Наследник угольного короля

Егор Ралович

Наследник угольного короля

Глава 1. Письмо

В переплётной мастерской Фрола Игнатьевича Сычёва пахло клеем, кожей и старой бумагой, и Ефим Найдёнов любил этот запах больше любого другого на свете. Так пахло место, где вещи не выбрасывали. Сюда приносили книги, которые никому уже не были нужны, кроме одного-единственного человека, и этот человек готов был платить, чтобы книгу спасли.

В тот вечер на верстаке перед Ефимом лежал молитвенник купчихи Обуховой. Ему было лет сто, корешок рассыпался в труху, а последние двадцать листов кто-то, видно, пытался высушить у печки после потопа и пересушил до хруста. Ефим разделял склеившиеся страницы тонким костяным ножом, по одной, задерживая дыхание. Если дышать на такую бумагу, она коробится.

За окном шёл мокрый снег. Зареченск в ноябре превращался в серое месиво из грязи, дыма и лошадиного навоза, и фонарщик на углу Почтовой зажигал фонари уже в четыре часа. Фрол Игнатьевич ушёл домой, наказав запереть ставни, а Ефим остался. Ему некуда было торопиться. В его каморке под лестницей было холодно, а здесь топилась печь и горела хорошая лампа.

Колокольчик над дверью звякнул, когда он снял восемнадцатый лист.

– Закрыто, – сказал Ефим, не поднимая головы. – Приходите утром, хозяин с восьми.

– Мне нужен не хозяин.

Голос был сухой, старческий, с той особой вежливостью, которой учатся в присутственных местах. Ефим отложил нож и обернулся.

У порога стоял невысокий господин в чёрном пальто с бобровым воротником. Снег таял на его котелке и стекал на плечи. Лицо у него было длинное и бледное, с тонким носом и глазами, которые смотрели так, будто всё время что-то пересчитывали. В руке он держал саквояж, перетянутый ремнём.

– Ефим Найдёнов? – спросил господин. – Девятнадцати лет, воспитанник Зареченского сиротского приюта при Покровской церкви, поступил туда младенцем в феврале… – он заглянул в бумажку, – в феврале, двадцатого числа?

– Я, – сказал Ефим и почувствовал, как у него холодеют руки. Так с ним разговаривали только полицейские и приютский смотритель. – Я ничего не сделал.

– Разумеется, – сказал господин. – Позвольте представиться. Зонтов, Аркадий Львович, нотариус. Я прибыл из Копотни. Вы, полагаю, не слышали о таком городе.

– Слышал, – сказал Ефим. – Оттуда возят уголь.

– Оттуда возят уголь, – согласился Зонтов, словно Ефим ответил на экзамене. – Можно мне сесть? Я двое суток в дороге, и в мои годы это чувствуется.

Ефим подвинул ему табурет. Нотариус сел, поставил саквояж на колени и долго расстёгивал ремень. Пальцы у него были в чернилах и слегка дрожали.

– Я буду краток, – сказал он, – потому что времени у нас меньше, чем хотелось бы. Девять дней назад в Копотни скончался Захар Прокопьевич… простите, Захар Игнатьевич Чернояров, владелец угольной шахты «Матушка», домов, лавок, складов и прочего, что перечислено в описи на одиннадцати листах. Его называли Угольным королём. Слышали?

– Нет.

– Это неважно. Захар Игнатьевич оставил завещание, составленное при мне и мною заверенное. Согласно этому завещанию его единственным наследником шахты и всего, что к ней относится, назначается его сын. – Зонтов поднял глаза. – Вы.

Ефим засмеялся. Он не хотел, смех вышел сам, короткий и глупый.

– Вы ошиблись человеком, – сказал он. – Я из приюта. У меня нет отца. Меня нашли на крыльце, в корзине из-под рыбы. Фамилию дал смотритель, Найдёнов, потому что найдён. Даже имя по святцам, кто в тот день был.

