Наследник угольного короля

Печь стояла в углу – большая, изразцовая, до потолка, белая с синими узорами. Изразцы потрескались и пожелтели. Топка внизу, за чугунной дверцей, действительно была замазана глиной, давно высохшей и растрескавшейся. Глина побелела от времени и кое-где осыпалась.

Ефим взял со стола тяжёлое бронзовое пресс-папье в форме кирки и стал осторожно откалывать глину. Она поддавалась легко, крошилась и сыпалась на паркет серыми комками. Через несколько минут дверца освободилась. Он потянул её на себя. Дверца не шла – петли проржавели. Он упёрся ногой в изразцы, рванул, и дверца открылась с визгом, от которого он сам вздрогнул.

Из топки пахнуло холодом, сажей и чем-то ещё – запахом горелой кожи, такой старой, что он почти выветрился.

Он лёг на пол и посветил внутрь лампой.

Топка была полна золы. Серой, слежавшейся, плотной, как войлок. Тридцатилетняя зола. В ней виднелись какие-то чёрные комья, обрывки, скрученные лепестки пепла, которые рассыпались от одного дыхания. Ефим задержал дыхание и стал осторожно, пальцами, разгребать золу.

Конторские книги сгорели. Он нашёл их остатки – медные уголки переплётов, обрывки бечёвки, скрученные огнём железные скрепки. От самих книг остались только чёрные слоистые лепёшки, которые рассыпались в пыль, едва он их трогал. Обычная бумага. Дешёвая. Сгорела дотла.

Но в глубине топки, у самой задней стенки, лежало что-то другое.

Он сначала подумал, что это кусок угля. Чёрный, бесформенный ком величиной с два кулака. Но когда он коснулся его пальцами, ком оказался шершавым и лёгким. И под пальцами звякнуло что-то металлическое.

Медная застёжка.

Ефим очень медленно, очень осторожно, подсунув ладонь снизу, вынул ком из топки и положил на расстеленный на полу лист бумаги. Потом зажёг третью лампу и поставил рядом. Долго смотрел, не прикасаясь.

Это была книга. Маленькая, в ладонь, толстая. Кожаный переплёт сгорел и превратился в чёрную хрупкую корку, вздувшуюся пузырями. Края страниц обуглились и спеклись в сплошную массу. Но книга была толстой – очень толстой, листов, наверное, на триста, – а толстые книги горят снаружи. Огонь ест края, корешок, обложку. А середина, сдавленная со всех сторон, задыхается без воздуха и остаётся. Он видел такое десятки раз. Фрол Игнатьевич однажды принёс церковную книгу, которая пролежала в сгоревшем доме неделю под обломками крыши. Снаружи – уголь. Внутри – половина страниц уцелела, только побурела.

К тому же печь закрыли сразу. Захар Игнатьевич захлопнул заслонку. Без тяги огонь задохся.

– Ну, – сказал Ефим вслух. – Ну, давай. Покажись.

Он сходил к себе за мешком. Достал костяной нож, кисточку, лупу, моток нитки. Попросил у Матрёны – она не спала, сидела на кухне у печи и вязала – большой чайник кипятку, чистые полотенца и стопку промокательной бумаги из конторского шкафа. Старуха принесла всё сама, на подносе, и долго стояла в дверях кабинета, глядя, как он раскладывает инструменты.

– Барин, – сказала она тихо. – Это та самая? Чёрная?

– Ты её видела?

– Видела. Её Игнат Прокопьевич всё время при себе носил. В кармане. А после него – Захар. А потом сжёг. – Она перекрестилась. – Господи. Барин, может, не надо? Он её не зря сжёг.

– Он её сжёг, потому что думал, что умнее своих отцов, – сказал Ефим. – А потом пожалел. Иди спать, Матрёна. Мне надо работать.

Старуха ушла, но он слышал, что она не пошла к себе, а осталась сидеть где-то в коридоре.

Работа шла медленно.

