Наследник угольного короля

Глава 4. Похороны

Гроб стоял в большой зале на первом этаже, на столе, покрытом чёрным сукном. Он был огромный, дубовый, обитый изнутри малиновым бархатом, и всё равно казался тесным для человека, который в нём лежал.

Ефим подошёл к нему в одиннадцать, когда в зале никого не было, кроме дьячка, читавшего Псалтирь у изголовья. Дьячок, увидев его, сбился, потом заторопился и стал читать быстрее, глотая слова.

Захар Чернояров в гробу был не похож на свой портрет. Портрет был писан с живого, а здесь лежало то, что от живого осталось. Седая борода расчёсана и уложена на грудь. Руки, огромные, жилистые, с распухшими суставами, сложены поверх савана, и в них – свеча и иконка. Лицо восковое, жёлтое, и подбородок, который на портрете казался упрямым, здесь торчал вверх беспомощно, как у ребёнка. На лбу лежал бумажный венчик с молитвой.

Ефим смотрел на него и пытался понять, что чувствует. Опять ничего. Даже не жалость. Только странное, тупое недоумение, будто ему показали чужую вещь и сказали: это твоё. А ты не помнишь, чтобы она у тебя когда-нибудь была.

– Ты знал, где я, – сказал он одними губами, так, чтобы не услышал дьячок. – Девятнадцать лет знал. Платил за меня. А прийти не мог. Почему?

Мертвец не ответил. Только пламя свечи у него в руках чуть качнулось, хотя в зале не было сквозняка.

– Не трогай его.

Ефим обернулся. В дверях стояла Агния Фёдоровна. Она была в той же траурной одежде, но теперь поверх платья на ней была тяжёлая шуба, и в руках – молитвенник в чёрном переплёте.

– Я не трогал, – сказал Ефим.

– Я знаю. – Вдова подошла и встала по другую сторону гроба. Долго смотрела на мужа. Лицо у неё оставалось неподвижным, только у губ залегли две тонкие складки. – Я вышла за него, когда мне было восемнадцать. Он был старше меня на двадцать лет. Отец сказал: это лучшая партия в губернии. Он был прав. Это была лучшая партия. Тридцать два года я была замужем за самой лучшей партией в губернии.

Она помолчала.

– Он ни разу не сказал мне, что любит. Ни разу. Он говорил: «Ты хорошая хозяйка, Агния». «Ты умная женщина, Агния». «Ты не задаёшь лишних вопросов, Агния, и за это я тебе благодарен». За тридцать два года я задала ему один лишний вопрос. Знаешь какой?

– Нет.

– Я спросила, что он делает по ночам в шахте. – Она подняла на Ефима свои тёмные, ничего не выражающие глаза. – Он ударил меня. Единственный раз за всю жизнь. Потом стоял на коленях и плакал, как ребёнок, и просил прощения. А на следующую ночь снова ушёл в шахту. – Вдова поправила венчик на лбу покойника кончиками пальцев в чёрной перчатке. – Ты похож на неё, наверное. На ту женщину. Он однажды сказал во сне: «Марья, прости». Я тогда не знала, кто такая Марья. Теперь знаю.

– Кто она?

– Певица какая-то. Деревенская. – Вдова пожала плечами. – Я её не видела. Это было до меня, или почти до меня, я не уточняла. Мне не интересно. – Она открыла молитвенник, будто разговор закончен. Потом, не поднимая глаз, сказала: – Ты подумал о моём предложении?

– Ещё нет.

– Подумай. Сто тысяч – это щедро. После похорон я буду ждать ответа.

Отпевание шло в деревянной церкви на площади, той самой, с обгоревшим крестом. Церковь была тесная, низкая, с почерневшими от копоти иконами, и народу в неё набилось столько, что нечем было дышать. Но это был не тот народ, которого Ефим ждал. Купцы, лавочники, приказчики, чиновники горного ведомства с жёнами, десятники в чистых кафтанах. Конторские. Ни одного горняка.

– Где шахтёры? – шёпотом спросил он у Зонтова, стоявшего рядом.