– Двадцатого февраля, – сказал Зонтов. – В корзине из-под мороженой нельмы, обёрнутым в серую шерстяную шаль с вышивкой. На шали красными нитками было вышито семь колосьев. Так?

Ефим перестал смеяться.

Шаль он видел один раз в жизни, когда ему исполнилось четырнадцать и смотритель отдал ему узелок с «вещами при поступлении». Шаль, медный крестик на гайтане и всё. Крестик он носил. Шаль лежала в его сундучке под лестницей, завёрнутая в газету. Он никогда никому её не показывал.

– Откуда вы знаете?

– Мне сказал Захар Игнатьевич, – ответил нотариус. – Он знал, куда отнесли ребёнка. Он девятнадцать лет знал, где вы, и платил приюту каждый год по сто рублей через третьи руки. Вам, должно быть, говорили, что приют содержит попечительский совет.

– Говорили.

– Попечительский совет – это и был Захар Игнатьевич.

В печке треснуло полено. Ефим сел на край верстака, потому что ноги вдруг стали ватными, и задел локтем молитвенник. Восемнадцатый лист, который он только что отделил, соскользнул на пол. Ефим даже не нагнулся.

– Если он знал, – сказал он медленно, – почему он не пришёл?

Зонтов помолчал. Он смотрел не на Ефима, а куда-то на полку с книгами за его спиной.

– Это вопрос, на который я не могу ответить, – сказал он наконец. – Может быть, он ответил на него сам. Он оставил вам письмо. Но письмо, согласно его воле, должно быть вскрыто не здесь.

– А где?

– В Копотни. – Нотариус расстегнул наконец саквояж и достал оттуда толстую папку, перевязанную бечёвкой, и отдельно – конверт из плотной желтоватой бумаги, запечатанный чёрным сургучом. На сургуче был оттиск: кирка и корона над ней. – Вот завещание, копия. Вот опись. А вот письмо. Видите надпись?

На конверте крупным, тяжёлым почерком, с сильным нажимом, было написано: «Сыну. Вскрыть у Порога».

– Что такое Порог?

– Узнаете, когда приедете. – Зонтов убрал письмо обратно. – Я обязан передать его вам лично в руки на месте. Таково условие.

– А если я не поеду?

– Тогда, – сказал нотариус очень спокойно, – наследство перейдёт к вдове, Агнии Фёдоровне, а она продаст шахту столичному товариществу в течение месяца. Это её право. Но я должен вас предупредить, Ефим… простите, по батюшке вас теперь следовало бы звать Захарович. Ефим Захарович. Я должен вас предупредить, что в завещании есть оговорка. Наследник обязан прибыть в Копотень до похорон и в течение семи дней после похорон исполнить то, что ему надлежит исполнить. Похороны назначены на послезавтра. Отпевать будут в полдень.

– Что исполнить?

– Это в письме.

– Вы его не читали?

– Не читал, – сказал Зонтов. – И не хотел бы.

Он сказал это так, что Ефим понял: старик не лжёт, он действительно боится этого конверта. Боится так, как боятся не бумаги, а того, что за ней стоит.

– Аркадий Львович, – сказал Ефим, – вы меня простите. Я весь день работал. У меня в голове всё перепуталось. Пришёл человек и сказал, что у меня есть отец, что он умер, что он оставил мне шахту и что я должен что-то сделать за семь дней, а что – не скажут. Как бы вы поступили на моём месте?

Нотариус снял котелок, стряхнул с него воду и положил на колени.

– Я бы поехал, – сказал он. – Не из жадности. Из любопытства. Человеку раз в жизни говорят, откуда он взялся. Если не поехать сейчас, второго раза не будет. И ещё. – Он помедлил. – Захар Игнатьевич был человек тяжёлый. Многие в Копотни его ненавидели и имели на то причины. Но он думал о вас. Последние три месяца, когда он уже знал, что болен, он думал только о вас и о шахте. Он трижды переписывал завещание. В последний раз – за два дня до смерти. Он уже не мог держать перо, я писал под диктовку, а он подписал, и рука у него так дрожала, что подпись вышла кривая. Он сказал мне: «Аркадий, если мальчик не приедет, значит, так тому и быть. Но ты сделай всё, чтобы он приехал».