Сначала он снял обгоревший переплёт. Это было легко – корка отделилась сама, рассыпаясь на чешуйки. Медные застёжки он отложил в сторону. Под переплётом оказался спёкшийся блок бумаги, чёрный по краям, бурый ближе к середине. Корешок сгорел совсем, нитки истлели, и листы держались друг за друга только тем, что огонь их склеил.

Он поставил чайник на край стола и держал книгу над паром. Недолго – несколько вдохов. Пар размягчал спёкшиеся края. Потом он клал её на промокательную бумагу и самым кончиком костяного ножа поддевал верхний лист. Медленно. Задерживая дыхание. Если лист рвался, он останавливался, ждал, снова держал над паром и снова пробовал.

Первые двадцать листов погибли. Они рассыпались в чёрную труху, как только он их коснулся. На двадцать первом проступили буквы – бурые, выцветшие, наполовину съеденные огнём. Он поднёс лупу.

«…в лето от основания четвёртое…»

Дальше – чернота.

Двадцать второй лист. Двадцать третий. Они отделялись всё легче. Бумага была плотная, старинная, тряпичная, такая, какую теперь уже не делают, – она горела хуже нынешней. Ефим раскладывал отделённые листы на промокательной бумаге по всему полу кабинета, рядами, по порядку, и придавливал края стеклянными крышками от витрин, которые снял для этого.

К двум часам ночи у него было сорок семь листов. Обгоревших по краям, бурых, с дырами, но читаемых. Почерк на них был разный. Первые страницы – крупный, угловатый, с архаичными завитушками, явно очень старый. Ефим не сразу смог разбирать буквы. Потом привык. Это был Прокоп. На одном листе, в самом верху, сохранилась строчка: «Писано рукою Прокопа Черноярова, первого держателя».

Он сел на пол среди разложенных листов и долго не мог читать дальше. Руки тряслись. Не от усталости. От того, что этой рукой, девяносто восемь лет назад, писал его прадед. Человек, у которого были те же самые семь колосьев, что и на материнской шали.

Он заставил себя прочесть первую уцелевшую страницу целиком.

«…и сошёл я вниз, до самого Престола, и лёг там на камень, и спал три дня. А на третий день он пришёл ко мне во сне. И показал мне лес. Лес был такой, какого нет на земле. Деревья выше колокольни, и листья на них, как перья. И сказал он мне: это я. Это всё я. Вы берёте меня по кусочку и жжёте в печах. Я не против, сказал он, берите. Только помните, чьё берёте. И мы уговорились…»

Дальше страница была прожжена насквозь. Дыра величиной с ладонь.

Ефим перешёл к следующему листу. «…три условия, и пока держатель их помнит и город их держит, Лад стоит. А первое…»

Конец страницы сгорел.

Он перевернул лист. Обратная сторона была чистой – только бурое пятно в углу. Следующий лист был Прокоповым, и на нём, почти целиком, уцелела запись.

«…поставил у первого спуска камень, чёрный, с жилы снятый, и велел всякому, кто идёт вниз, руку класть и себя называть. Он сказал мне: я вас не вижу, я сплю. Я слышу только имена. Кто назовётся, того я узнаю и того не трону, как не трогает спящий того, кто лёг рядом с ним. А кого не знаю, того могу задеть во сне, как задевают рукой муху. Потому пусть ни один не идёт без имени. И ни один не останется без имени, если останется…»

Дальше огонь прошёл косо, по диагонали, и съел нижнюю половину. Уцелело только одно слово, в самом углу, у края: «…поминать».

Ефим перечитал запись трижды. Камень у первого спуска – это Порог. Значит, Порог поставил Прокоп, и поставил не просто так. «Ни один не останется без имени, если останется». Он не понимал, что это значит, и записал эти слова на чистом листе отдельно, крупно, чтобы не потерять. Он взял следующий. Почерк сменился: теперь он был мельче, аккуратнее, конторский. Это, наверное, был Игнат. Столбцы цифр. Даты. «Добыто с верхнего горизонта столько-то пудов. Со среднего – столько-то». Ничего про условия.