– Снаружи, – так же шёпотом ответил нотариус. – Они не войдут.

– Почему?

– Увидите.

Отец Савватий служил медленно, тяжело, глухим басом, и казалось, каждое слово даётся ему с трудом. Кадило в его руке раскачивалось, и голубоватый дым ладана смешивался с копотью, висевшей под потолком. Ефим стоял у гроба, как ему велели, со свечой в руке, первым – как сын. Справа от него стояла вдова, слева – Ласточкин. Он чувствовал на себе сотни взглядов. Чувствовал спиной, затылком, шеей. Шёпот за спиной – «приютский», «выблядок», «Марьин сын» – и тут же испуганное «тише ты». Кто-то сказал «Марьин сын», и Ефим едва не обернулся. Но Ласточкин чуть заметно коснулся его локтя, и он остался стоять.

Когда отпевание кончилось и гроб понесли к выходу – восемь десятников на плечах, – Ефим понял, что имел в виду нотариус.

Шахтёры стояли на площади. Все. Казалось, вся Копотень вышла и стала здесь, на чёрном утоптанном снегу, – сотни и сотни людей, мужчины в рабочих куртках и ватниках, с лицами, на которых въевшаяся угольная пыль не смывалась никаким мылом, женщины в серых платках, старики, дети. Они стояли молча, без шапок, плотной стеной, от церковной паперти до самого шахтного забора. И у каждого в руке была лампа.

Шахтёрские лампы. Медные, с толстым стеклом, с проволочной сеткой вокруг огня. Сотни ламп. Тысячи. Они горели ровным жёлтым светом в сером полуденном сумраке, и этот свет был ярче, чем свечи в церкви.

Гроб вынесли на паперть, и толпа не шелохнулась. Никто не поклонился, никто не перекрестился. Только смотрели. Сотни пар глаз в чёрной кайме угольной пыли.

– Что они делают? – прошептал Ефим.

– Провожают, – ответил Ласточкин. – Не его. Лампу.

Из толпы вышел старик. Очень старый – Ефим никогда не видел таких старых людей, которые бы при этом держались прямо. Высокий, костлявый, с белой бородой до пояса и с лицом, изрезанным морщинами так глубоко, что в них, казалось, можно было вложить палец. Одна рука у него была без двух пальцев. Он нёс перед собой лампу – не медную, как у других, а старую, железную, почерневшую, с треснувшим стеклом, перевязанным проволокой. В лампе горел крошечный, едва заметный огонёк.

– Тихон Пяткин, – сказал Зонтов. – Старейший забойщик. Работал ещё при Игнате Прокопьевиче. Ему семьдесят три года.

Старик подошёл к гробу, который десятники опустили на паперть, и остановился. Долго смотрел на лицо покойника. Потом поднял лампу и сказал громко, так, что его услышала вся площадь:

– Захар Игнатьич. Лампу твою несу. Сорок лет она тебе светила. Отдаю её туда, откуда огонь взят.

И пошёл через площадь к шахтному забору. Толпа расступилась перед ним, образуя коридор. Десятники снова подняли гроб на плечи и двинулись за стариком. Ефима толкнули в спину – иди, – и он пошёл следом, со свечой в руке, которая уже догорела почти до пальцев.

Они шли через площадь, и шахтёры молча смыкались за ними. Тысячи ламп. Тысячи шагов по снегу. Ни одного звука, кроме скрипа снега и тяжёлого дыхания десятников под гробом.

За шахтным забором, на дворе, у подножия копра, было пусто. Колесо наверху не вращалось. Клеть стояла внизу, у самого ствола, – железная клетка в рост человека, на толстом канате. А сам ствол… Ефим впервые увидел ствол шахты и остановился.

Это была дыра. Просто дыра в земле, круглая, обшитая потемневшими брёвнами, шириной сажени в три. Из неё тянуло теплом – влажным, тяжёлым, будто дыхание огромного зверя. И запахом. Ефим не сразу понял, что это за запах. Потом понял. Так пахнет прелая листва в осеннем лесу. Так пахнет земля после дождя. Здесь, посреди чёрного шахтного двора, среди железа и копоти, из-под земли тянуло лесом.