– Почему?

– Не знаю, – сказал Зонтов. – Честное слово, не знаю. Поезд завтра в семь утра. До Чадской станции, потом сорок вёрст на лошадях. Я взял вам билет.

Он положил на верстак рядом с молитвенником картонный билет второго класса.

Ефим смотрел на билет. Билет был зелёный, с золотой каймой и номером, отпечатанным синей краской. Он никогда не ездил вторым классом. Он вообще ездил на поезде один раз, в двенадцать лет, когда приютских возили на богомолье в Тихвинский монастырь, и тогда их везли в товарном вагоне, на соломе.

– Я не могу просто уйти, – сказал он. – У меня работа. Фрол Игнатьевич…

– Я поговорю с Фролом Игнатьевичем утром, – сказал нотариус. – Если позволите. Где я могу его найти?

– Он живёт над лавкой Бутова, на Сенной. Но он вам не обрадуется в семь утра.

– Мне редко радуются, – сказал Зонтов, вставая. – Профессия такая. Вы где ночуете?

– Здесь. Под лестницей.

Нотариус оглядел мастерскую так, будто видел её впервые: верстак, пресс, обрезной станок, клеевую печку, полки с инструментом и стопки книг, перевязанных бечёвкой, с бирками заказчиков.

– Хорошее ремесло, – сказал он неожиданно. – Вы любите книги?

– Я люблю, когда вещи не выбрасывают, – сказал Ефим. – Когда старое можно починить.

Зонтов посмотрел на него долгим взглядом.

– Это вам пригодится, – сказал он. – Больше, чем вы думаете. В семь утра у вокзала, Ефим Захарович. Я буду ждать у второго вагона.

Он надел котелок, взял саквояж и вышел. Колокольчик звякнул. В открытую дверь ворвался мокрый ветер, и пламя в лампе метнулось. Ефим долго сидел, глядя на закрытую дверь. Потом нагнулся и поднял с пола восемнадцатый лист. Лист был цел. Он положил его между двумя промокательными листами и придавил стеклом.

Работать он больше не мог.

Он запер ставни, погасил лампу и пошёл к себе под лестницу. Каморка была два шага на три, с топчаном, сундучком и гвоздём для одежды. Под самым потолком было узкое оконце на улицу, и по ночам в нём мелькали ноги прохожих. Ефим зажёг огарок, открыл сундучок и достал свёрток в газете.

Шаль была серая, домашней вязки, грубая и всё ещё тёплая на ощупь, как будто её только что сняли с чьих-то плеч. По одному краю шла вышивка красными нитками – семь колосьев, наклонённых в одну сторону, будто под ветром. Ефим когда-то пересчитывал стежки. В каждом колосе было по одиннадцать зёрен, кроме последнего, седьмого. В седьмом было девять, и два стежка не дошиты, нитка обрывалась.

Он всегда думал, что женщина, которая вышивала, не успела. Что её кто-то позвал, или она заболела, или просто устала и решила, что так сойдёт. Он придумывал ей лица, одно за другим, пока не понял, что придумывать бесполезно.

Он лёг на топчан, накрылся шалью поверх одеяла и закрыл глаза.

И пришёл сон.

Этот сон приходил к нему, сколько он себя помнил. Всегда одинаковый. Темнота – не чёрная, а густая, тёплая, как в погребе, где хранят яблоки. И где-то в этой темноте женщина поёт. Он никогда её не видел, только слышал. Голос низкий, чуть хрипловатый, и песня медленная, без слов – или со словами, которых он не мог разобрать. Мелодия шла вниз, вниз, будто спускалась по ступенькам, а потом поднималась, медленно, трудно, и обрывалась на высокой ноте, не дойдя до конца. Каждый раз в одном и том же месте. Каждый раз он просыпался с ощущением, что ещё немного – и он услышит последнюю ноту.