Ещё двенадцать листов – цифры, цифры, цифры. Он устал, глаза слипались. Лампы чадили. Он поднялся, чтобы подкрутить фитили, и почувствовал, что ноги затекли так, что едва держат.

– Матрёна, – позвал он, приоткрыв дверь в коридор. – Ты здесь?

Тишина. Коридор был тёмный. Только в самом конце, у лестницы, тлела лампадка перед иконой. Старуха, видно, всё-таки ушла спать.

Он вернулся к столу. На столе лежал сам книжный блок – то, что от него осталось. Ещё листов сто, не меньше, спёкшихся в середине. Самая сердцевина. Там, где огонь не достал. Ефим посмотрел на часы. Половина третьего. Если работать до утра, он отделит ещё листов тридцать, может, сорок.

Он решил сначала спрятать то, что уже есть. Не потому что боялся – просто так было правильно. Так учил Сычёв: отделённые листы сразу под пресс, иначе покоробятся. Пресса здесь не было, но были книги. Он снял с полки две толстые переплетённые подшивки горного вестника, вынул из рядов на полу примерно половину отделённых листов – самые ранние, Прокоповы, и самые хрупкие, – переложил их промокательной бумагой и сунул между подшивками. Подшивки положил на нижнюю полку шкафа, в самый угол, за ящик с образцами. Остальные листы, Игнатовы, с цифрами, оставил сохнуть на полу.

Потом снова сел за стол и взялся за блок.

Он не помнил, когда задремал. Помнил только, что отделял очередной лист, держа над ним лупу, и буквы на листе вдруг поплыли, сложились в узор, в листья папоротника, в лес. В лесу кто-то пел. Вниз, вниз…

Его разбудил сквозняк.

Холодный воздух коснулся шеи. Ефим поднял голову от стола и не сразу понял, где он. Лампы горели. Одна почти погасла, чадила. Дверь в коридор, которую он закрыл, была открыта.

– Матрёна? – сказал он.

Тень отделилась от стены за его спиной. Он не успел обернуться.

Удар пришёлся в затылок. Не очень сильный – или ему так показалось. Он даже не почувствовал боли, только вспышку, белую, ослепительную, и пол вдруг поехал навстречу. Он упал со стула, ударился плечом о паркет, и лицо его оказалось прямо над разложенными листами. Он видел их – бурые, обгоревшие, ряды, ряды – и видел, как чья-то рука в чёрной перчатке сгребает их с пола. Быстро, грубо, комкая. Он хотел крикнуть: «Осторожно, порвёшь!» – но изо рта вышел только хрип.

Рука потянулась к столу, к книжному блоку. Ефим, сам не понимая как, дёрнулся и вцепился в неё. В чужое запястье. Пальцы скользнули по перчатке, по рукаву – толстое сукно, – и рука вырвалась. Его ударили ещё раз, ногой в бок. Дыхание вылетело из груди. Он скорчился на полу, хватая ртом воздух.

Шаги. Быстрые, тяжёлые. Дверь. Тишина.

Он лежал, пока снова не смог дышать. Потом поднялся на четвереньки. Голова гудела, как шахта. Перед глазами плыли круги. Он потрогал затылок – пальцы стали липкими, и он тупо посмотрел на кровь, тёмную в свете лампы.

Пол кабинета был пуст. Все листы, которые он оставил сохнуть – Игнатовы, с цифрами, – исчезли. Книжного блока на столе тоже не было. Только промокательная бумага, смятая, разорванная, и осколки стеклянной крышки от витрины.

Ефим поднялся, держась за край стола. Пошатываясь, дошёл до шкафа. Опустился на колени. Нижняя полка. Угол. Ящик с образцами.

Подшивки горного вестника были на месте.

Он вытащил их и раскрыл. Между ними, переложенные промокательной бумагой, лежали двадцать три листа. Ранние. Прокоповы. Уцелевшие.

Он сел на пол, прижимая подшивки к груди, и засмеялся – тихо, глупо, сквозь звон в голове. Потом перестал смеяться, потому что смеяться было больно.