Тихон Пяткин подошёл к краю ствола и вытянул руку с лампой над чернотой.

– Дедушка, – сказал он. Голос у него вдруг стал другим – тихим, ласковым, будто старик говорил с ребёнком. – Дедушка, держатель твой помер. Захар, Игнатов сын, Прокопов внук. Лампу его тебе отдаю. Ты прими. Ты помни.

Он разжал пальцы.

Лампа полетела вниз. Ефим видел, как крохотный огонёк кувыркается в темноте, становится всё меньше и меньше, превращается в искру, в точку, исчезает. Звука удара не было. Он ждал, затаив дыхание, но удара так и не было. Будто лампа всё ещё падала. Будто ствол не имел дна.

– Семь дней пошли, – сказал старик, поворачиваясь к толпе. – Первый – завтра. Кто держатель новый?

Тишина.

Ефим почувствовал, как все взгляды разом поворачиваются к нему. Тысячи взглядов. Как тяжесть. Как будто на плечи ему положили гроб, который несли десятники.

– Я, – сказал он. Голос сорвался. Он откашлялся и повторил громче: – Я.

Тихон Пяткин подошёл к нему вплотную. От старика пахло табаком, потом и той же лесной прелью, что шла из ствола. Глаза у него были светлые, выцветшие до белизны, и смотрели на Ефима долго, пристально, будто искали что-то.

– Как звать? – спросил старик.

– Ефим.

– Чей?

Ефим открыл рот, чтобы сказать «Найдёнов», и не сказал. Сказать «Чернояров» он тоже не смог. Слово застряло в горле.

– Не знаю, – сказал он честно.

Старик кивнул, будто именно такого ответа и ждал.

– Вот и узнаешь, – сказал он. – За семь дней. А не узнаешь – так и помрёшь, не узнав. И мы все с тобой.

Он повернулся и пошёл обратно через двор, и толпа снова расступилась перед ним. А за ним, один за другим, люди стали гасить лампы. Не задувать – прикручивать фитили, медленно, будто прощаясь. Огоньки гасли по одному, по два, по десятку, и площадь погружалась в серый полуденный сумрак.

Гроб похоронили на кладбище за церковью, в семейном склепе Чернояровых, рядом с Игнатом и Прокопом. На кладбище пошли уже только свои: вдова, Ласточкин, Зонтов, Мальцев, отец Савватий, десятники и конторские. Шахтёры разошлись. Ефим бросил в склеп горсть мёрзлой чёрной земли и долго смотрел на надписи на трёх плитах: «Прокоп Чернояров». «Игнат Прокопьевич Чернояров». А под третьей, свежей, ещё без надписи, лежал его отец.

На плите Прокопа, ниже имени и дат, был выбит знак, которого не было на двух других: семь колосьев, наклонённых в одну сторону, будто под ветром.

Ефим присел и провёл по ним пальцами. Камень был старый, выщербленный, но колосья были видны ясно. Он стал считать зёрна. Одиннадцать. Одиннадцать. Одиннадцать… В седьмом колосе было девять.

– Что вы там нашли? – спросил над ним Мальцев.

– Ничего, – сказал Ефим, поднимаясь. – Мох.

Когда все потянулись к выходу, он задержался. За склепом Чернояровых кладбище спускалось по склону вниз, к оврагу, и там кресты стояли гуще, теснее, деревянные, некрашеные, почерневшие. Многие покосились. На некоторых не было ни табличек, ни надписей – просто две перекладины, вбитые в мёрзлую землю.

У одного такого креста, в самом низу, стояла Варя Кремнёва. Рядом с ней – двое мальчишек, лет восьми и десяти, в одинаковых больших шапках, явно с чужой головы. Младший держал её за руку. Варя смотрела на крест и не плакала.

Ефим не собирался подходить. Ноги сами понесли его вниз по скользкой тропинке. Мальчишки заметили его первыми и спрятались за сестру.

