только поворачивали головы и смотрели на вошедших.

– Они не поют, – сказала Ульяна, садясь на лавку у печи. – Никто здесь не поёт. Садитесь. Варька, налей гостю кипятку. Чаю нету. Сахару нету. Кипяток есть.

Варя молча взяла с печи закопчённый чайник и налила в жестяную кружку. Ефим сел на лавку напротив старухи. Кипяток пах дымом.

– Бабушка Ульяна, – сказал он. – Меня зовут Ефим. Я сын Захара Черноярова. Мне нужно продлить Лад, а я не знаю условий. Никто не знает. Отец написал мне перед смертью, что вы… что он заставил вас молчать. Что вы что-то знаете.

– Знаю, – сказала старуха. – Знаю, знаю. Я всё знаю. Только сказать не могу. Он мне язык завязал.

– Как?

Она долго смотрела на него своими серыми глазами с крапинкой.

– Пришёл ко мне, – сказала она наконец, – двадцать лет назад. Сюда вот пришёл, в этот дом. Тогда ещё у меня был другой дом, в городе, хороший. Это потом я сюда переехала. Пришёл, сел вот там, где ты сидишь. И сказал: «Ульяна, ещё раз запоёшь Дедову песню – я твою Марью…» – Старуха осеклась. – Нет. Нет, этого не скажу. Не надо. Сказал он мне так: «Запоёшь – пожалеешь». И я не пою. Двадцать лет. Ни разу.

– Но вы её помните?

– Помню. – Старуха вдруг выпрямилась, и голос её стал другим, звонким, молодым. – Помню, помню. Хочешь, спою?

И, не дожидаясь ответа, запела.

Голос у неё был надтреснутый, старческий, но под этой трещиной, под хрипом и одышкой, ещё жило что-то – сила, глубина, тень того, чем этот голос был когда-то. Птицы в клетках разом повернули головы к ней. Варя, стоявшая у печи с чайником, застыла.

Мелодия пошла вниз. По ступенькам. Ефим узнал её с первых звуков и почувствовал, как по спине бегут мурашки.

«Как под горою, под горой,

лежит Дедушка сырой.

Он лежит, лежит, лежит,

он под пластом не дрожит.

Ты, Дедушка, не гневись,

ты на нас не обернись,

мы возьмём, что ты дашь,

мы споём, что ты взял…»

Мелодия была та. Но что-то в ней было не так. Ефим не сразу понял что. Потом понял: она шла не туда. В его сне песня спускалась вниз, вниз, а потом поднималась. А у Ульяны она спускалась и спускалась, ниже и ниже, и никак не могла подняться. Будто кто-то сломал ей хребет. И слова – слова не ложились на мотив. Они цеплялись за него, рвались, спотыкались. «Мы возьмём, что ты дашь» – и голос сам собой, против воли певицы, срывался, будто натыкался на что-то.

– Не так, – вдруг сказала Варя от печи. – Бабушка, не так ведь. Вы же неправильно поёте.

Старуха оборвала песню на полуслове. Посмотрела на Варю, и в глазах у неё стояли слёзы.

– Неправильно, – согласилась она. – Неправильно, дочка. Я двадцать лет пою неправильно. Не могу правильно. Рот не даёт. Начну правильно – а слова сами выворачиваются, как бельё на ветру. Это он мне так завязал. Не язык. Песню завязал. Чтобы я её не пела, даже если захочу.

– Откуда ты знаешь, что неправильно? – спросил Ефим у Вари.

Варя покраснела под остатками пыли.

– Отец пел, – сказала она неохотно. – Иногда. Когда пьяный был. Тихо, чтобы никто не слышал. Мне маленькой. Не эти слова. Другие. И мотив другой был. Вверх шёл.

– Ты помнишь?

– Нет. – Она отвернулась. – Я маленькая была. Мне четыре года было. Я только помню, что вверх.

Ефим снова повернулся к старухе. Ульяна сидела на лавке, сгорбившись, и плакала – беззвучно, как плакал утром у Порога Тихон.

– Бабушка, – сказал он мягко. – Если вы не можете спеть правильно – может, вы можете сказать? Хотя бы намекнуть? Хоть одно слово?