В приюте он однажды попробовал напеть эту мелодию другому мальчишке, Сеньке Рябому, и тот сказал, что это похоже на то, как гудит печная труба зимой. Больше Ефим никому не пел.

В эту ночь песня была громче. Ему показалось даже, что он различает слово – одно-единственное, где-то в середине. Что-то вроде «помни» или «полни». Он проснулся, когда за оконцем ещё было темно, и долго лежал, слушая стук сердца и пытаясь удержать в голове это слово. Оно ускользало.

В половине шестого он встал, умылся ледяной водой из ведра, надел лучшую рубаху и единственный сюртук, перешитый из хозяйского. Сложил в холщовый мешок смену белья, бритву, костяной нож, моток льняной нитки, кисточку и баночку клея. Подумал и положил ещё лупу в медной оправе – подарок Фрола Игнатьевича на прошлую Пасху. Шаль он свернул и сунул на самое дно.

Фрол Игнатьевич пришёл в мастерскую в шесть, раньше обычного, сердитый и заспанный, в шубе нараспашку.

– Ну, – сказал он с порога. – Был у меня твой стряпчий. Поднял в пять утра, я думал, пожар. Сидит у меня на кухне, пьёт мой чай и рассказывает, что ты, видишь ли, королевич.

– Я не знаю, кто я, Фрол Игнатьевич.

– Вот и я не знаю. – Сычёв сел на табурет, тот самый, на котором вчера сидел нотариус, и уставился на Ефима из-под мохнатых бровей. – Пять лет ты у меня. Лучший подмастерье за всю мою жизнь, хоть я тебе этого никогда не говорил и не скажу. Руки у тебя золотые. Глаз – как у ястреба. Терпение – как у монаха. Я думал, ещё года три – и я тебе мастерскую передам, своих-то детей бог не дал. А тут приходит какой-то хорёк в котелке…

– Я вернусь, – сказал Ефим.

– Не вернёшься, – сказал Сычёв. – Из таких мест не возвращаются. Ты знаешь, что такое Копотень?

– Шахтёрский город.

– Это я тоже знаю. Брат моей покойной жены там служил, на складе. Двенадцать лет. Приезжал раз в год, пил неделю и уезжал обратно, и всё молчал. Один раз только, спьяну, сказал мне: «Фрол, там под землёй кто-то есть. Не крысы. Кто-то, кто слушает». Я тогда посмеялся. А на следующий год он не приехал. Написали, что обвал.

Он помолчал, глядя на свои руки, широкие, в старых ожогах от клеевой печки.

– Я тебе вот что скажу, – произнёс он наконец. – Ехать или нет – решай сам. Ты взрослый. Но если поедешь – смотри в оба. Люди, которые оставляют сыну наследство, а сами девятнадцать лет к нему носа не кажут, просто так ничего не оставляют. Понял?

– Понял.

– И ещё. – Сычёв полез за пазуху и достал кошелёк, старый, кожаный, затёртый. Отсчитал пять синих бумажек и положил на верстак. – Это твоё жалованье за ноябрь и декабрь. Вперёд. Не спорь. Если там тебя обманут – хоть на дорогу обратно будет.

– Фрол Игнатьевич…

– Иди, – сказал Сычёв и отвернулся к окну. – Опоздаешь. И молитвенник Обуховой я сам доделаю. Ты там восемнадцатый лист положил под стекло, я видел. Правильно положил.

Ефим подошёл к нему, постоял и неловко, неумело обнял его за плечи. Старик крякнул, похлопал его по спине тяжёлой ладонью и сказал:

– Ну, будет. Будет, говорю. Иди.

Вокзал в Зареченске был новый, кирпичный, с часами на башенке. Под навесом гудела толпа: бабы с узлами, солдаты, торговцы, монахиня с кружкой, мальчишки с газетами. Паровоз пыхтел, выпуская пар, и пахло горячим железом и углём. Ефим впервые подумал, что этот уголь, может быть, из Копотни. Из шахты, которая теперь его.