– Опять ты, – сказала Варя, не оборачиваясь.

– Я не нарочно.

– Здесь никто ничего не нарочно. – Она кивнула на крест. Он был совсем новый, светлый, и на перекладине углём было написано: «Степан Кремнёв». Больше ничего. Ни дат, ни молитвы. – Смотри. Любуйся. Под ним ничего нет. Пустая яма. Мы закопали в неё его рубаху и картуз, потому что больше закапывать было нечего. Отец Савватий сначала не хотел отпевать, говорил, без тела нельзя. Потом отпел. За деньги, которые твой папаша прислал. Пятьдесят рублей. Столько стоит забойщик на «Матушке».

– Где он погиб?

– Внизу. В Сердцевине. – Варя наконец повернулась к нему. – Знаешь, что мне сказали в конторе? «Тело извлечь невозможно по причине опасности обрушения». А я потом узнала, что в ту ночь в Сердцевине не было никакого обрушения. Был спуск. Захар твой спускался. Один. А утром отца не стало.

– Варька, – испуганно сказал старший мальчишка. – Не надо, Варька. Услышат.

– Пусть слышат. – Она взяла братьев за руки. – Иди к своим, Захарович. Тебя ждут. Наливку пить.

Она ушла вверх по склону, не оглядываясь. Ефим остался у креста. Ветер шевелил на перекладине обрывок чёрной ленты. Он посмотрел вокруг, на другие кресты, без надписей, без имён, и вдруг понял, что их здесь много. Десятки. Целый склон.

Поминки были в Угольном доме, долгие и тягостные. Ефим не помнил, что ел и что ему говорили. Помнил только, как Мальцев, разомлевший от наливки, рассказывал кому-то о новых паровых подъёмниках, а вдова сидела во главе стола, прямая и бледная, и не притронулась ни к чему. И как Ласточкин весь вечер не сводил с него глаз.

Под конец к нему подсел Ремезов, с тарелкой, на которой лежал нетронутый блин.

– Вы видели, как упала лампа? – спросил инженер вполголоса.

– Видел.

– Звука не было. – Ремезов покрутил блин вилкой. – Ствол глубиной шестьсот саженей. Даже если бы лампа летела до самого зумпфа, до дна, звук удара мы бы услышали через одиннадцать–двенадцать секунд. Я считал. Я досчитал до шестидесяти. Ничего. Потом я спросил у стволового, что внизу. Он сказал: «Сетка, барин, улавливающая, на первом горизонте». Значит, лампа должна была упасть на сетку на глубине восьмидесяти саженей. Через четыре секунды. Звона не было. Сетку сегодня проверили. Лампы на ней нет.

– А где она?

– Я не знаю, – сказал Ремезов. – Я записал это в тетрадь. У меня в тетради скоро не останется места для того, чего я не знаю.

После поминок он поднялся к себе, в синюю комнату, и лёг, не раздеваясь. В голове гудело, как гудела шахта. «Марьин сын». Кто-то в церкви сказал «Марьин сын». Значит, кто-то здесь знал. Знал его мать. Знал, кто она.

Он задремал и проснулся от тишины.

Было темно. Лампа на столе, которую он оставил гореть, погасла. Ефим лежал, не понимая, что разбудило его, и вдруг понял: гул. Гула не было. Шахта молчала. Не так, как утром, при пересменке, когда тишина длилась полчаса и была рабочей, деловой. Это была другая тишина. Мёртвая.

Он встал и подошёл к окну.

Копотень лежала внизу в полной темноте. Ни огонька. Ни одного. Не горели фонари на площади. Не светились окна. Даже красные точки тлеющих отвалов на склонах – и те погасли, все разом, будто кто-то накрыл их огромной ладонью. Над копром не вращалось колесо.

Город был чёрным, как дно ствола, куда упала лампа.

Ефим стоял, вцепившись в подоконник, и смотрел. Где-то внизу, в темноте, завыла собака. Потом другая. Потом закричала женщина – далеко, на окраине, тонко и страшно. Потом крик оборвался.