Старуха долго молчала. Потом вытерла глаза уголком платка и поманила его пальцем. Он наклонился к ней. Она взяла его лицо в свои маленькие сухие ладони и долго смотрела ему в глаза.

– Марьины, – прошептала она. – Как есть Марьины. Крапинка. У неё такая была, и у меня такая. Слушай меня, Марьин сын. Слушай и запоминай. Скажу один раз, второй раз не смогу – он не даст.

Она глубоко вдохнула. Птицы в клетках все разом пригнулись, будто перед бурей.

– Три их, – сказала старуха. – Три условия. Первое – в книге, что сожгли. Второе – в земле, что без имён. Третье – в горле, что не поёт.

Она выдохнула, и лицо её вдруг исказилось. Она схватилась за горло обеими руками, захрипела, закашлялась – долго, мучительно, сгибаясь пополам. Варя бросилась к ней, обхватила за плечи. Ефим вскочил.

– Воды! – крикнула Варя.

Он схватил кружку, сунул старухе в руки. Она отпила, расплескав половину на платки, и кашель понемногу утих. Она сидела, тяжело дыша, держась за горло, и лицо её было серым.

– Всё, – прохрипела она. – Всё. Больше не могу. Уходите.

– Бабушка…

– Уходите! – Она замахала на них руками. – Уходите, уходите! И не приходи больше, Марьин сын! Слышишь? Не приходи! Он узнает! Он всё узнаёт!

Они вышли. Дверь за ними захлопнулась, и они услышали, как изнутри лязгнул засов. Щегол в клетке у двери смотрел на них круглым глазом.

Варя стояла на тропинке, сжав кулаки, и смотрела на дверь.

– Двадцать лет, – сказала она. – Двадцать лет она так живёт. Одна. С птицами, которые не поют. А я думала – полоумная. Все думали – полоумная. – Она повернулась к Ефиму. – Что она тебе сказала? «Марьин сын». Кто такая Марья?

– Моя мать, – сказал Ефим. – Я не знаю, кто она. Знаю только имя.

Варя смотрела на него долго, прищурившись.

– Голубева, – сказала она медленно. – Ульяна – Голубева. У неё дочь была, говорят. Давно. Красивая. Пела лучше всех в Копотни. Уехала куда-то, и больше её не видели. Я маленькая была, не помню. Мамка рассказывала.

Ефим ничего не ответил. Он стоял на тёплой чёрной тропинке, между тлеющими отвалами, и смотрел на побелённую лачугу, где за дверью, запертой на засов, плакала старуха в трёх платках. Серые глаза с тёмной крапинкой. Как в зеркале.

– Пойдём, – сказала Варя, неожиданно тихо. – Темнеет. Тут по темноте ходить нельзя, провалишься.

Они пошли обратно. Варя шла впереди, но теперь медленнее, и иногда оглядывалась, проверяя, идёт ли он следом.

– Первое – в книге, что сожгли, – сказала она, когда они вышли к баракам. – Это про счётные книги. Захар их спалил, все знают. Тридцать лет назад, в ту же зиму, когда песню запретил.

– Я знаю.

– Если спалил – то спалил. Их нет.

– Книги горят плохо, – сказал Ефим. – Ты не знаешь, а я знаю. Я пять лет чиню книги. Их топили, жгли, рвали, крысы их грызли. Книга – это не дрова. Если её бросить в печь целиком, обложка сгорит, а середина может остаться. Обуглится по краям, а внутри – уцелеет. Надо только найти, куда он её бросил.

Варя остановилась и посмотрела на него – по-новому, будто впервые увидела.

– В кабинете, – сказала она. – В кабинете у него печь. Изразцовая. Мамка говорила, когда он книги жёг, дым из трубы шёл зелёный, три дня. Весь город видел.

– Значит, туда и пойду.

– Сегодня?

– Сегодня. У меня шесть дней. Даже меньше. – Он помолчал. – Спасибо тебе, Варя.

Она фыркнула.

– За пять рублей и не так поведу, – сказала она. Но не ушла. Постояла ещё, переминаясь с ноги на ногу. Потом сказала, глядя в сторону: – Слушай, Захарович. Если найдёшь там что-нибудь. В книге этой. Про Сердцевину. Про ту ночь, когда отец… Ты мне скажешь?