Мысль была такой нелепой, что он остановился посреди перрона, и его толкнули корзиной.

Зонтов ждал у второго вагона, как и обещал. В утреннем свете он выглядел ещё бледнее и старше, чем вчера.

– Вы пришли, – сказал он, и в его голосе было что-то похожее на облегчение. – Я, признаться, не был уверен.

– Я тоже, – сказал Ефим.

Купе было на четверых, но других пассажиров не оказалось. Нотариус сел у окна, поставил саквояж рядом с собой и положил на него руку, как кладут руку на голову собаки. Поезд дёрнулся, лязгнул, и Зареченск поплыл назад: склады, заборы, колокольня Покровской церкви, где-то за которой стоял приют. Ефим смотрел на колокольню, пока она не скрылась за пакгаузами.

– Расскажите мне о нём, – попросил он.

Зонтов не сразу ответил. Он смотрел в окно, на мокрые поля и серые перелески.

– Что вы хотите знать?

– Каким он был.

– Большим, – сказал нотариус. – Это первое, что о нём все говорили. Большой человек. Высокий, тяжёлый, с голосом, от которого звенели стёкла. Сам спускался в шахту до шестидесяти лет, хотя мог бы не спускаться никогда. Знал по именам всех десятников и половину забойщиков. Построил в Копотни больницу, школу и баню. Дал денег на новую церковь. Платил больше, чем на любой другой шахте в губернии.

– Почему же его ненавидели?

– Потому что люди гибли, – просто сказал Зонтов. – На «Матушке» гибнет больше людей, чем где-либо. Обвалы. Газ. Затопления. Каждый год. Захар Игнатьевич платил вдовам щедро, хоронил за свой счёт. Но люди всё равно гибли. И многие считали, что он мог бы этого не допустить.

– А мог бы?

Нотариус медленно повернул голову и посмотрел на него.

– Ефим Захарович, – сказал он, – я сорок лет служу нотариусом. Я научился не отвечать на вопросы, ответа на которые не знаю наверняка. Вы скоро сами увидите Копотень. Я бы хотел, чтобы вы составили суждение без моей помощи.

Он снова отвернулся к окну. Ефим понял, что больше ничего не услышит, и тоже стал смотреть, как за стеклом тянется бесконечная серая равнина под низким небом. Он думал о шали с семью колосьями и о том, что женщина, вышивавшая её, могла ехать этой же дорогой девятнадцать лет назад. В обратную сторону. С ребёнком на руках.

К полудню равнина кончилась, и начались холмы, а за холмами, на самом краю неба, выросли горы – тёмные, приземистые, с белыми от снега макушками. Над одной из них, далеко на севере, висело неподвижное бурое облако, похожее на грязную овчину.

– Это она? – спросил Ефим.

– Это копоть, – сказал Зонтов. – Над Копотнью всегда так. Местные говорят, что небо над городом последний раз было синим при Прокопе Черноярове. Ваш прадед основал город. Девяносто восемь лет назад.

– Девяносто восемь, – повторил Ефим.

– Да. – Нотариус почему-то вздрогнул и плотнее запахнул пальто. – Вам холодно? Мне холодно. В последние дни мне всё время холодно.

Поезд шёл к горам, и бурое облако росло, заслоняя полнеба. Ефим смотрел на него, и ему казалось, что в стуке колёс он слышит ту самую мелодию из сна – вниз, вниз, по ступенькам, и вверх, медленно, трудно, и обрыв на высокой ноте, не дошедшей до конца.

Глава 2. Копотень

Чадская станция оказалась дощатым домиком с водокачкой, двумя фонарями и палисадником, в котором торчали из снега почерневшие стебли мальв. Снег здесь был другой. В Зареченске он таял, не долетев до земли, а здесь лежал плотно, по колено, и был не белым, а серым, как зола, с чёрными крапинами, будто его посыпали перцем.