А потом, из самой глубины, из-под земли, пришёл звук.

Это был не гул. Это был вздох. Долгий, медленный, тяжёлый вздох, от которого задрожали стёкла и мелко заплясала вода в кувшине на умывальнике. Так вздыхает спящий, когда ему снится что-то тревожное. Так вздыхает человек, переворачиваясь на другой бок.

Вздох длился, длился, а когда кончился, по всему городу один за другим стали загораться огни. Сначала отвалы на склонах – красные точки, одна, другая, десяток. Потом фонари на площади. Потом окна. Колесо на копре дрогнуло и медленно, со скрипом, пошло по кругу. И гул вернулся – ровный, низкий, привычный.

Ефим отошёл от окна, нашёл на ощупь спички и зажёг лампу. Руки у него тряслись. Он посмотрел на часы на столе. Часы стояли. Стрелки показывали без одной минуты полночь.

Он потряс их, и они пошли, громко тикая.

Без одной минуты полночь. Первый день начинался.

За дверью в коридоре кто-то прошёл – тяжёлые, медленные шаги. Остановились напротив его комнаты. Постояли. Ефим замер с горящей спичкой в пальцах, пока она не обожгла ему кожу. Шаги двинулись дальше и затихли.

Он сел на кровать, завернулся в материнскую шаль, которую достал со дна мешка, и стал считать колосья. Семь. Одиннадцать зёрен, одиннадцать, одиннадцать, и девять в последнем. Он считал их снова и снова, как вдова говорила о муже, который считал до ста двенадцати перед зеркалом, и думал о том, что у каждого здесь, кажется, есть свой счёт, который никак не сходится.

Он не спал до утра.

Глава 5. Порог

Утром первого дня за ним пришёл Тихон Пяткин.

Старик стоял у крыльца Угольного дома в рабочей куртке, подпоясанной ремнём, в кожаной шапке с отворотами и с двумя медными лампами в руке. Сторожа у ворот пропустили его без единого слова и даже, как показалось Ефиму, отступили на шаг.

– Одевайся, – сказал Тихон вместо приветствия. – В сюртучке своём не полезешь. Корней велел спецовку тебе дать. Внизу, в ламповой.

– Вы пойдёте со мной?

– А кто ж ещё. – Старик сплюнул в серый снег. – Корней пойдёт, ему положено, он управляющий. Стряпчий пойдёт, ему письмо отдавать. И этот, очкастый, с ним напросился, всё мерить будет. А я пойду, потому как я последний, кто видел, как Захар к Престолу спускался. Сорок лет тому. Мне тогда тридцать три было.

– Вы видели?

– Видел, как спускался. Как поднимался – видел. А что внизу делал – не видел. Никто не видел. – Тихон смотрел на него своими выцветшими глазами. – Ты ночью не спал.

Это не был вопрос.

– Город погас, – сказал Ефим. – В полночь. Все огни.

– Погас, – согласился старик. – Это он повернулся. Первый раз за сорок лет. Учуял, что держателя нет. Ну пошли, нечего стоять.

Ламповая помещалась в длинном бревенчатом здании у самого копра. Там было жарко, людно и пахло керосином, мокрой одеждой и человеческим потом. Вдоль стен тянулись полки с сотнями медных ламп, у каждой – жестяная бирка с номером. За деревянной стойкой сидела толстая баба в мужском ватнике и выдавала лампы горнякам, отмечая что-то в толстой книге. Горняки стояли в очереди – утренняя смена – и, когда Ефим вошёл, очередь замолчала.

– Это он? – спросил кто-то.

– Он, – ответил Тихон. – Расступись.

Ему дали брезентовые штаны, куртку, кожаную шапку с наушниками, высокие сапоги и рукавицы. Всё было велико, всё пахло чужим потом. Пока он переодевался за перегородкой, он слышал, как за стенкой шепчутся.

– Молоденький совсем.

– Захарову кровь не перешибёшь.

– А правда, что он в приюте рос?

– Правда. Марья его сама туда снесла, когда…

– Тише ты, дура! Услышит.