В коридоре послышались шаги – шаркающие, старушечьи. В дверях появилась Матрёна со свечой, в ночной рубахе и платке.

– Господи! – вскрикнула она. – Барин! Что ж это… кровь…

– Ничего, – сказал Ефим. – Упал. Матрёна, ты кого-нибудь видела? В коридоре? Только что?

– Никого, барин. Я на кухне задремала… Слышу – стукнуло что-то. Я и пошла. Никого не видела, вот вам крест. – Она поставила свечу на пол и опустилась рядом с ним на колени, причитая, ощупывая его голову. – Ой, батюшки… Ой, рассекли… Это кто же? Это ж в доме…

– Матрёна, – сказал Ефим. – Послушай меня. Кто в доме носит чёрные перчатки?

Старуха замерла.

– Да все, барин, – сказала она растерянно. – Траур же. Барыня носит. Корней Ильич носит. Господин Мальцев. Конторские все. Все в чёрных перчатках с похорон ходят.

Ефим закрыл глаза. Конечно. Все.

– Принеси воды, – сказал он. – И полотенце. И никому ничего не говори. Ни барыне, ни Корнею Ильичу, ни господину Мальцеву. Скажи, что я упал. Поскользнулся на глине у печки и упал. Поняла?

– Поняла, барин.

Она ушла, и он остался один среди разорённого кабинета, прижимая к груди двадцать три обгоревших листа, написанных рукой человека, который девяносто восемь лет назад спустился под землю и увидел лес. Кто-то в этом доме не хотел, чтобы он узнал условия. Кто-то знал, что книга уцелела, или догадался, когда увидел свет в окне кабинета. Кто-то пришёл и забрал половину.

Но не ту половину.

Он вспомнил, как вцепился в чужое запястье. Толстое сукно. Перчатка, тонкая, лайковая. И под тонкой лайкой, поперёк костяшек, – что-то жёсткое, неровное, вспухшее. Рубец. Как шов на старом переплёте.

Он видел такой рубец позавчера. Белый, через все костяшки, на широкой ладони, которая легла на зелёное сукно отцовского стола.

Он сидел на полу и думал об этом, пока не вернулась Матрёна. Доказать он ничего не мог. Рубец под перчаткой – не улика. Скажи он об этом вслух, Ласточкин только усмехнулся бы половиной рта. Но теперь Ефим знал, кому в этом доме нельзя поворачиваться спиной.

Матрёна промыла ему рану тёплой водой, приговаривая что-то себе под нос, перевязала голову чистой тряпицей и ушла, перекрестив его на пороге. Ефим запер дверь кабинета изнутри на ключ, придвинул к ней тяжёлое кресло и лёг на кожаный диван у стены, положив подшивки с листами себе под голову, как подушку. За окнами начинало сереть. Шёл второй день.

Глава 8. Инженер

Его разбудил стук в дверь – осторожный, вежливый, три раза.

Ефим сел на диване и сразу пожалел об этом: голова взорвалась болью, и кабинет поплыл, как палуба. Он переждал, держась за подлокотник. За окнами было уже совсем светло, насколько вообще бывало светло в Копотни, – мутный бурый полдень. Часы на камине показывали десять.

– Кто?

– Ремезов. Павел Андреевич. Простите, что беспокою. Матрёна сказала, вы здесь.

Ефим отодвинул кресло от двери и повернул ключ. Инженер стоял на пороге в той же потёртой куртке, с тетрадью под мышкой и с двумя стаканами чая в подстаканниках. Увидев повязку на голове Ефима, он чуть не уронил стаканы.

– Господи. Что с вами?

– Поскользнулся, – сказал Ефим. – На глине. У печки.

Ремезов посмотрел на открытую топку, на кучки глины на паркете, на пустые ряды промокательной бумаги на полу, на разбитую стеклянную крышку от витрины. Потом снова на повязку.

– Конечно, – сказал он. – Поскользнулись. Я принёс чай. С лимоном. Матрёна говорит, у вас вчера не было ужина.