– Не ешьте его, – сказал Зонтов, заметив, как Ефим разглядывает сугроб. – Здешние дети в первый год пробуют все. Потом неделю кашляют.

Поезд постоял три минуты и ушёл дальше на север, к рудникам, и на перроне остались только они двое, станционный смотритель в тулупе и несколько баб с пустыми корзинами, которые возвращались с зареченского базара. Бабы сразу уставились на Ефима, перешёптываясь.

– Сани должны были прислать, – сказал нотариус, озираясь. – Я телеграфировал из Зареченска.

– Прислали, барин, – отозвался смотритель. – С утра стоят. Только кучер в чайную ушёл, греется.

Пока смотритель ходил за кучером, Ефим прошёлся вдоль перрона. Ему хотелось размять ноги после десяти часов в вагоне и хотелось хоть минуту побыть одному. За домиком станции, у водокачки, была коновязь, и там стояли сани – широкие, крытые, с медвежьей полостью и гербом на дверце: та же кирка с короной, что и на сургуче. Рядом с ними стояла телега попроще, гружёная мешками, а у телеги – девушка в коротком полушубке, перепоясанном верёвкой, и в мужской шапке с опущенными ушами. Она перекидывала мешки с телеги на землю, к стене пакгауза, и делала это так ловко, что мешки ложились один к одному, ровным рядом.

Один мешок порвался, и из него посыпалась мука. Девушка выругалась – коротко, зло и очень грамотно – и присела, сгребая муку ладонями обратно.

Ефим подошёл и тоже присел.

– Не надо, – сказала она, не поднимая головы. – Сама управлюсь.

– Вдвоём быстрее.

– Вдвоём – не быстрее, вдвоём – рассыплем вдвое больше. – Она подняла глаза, и он увидел худое скуластое лицо с прямыми тёмными бровями и глазами странного цвета, серыми с зелёным, как вода в пруду. На щеке у неё была чёрная полоска угольной пыли, и ещё одна – на лбу. – Ты кто такой? Не здешний.

– Не здешний, – согласился Ефим. – Я только что приехал.

– Вижу, что приехал. Сюртучок-то городской. – Она завязала порванный мешок узлом и поднялась. – К кому?

Он не успел ответить. Из-за угла выкатился кучер – краснолицый мужик в синем кафтане, – а за ним Зонтов, и нотариус ещё издали крикнул:

– Ефим Захарович! Сани готовы!

Девушка медленно перевела взгляд с Ефима на сани с гербом, потом обратно. Лицо её изменилось, стало твёрдым, как камень.

– Захарович, – повторила она. – Так ты, значит, Черноярова выродок. Тот, что из города.

– Я не знаю, кто я, – сказал Ефим.

– Зато я знаю. – Она отряхнула руки от муки и плюнула ему под ноги. Не в него – под ноги, в серый снег. – Вот тебе за отца моего. Проваливай туда, откуда приехал. Здесь и без тебя хватает Чернояровых.

– Варвара! – окликнул кучер грозно. – Ты что творишь, дура! Это ж молодой хозяин!

– Хозяин, – сказала девушка, – сидит в гробу на Угольном дворе и гниёт. А это щенок.

Она отвернулась, подхватила с телеги последний мешок и унесла его в пакгауз. Дверь за ней захлопнулась.

– Простите её, барин, – забормотал кучер, сдёргивая шапку. – Кремнёва это, Варька. Выборщица с сортировки. У неё отец в шахте сгинул три года назад, вот она и бесится. Её все знают. Злая, как оса.

– Ничего, – сказал Ефим.

Он смотрел на плевок в снегу. На сером снегу он был почти незаметен.

В санях пахло медвежьей шкурой и дёгтем. Кучер щёлкнул кнутом, тройка взяла с места, и станция с водокачкой осталась позади. Дорога шла через лес, потом через широкую долину, где по обеим сторонам тянулись заснеженные поля, а потом начался подъём в горы. Чем выше они поднимались, тем темнее становился снег и гуще воздух. Ефим чувствовал во рту привкус, будто лизнул печную заслонку.