Он вышел из-за перегородки, и шёпот оборвался. Баба за стойкой положила перед ним лампу. Лампа была новая, блестящая, с выбитым на медном кольце номером: «Один».

– Хозяйская, – сказала баба, не глядя на него. – Захарова была номер один. Теперь твоя. Распишись.

Он расписался в толстой книге. Перо скрипнуло. «Ефим». Фамилию он писать не стал.

– Так нельзя, – сказала баба. – Полностью надо.

– Пусть так, – сказал Тихон за его спиной. – Пусть пока так, Феклуша. Он ещё не знает, как полностью.

У ствола их ждали остальные. Ласточкин – тоже в рабочей одежде, которая сидела на нём так, будто он в ней родился. Зонтов – в своём чёрном пальто, только поверх него накинут брезентовый плащ, и шапка надета на котелок, отчего нотариус выглядел нелепо и жалко. Ремезов – с инструментальным ящиком на ремне, с термометром в футляре, с барометром, компасом и тетрадью за пазухой.

– Спуск на первый горизонт, – сказал Ласточкин стволовому. – Восемьдесят саженей. Медленно.

Клеть оказалась железной клеткой высотой в рост человека и шириной на четверых. Они набились в неё впятером, плечом к плечу. Стволовой задвинул решётку, дёрнул за верёвку сигнального колокола – раз, два, – и наверху, далеко, в машинном здании, отозвался другой колокол. Клеть дрогнула.

И пошла вниз.

Ефим никогда не испытывал ничего подобного. Пол ушёл из-под ног, желудок подпрыгнул к горлу. Мимо поплыли мокрые брёвна крепи, сначала медленно, потом быстрее, быстрее. Дневной свет над головой сжался в квадрат, в точку, исчез. Стало темно – совсем, если бы не пять ламп, бросавших жёлтые отсветы на лица. Ветер свистел в решётке. По брёвнам стекала вода, и капли, срываясь, били по шапке, по плечам.

– Не держись за решётку, – сказал Тихон. – Пальцы оторвёт. За меня держись.

Ефим вцепился в рукав старика. Зонтов рядом стоял с закрытыми глазами и беззвучно шевелил губами. Ремезов, наоборот, смотрел на часы и что-то считал, и губы у него тоже шевелились.

Клеть замедлилась и встала, качнувшись на канате. Стволовой – другой, подземный, – отодвинул решётку.

– Первый горизонт, – сказал он. – Приехали, господа.

Они вышли на деревянный помост. Отсюда в обе стороны уходил широкий коридор, обшитый брёвнами, с рельсами посередине, по которым лошадь – настоящая лошадь, низкорослая, мохнатая, с шорами на глазах – тянула вереницу вагонеток с углём. Лошадь прошла мимо, и Ефим почувствовал её запах, тёплый, живой, совершенно неуместный здесь, в восьмидесяти саженях под землёй.

– Они здесь живут? – спросил он. – Лошади?

– Живут, – сказал Тихон. – Годами. Наверх не поднимаем. Ослепнут на солнце. Эта вот, Звёздочка, семь лет как спущена. Пошли. Порог недалеко.

Они шли по коридору минут десять. Мимо проходили горняки с лампами, кивали Тихону, смотрели на Ефима и шли дальше. Чем дальше от ствола, тем ниже становился потолок, тем теснее стены. Воздух был тёплый, влажный и пах всё тем же, чем пахло из ствола, – прелыми листьями и сырой землёй.

– Двенадцать градусов, – бормотал Ремезов, глядя на термометр. – На первом горизонте должно быть семь, от силы восемь. Двенадцать. Месяц назад было девять. Влажность тоже выросла.

– Павел Андреевич, – сказал Ласточкин, не оборачиваясь, – помолчите.

Коридор повернул, и они вышли в небольшой зал – почти круглый, с низким сводом, подпёртым толстыми бревенчатыми стойками. Здесь сходились три коридора: тот, по которому они пришли, и два других, уходивших вниз, наклонно, в темноту. А посреди зала стоял камень.