Он поставил стаканы на письменный стол и сел на приставной стул, тот самый, на котором сидел Зонтов во время оглашения. Ефим сел в отцовское кресло – просто потому, что оно было ближе. Кресло было огромное, продавленное, и он утонул в нём, как в яме.

Чай был горячий и очень сладкий. Ефим выпил полстакана залпом и почувствовал, что голова понемногу проясняется.

– Павел Андреевич, – сказал он. – Можно вас спросить?

– Спрашивайте.

– Зачем вы на самом деле приехали в Копотень?

Инженер замер со стаканом у губ. Медленно поставил его на стол. Снял очки, протёр, снова надел. Ефим уже знал этот жест: Ремезов всегда протирал очки, когда ему нужно было подумать.

– Товарищество прислало меня оценить шахту, – сказал он. – Вы это знаете.

– Знаю. А на самом деле?

Ремезов вздохнул.

– На самом деле, – сказал он, – Илларион Петрович просил меня выяснить, сколько шахте осталось. До большой аварии. Он считает, что «Матушка» скоро обвалится, и хотел знать когда. Чтобы купить её прежде, чем это случится, но так, чтобы цена уже упала. Понимаете? Если шахта обвалится после покупки – товарищество потеряет деньги. Если до – вдова продаст за копейки, но и покупать будет нечего. Нужно было поймать момент. Когда все уже боятся, а обвала ещё нет.

– И вы его поймали?

– Я поймал другое. – Инженер раскрыл свою тетрадь и положил её на стол перед Ефимом. – Смотрите.

Страницы были исписаны мелким, аккуратным почерком. Цифры. Колонки. Даты. Схемы, нарисованные карандашом. Ефим не понимал в них ничего.

– Это замеры, – сказал Ремезов. – Я каждое утро спускаюсь на нижний горизонт и меряю положение пласта относительно реперов. Реперы – это метки, вбитые в крепь. Железные штыри. Если пласт сдвигается, расстояние между ним и реперами меняется. Обычно на сотые доли вершка за год. Обычно. – Он ткнул пальцем в колонку цифр. – А вот это – последние десять дней. Первый день, после смерти Захара Игнатьевича, – полвершка. Второй – ещё полвершка. Третий – вершок. Потом – полтора. Вчера – два. Пласт поднимается.

– Поднимается?

– Вверх. – Инженер перевернул страницу и показал схему. Это был разрез шахты, как его рисуют в учебниках: вертикальная черта ствола, горизонтальные линии горизонтов, первый, второй, третий, нижний. А под нижним – большое тёмное пятно, заштрихованное карандашом, похожее на лежащего зверя. – Вот Сердцевина. Глубинный пласт. Он лежит не горизонтально, как остальные, а вот так, видите, – чашей. Будто его кто-то согнул. Я никогда такого не видел. Ни в одном учебнике такого нет. А теперь эта чаша поднимается. Медленно. Как… – Он замялся, подбирая слово. – Как грудь, когда человек вдыхает. Только вдох этот длится уже десять дней. И не кончается.

– А когда кончится?

– Не знаю. – Ремезов закрыл тетрадь. – Если подъём продолжится с той же скоростью, нарастая так же, как сейчас, то через пять-шесть дней нижний горизонт будет раздавлен. Потом третий. Потом – вся шахта. А потом… – Он посмотрел в окно, на город внизу. – Город стоит на старых выработках. Весь. Прокоповы штольни, Игнатовы. Пустоты. Если пласт поднимется до них, город провалится. Целиком.

– Через пять-шесть дней, – повторил Ефим.

– Примерно. Я могу ошибаться.

– Через шесть дней кончается срок Лада.

Ремезов долго молчал.

– Я знаю, – сказал он наконец. – Я считал. Совпадает почти до часа. Седьмая ночь. Ефим Захарович, я инженер. Я учился в Горном институте пять лет. Я верю в механику, в химию, в геологию. Я не верю в деда под землёй, который просыпается, если ему не спеть песенку. Но мои цифры говорят, что на седьмую ночь под этим городом что-то проснётся. И я не знаю, что с этим делать.