– Скажу.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Ну смотри. – Она надвинула шапку на глаза. – Если соврёшь – я тебя сама в прогар столкну.

И ушла в темноту между бараками, не попрощавшись.

Ефим поднимался к Угольному дому один. Дорога шла в гору, мимо шахтного забора, и за забором ровно гудел копёр. Он шёл и повторял про себя три строчки, чтобы не забыть, хотя знал, что не забудет и через сто лет. В книге, что сожгли. В земле, что без имён. В горле, что не поёт.

«Ищи. Сначала там, где я сжёг. Потом там, где я закапывал. Потом там, где я велел молчать», – писал отец. Старуха сказала то же самое, только другими словами. Будто два человека, которые двадцать лет не разговаривали, вдруг ответили ему одним голосом.

У ворот Угольного дома горели плошки. Сторож с ружьём посторонился, пропуская его, и сказал в спину:

– Корней Ильич спрашивал, где вы были, барин.

– Гулял, – сказал Ефим.

Он поднялся на крыльцо и оглянулся. Внизу, на Гнилом конце, среди тлеющих отвалов, светилось одно окошко – маленькое, мутное, со стеклом. Потом оно погасло.

Глава 7. Сожжённая книга

Кабинет был заперт.

Ефим стоял перед дубовой дверью с бронзовой ручкой и думал о том, что за последние два дня привык к запертым дверям. Запертое письмо. Запертая песня. Запертая старуха. Теперь – запертый кабинет человека, который девятнадцать лет держал его взаперти от самого себя.

– Ключ у Аркадия Львовича, – сказала Матрёна. Горничная стояла за его спиной с подсвечником, и огонёк дрожал у неё в руке. – Как душеприказчик. И у Корнея Ильича второй. А больше ни у кого.

– А у Агнии Фёдоровны?

– У барыни нету. Барин не давал. Она в кабинет за тридцать лет, может, раз пять входила.

Зонтов жил не в Угольном доме, а в собственном доме на площади, у церкви. Ефим не хотел идти к Ласточкину. Он спустился вниз, накинул пальто и вышел на мороз.

Нотариус открыл сам, в халате и ночном колпаке, со свечой в руке. Увидев Ефима, он не удивился.

– Кабинет, – сказал он. – Я так и думал. Подождите здесь.

Он вернулся через минуту с тяжёлым железным ключом на шнурке.

– Вы нашли старуху?

– Нашёл.

– Она что-нибудь сказала?

– Сказала. «Первое – в книге, что сожгли».

Зонтов долго молчал, держа ключ на весу.

– Я был там, – сказал он наконец. – Тридцать лет назад. В ту ночь. Я был тогда молодым помощником нотариуса, и Захар Игнатьевич вызвал меня засвидетельствовать уничтожение старых счётных книг. Как ненужных бумаг. Я смотрел, как он бросает их в печь. Одну за другой. Их было семь. Шесть обычных, конторских, в холщовых переплётах. А седьмая – маленькая, в чёрной коже, с медными застёжками. Её он держал дольше всех. Держал, смотрел на огонь. А потом бросил. И сказал: «Всё, Аркадий. Теперь никто не будет знать». И я подписал акт. – Нотариус вложил ключ ему в ладонь и сжал его пальцы своими, холодными и сухими. – Я подписал, Ефим Захарович. Я тридцать лет об этом думаю.

– Вы видели, как она сгорела?

– Я видел, как она упала в огонь. А потом Захар Игнатьевич закрыл заслонку и велел мне уходить. И больше эту печь никогда не топили. Он велел замазать топку глиной. Кабинет потом грели из соседней комнаты, через стену.

Ефим почувствовал, как у него быстрее забилось сердце.

– Никогда? За тридцать лет – никогда?

– Никогда. Матрёна вам подтвердит.

– Спасибо, Аркадий Львович.

Он уже повернулся уходить, когда нотариус сказал ему в спину:

– Будьте осторожны. В доме не все спят по ночам.

Кабинет ночью был другим. Звёзды на закопчённом потолке казались настоящими, и в свете свечи поблёскивали угольные образцы в витринах. Папоротник, которого никогда не было на земле. Кора несуществующего дерева. Ефим поставил на письменный стол две лампы, которые взял из своей комнаты, разжёг их на полную силу и подошёл к печи.