Он был чёрный, почти в рост человека, грубо обтёсанный, с закруглённой вершиной, и поверхность его блестела в свете ламп, будто мокрая. Ефим не сразу понял почему. Потом понял: камень был отполирован. Не инструментом – руками. Тысячами рук, которые касались его каждый день, девяносто восемь лет. На уровне плеча в нём было вытерто гладкое углубление, похожее на чашу. В камень было вбито железное кольцо, ржавое, древнее.

– Порог, – сказал Тихон и снял шапку.

Ласточкин тоже снял шапку. Зонтов, помедлив, стянул и шапку, и котелок. Ремезов посмотрел на них, вздохнул и тоже обнажил голову.

Мимо прошёл горняк – молодой, рыжий, с кайлом на плече. Он остановился у камня, положил ладонь в гладкое углубление и сказал вполголоса, будто здороваясь:

– Митрофан Сажин. Иду вниз.

И пошёл дальше, в один из наклонных коридоров. За ним прошёл ещё один, и ещё. Каждый останавливался, клал ладонь на камень и называл себя. Имя и фамилию. «Иду вниз». Некоторые добавляли: «Помоги, дедушка». Некоторые – ничего.

– Все так делают? – тихо спросил Ефим.

– Все, – сказал Тихон. – Каждый, кто ниже первого горизонта идёт. Девяносто восемь лет. Прокоп завёл. Кто не назовётся – того Дед не знает. А кого Дед не знает, того он и не бережёт.

– А если кто-то назовётся неправильно? Чужим именем?

Старик посмотрел на него странно.

– Таких не бывало, – сказал он. – Таких дураков нет.

Ласточкин стоял у камня и смотрел на кольцо. Лицо у него было каменное, как сам Порог.

– Аркадий Львович, – сказал он, не оборачиваясь. – Письмо.

Зонтов полез под плащ, достал конверт и протянул его Ефиму. Рука у нотариуса дрожала так, что конверт трепетал, будто живой.

– Вскройте у Порога, – сказал старик. – Такова воля.

Ефим взял конверт. Чёрный сургуч. Кирка и корона. «Сыну. Вскрыть у Порога». Он сломал печать – сургуч треснул с сухим звуком, как ломается сухая ветка, – и вынул два листа плотной бумаги, исписанных тем же тяжёлым почерком, что и надпись на конверте. Почерк к концу второго листа становился всё хуже, буквы налезали друг на друга, строчки сползали вниз.

Он поднял лампу и стал читать. Вслух – потому что Тихон сказал «читай вслух, у Порога молча нельзя».

«Сын.

Я не знаю, как тебя звать по-настоящему. Я знаю имя, которое тебе дали в приюте. Мать хотела назвать тебя иначе, но не успела. Прости, что начинаю с этого. Мне больше не с чего начать.

Ты, должно быть, хочешь знать, почему я не пришёл за тобой. Ответ простой, и ты в него не поверишь, пока не побудешь здесь. Всё, к чему я прикасался, Дед считал своим. Всё, что я любил, становилось платой. Если бы я признал тебя, если бы взял в этот дом, ты стал бы его. Я держал тебя подальше, чтобы он о тебе не знал. Девятнадцать лет. Я думаю, он всё равно знал. Он всегда всё знает.

Теперь о деле. Ты должен продлить Лад. У тебя семь дней. На седьмую ночь, до полуночи, ты должен спуститься к Престолу, положить руку на Ладную плиту и сказать условия. Все. Без ошибки. Тогда Лад продлится, и Дед будет спать ещё одну жизнь.

Беда в том, сын, что я не помню условий.

Мой отец сказал их мне у Престола сорок лет назад. Я их знал. Я их повторил и продлил Лад. А потом я стал их нарушать. Одно за другим. Я думал, что умнее отца и деда. Я думал, что можно договориться иначе. И с каждым нарушением я помнил их всё хуже. Дед забирает память у тех, кто нарушает. Это его месть, или его закон, я не знаю. Сначала я забыл одно. Потом второе. Последние годы я не помнил ничего, кроме того, что их три.