– Вы сказали Мальцеву?

– Нет. – Инженер покраснел. – Я ему сказал, что шахта простоит ещё год. Соврал. Если бы я сказал правду, он бы уговорил вдову продать немедленно, хоть за полцены, и уехал бы с купчей, а город… Я не знаю, зачем я соврал. Наверное, потому что видел вчера, как вы стояли у Порога. И как старик плакал.

Ефим допил чай. Он смотрел на инженера – молодого, худого, со смешными очками и обветренными губами, который только что признался, что обманул своих нанимателей, – и думал, можно ли ему верить. «Не верь тому, кто скажет, что помнит». Ремезов не говорил, что помнит. Он говорил, что не знает. Это было другое.

– Павел Андреевич, – сказал Ефим. – Ночью я нашёл книгу. Ту, что отец сжёг. Она не сгорела до конца.

Глаза инженера за очками стали круглыми.

– И?

– Половину украли. Пока я спал. Ударили по голове и забрали.

– Кто?

– Не знаю, – сказал Ефим. Он почему-то не захотел говорить про рубец. Не сейчас. – Но вторая половина у меня. Двадцать три листа. Прокоповы. Я хочу, чтобы вы помогли мне их прочесть. Вы знаете горное дело. Там есть вещи, которых я не понимаю.

Ремезов смотрел на него не мигая.

– Вы мне доверяете?

– Нет, – честно сказал Ефим. – Но мне больше некому.

Инженер вдруг засмеялся – коротко, нервно.

– Это справедливо, – сказал он. – Это очень справедливо. Хорошо. Показывайте.

Но показать он не успел.

За окном, внизу, в городе, закричали. Сначала один голос, женский, потом другой, потом много голосов сразу. Ефим подошёл к окну. По улицам, к площади, бежали люди. Женщины с вёдрами, с коромыслами. Мужики. Дети. Все бежали к колодцу на площади – большому, общественному, с деревянным срубом и воротом. Вокруг колодца уже собралась толпа.

– Что там? – спросил Ремезов, подходя.

– Не знаю. Пойдёмте.

Ефим спрятал подшивки с листами под рабочую куртку, которую так и не снял со вчерашнего дня, запер кабинет и сунул ключ в карман. Голова болела, но на холоде стало легче.

На площади было не протолкнуться. Толпа гудела, как растревоженный улей. Ефим протиснулся к самому колодцу и увидел.

У сруба стояло ведро. Обычное деревянное ведро на верёвке, только что поднятое воротом. Вода в нём была чёрной.

Не мутной, не грязной – чёрной. Как чернила. Как дёготь. Блестящей, маслянистой, непрозрачной. И от неё шёл пар. Ведро дымилось на морозе, будто в нём был кипяток.

– Тёплая, – сказала баба, стоявшая рядом. Она сунула в ведро руку и тут же отдёрнула. Рука была чёрной до запястья. – Тёплая, как парное молоко. Господи помилуй. Господи помилуй.

– И на Кривой улице то же, – сказал кто-то в толпе. – И у бараков. Все колодцы. Утром ещё была вода как вода, а сейчас…

– Это он, – сказал старик с клюкой. – Дед. Пить хочет. Свою воду назад забирает.

– Молчи, дурак!

– Сам молчи! Не слышал ночью, как вздыхало?

Ремезов протолкался к ведру, присел на корточки и понюхал воду. Лицо его стало странным.

– Ефим Захарович, – позвал он. – Понюхайте.

Ефим наклонился. Вода пахла лесом. Не серой, не углём, не гнилью – лесом. Прелой листвой, влажной корой, грибами, мхом. Тем самым запахом, что шёл из ствола шахты. Тем самым, что был у Порога. Только сильнее. Гораздо сильнее. Будто он стоял не на площади шахтёрского города, посреди копоти и шлака, а в чаще, после дождя.

– Это не уголь, – тихо сказал инженер. – Уголь так не пахнет. Это… – Он зачерпнул воду в ладонь и поднёс к глазам. Вода стекла сквозь пальцы, оставив на коже чёрный налёт. Ремезов достал из кармана лупу – не такую, как у Ефима, а маленькую, складную, геологическую – и долго смотрел на свою ладонь. – Там что-то есть. Крошечное. Какие-то зёрна. Я не могу разглядеть. Мне нужен микроскоп. У меня есть, в гостинице. Я возьму пробу.

Он полез за пазуху за пробиркой.

В этот момент толпа расступилась. На площадь въехали сани, крытые, с гербом, и из них вышла Агния Фёдоровна, в шубе, в траурной вуали. За ней, по пятам, – Ласточкин и Мальцев.

– Что здесь происходит? – спросила вдова. Голос у неё был спокойный и ледяной.

Толпа замолчала. Кто-то показал на ведро.

Вдова подошла, посмотрела. Лицо её под вуалью не дрогнуло.

– Корней Ильич, – сказала она, не оборачиваясь. – Отправьте на Чадскую станцию за водой. Бочки. Десять подвод. Нет, двадцать. Пусть привезут из речки за станцией. Колодцы закрыть. Поставить сторожей. Никто не пьёт из колодцев до моего распоряжения. Я телеграфирую в Зареченск, в санитарную комиссию.

– Агния Фёдоровна, – сказал Ласточкин негромко. – Санитарная комиссия здесь не поможет.

– Поможет или нет, я решаю. – Вдова повернулась к толпе. – Расходитесь. Воду привезут к вечеру. Бесплатно. За счёт дома Чернояровых. Кто будет пить из колодцев – сам виноват.

Толпа загудела снова, но уже по-другому – растерянно, неуверенно. Люди начали расходиться. Вдова пошла обратно к саням и вдруг остановилась перед Ефимом.

– Вы, – сказала она. – Что у вас с головой?

– Поскользнулся.

– Неуклюжий. – Она смотрела на него сквозь вуаль. – Вы подумали о моём предложении?

– Ещё нет.

– Думайте быстрее. – Она кивнула на ведро. – Обстоятельства, как говорит Илларион Петрович, меняются. И цены тоже.

Мальцев, стоявший за её плечом, благодушно улыбнулся и развёл руками. Ласточкин молчал. Он стоял в двух шагах от Ефима, засунув руки в карманы пальто, и смотрел на чёрную воду. Ефим не сводил глаз с его карманов.

– Корней Ильич, – сказал он. – Вы перчатки потеряли?

Управляющий медленно повернул голову.

– Простите?

– Вы с похорон ходили в перчатках. Чёрных. А сегодня без них.

Ласточкин вынул руку из кармана. Голую, широкую, с обломанными ногтями. Белый рубец пересекал костяшки. Он поднёс руку к лицу, будто разглядывая её впервые.

– Порвал, – сказал он. – Вчера. Зацепился за гвоздь в конюшне. Ваша наблюдательность делает вам честь, Ефим Захарович. – Он сунул руку обратно в карман. – Берегите голову. Здесь на глине многие скользят.

Он пошёл к саням, не оглядываясь. Вдова села, Мальцев сел, сани тронулись. Ефим смотрел им вслед.

– Он? – шёпотом спросил Ремезов рядом.

– Не знаю, – сказал Ефим. – Может быть.

Колодец на площади закрыли деревянной крышкой и поставили возле него сторожа с ружьём – того самого краснолицего кучера, что вёз Ефима со станции. Ремезов набрал в пробирку чёрной воды, закупорил её и спрятал за пазуху.

– Пойдёмте ко мне, – сказал он. – В гостиницу. У меня там микроскоп и чистый стол. И там нет никого, кто носит чёрные перчатки.

Они не дошли до гостиницы. На углу Кривой улицы, у барака, их догнала Варя. Она бежала без шапки, в расстёгнутом полушубке, и лицо у неё было белое.

– Захарович! – крикнула она издали. – Ты! Иди сюда! Ты же умный, ты книги читаешь, иди!