– Кремнёв, – сказал он. – Её отца звали Кремнёв?

– Степан Кремнёв, – ответил Зонтов, не открывая глаз. Он сидел, закутавшись в полость до подбородка, и казалось, дремал. – Забойщик. Хороший был забойщик. Погиб при обвале на нижнем горизонте. Тело не нашли.

– Почему?

– Там, где он погиб, искать нельзя.

– Почему нельзя?

Нотариус открыл один глаз.

– Это вам объяснят люди, которые понимают в горном деле лучше меня, – сказал он и снова закрыл глаз.

Ехали долго. Стемнело. Кучер зажёг фонари на облучке, и в их жёлтом свете снег казался почти белым, но за кругом света сразу начиналась чернота – плотная, бархатная, без звёзд. Звёзд не было совсем. Небо над головой было закрыто тем самым бурым облаком, которое Ефим видел из поезда, и сквозь него не пробивалось ни лучика.

А потом, на повороте дороги, внизу открылась Копотень.

Город лежал в котловине между горами, как в чаше, и весь светился изнутри – но не так, как светятся города. Не окнами. Окон почти не было видно. Светилось что-то другое: множество красных точек, рассыпанных по склонам, и над ними – розоватое зарево, будто где-то в глубине тлел огромный костёр. Пахло серой и гарью.

– Отвалы, – сказал Зонтов, заметив его взгляд. – Терриконы. Пустая порода, которую поднимают из шахты. В ней остаётся уголь, и он тлеет. Годами. Некоторые отвалы горят ещё со времён Игната Прокопьевича. Их не потушить. Город живёт на углях, Ефим Захарович. В прямом смысле.

Сани спустились в котловину, и город обступил их. Улицы были узкие, кривые, мощённые чёрным шлаком. Дома – деревянные, приземистые, с крошечными окнами, затянутыми бычьим пузырём или мутным стеклом. Над каждой крышей курился дымок, и дым этот не поднимался вверх, а стелился по крышам, стекал в переулки, заполнял улицы, как вода заполняет канаву. У каждого дома стояла бочка с водой, и вода в бочках была чёрной.

Людей на улицах было немного. Те, кто попадался, останавливались и смотрели на сани с гербом. Ефим видел их лица в свете фонарей – серые, худые, с запавшими глазами и чёрной каймой вокруг век, будто подведёнными углем. Никто не кланялся. Никто не снимал шапки. Просто стояли и смотрели, как сани проезжают мимо, а потом поворачивались и шли дальше.

– Они знают, кто я? – тихо спросил Ефим.

– Весь город знает, – ответил нотариус. – Здесь новости разносятся быстрее телеграфа. Варвара Кремнёва уже, наверное, рассказала полгороду, что встретила вас на станции.

– И что они думают?

– Что вы приехали на похороны своего отца. И что после похорон всё станет либо лучше, либо хуже. Скорее хуже. Здесь всегда становится хуже.

Сани миновали площадь с деревянной церковью, у которой стоял крест без перекладины, будто обгоревший, потом какие-то склады, потом длинный забор, за которым поднималось нечто огромное и тёмное – Ефим не сразу понял, что это. Деревянная башня, высокая, в четыре этажа, с огромным колесом на вершине. Колесо медленно вращалось, и из-под башни доносился ровный глухой гул, будто где-то под землёй дышало что-то большое.

– Копёр, – сказал Зонтов. – Надшахтная башня. Под ней ствол шахты «Матушка». Шестьсот саженей в глубину, если считать до нижнего горизонта. Колесо поднимает клеть.

– Они работают ночью?

– Шахта работает всегда. Три смены. Она никогда не останавливается. С тех пор, как её открыли, она не останавливалась ни разу, даже на Пасху. Захар Игнатьевич говорил, что если «Матушка» встанет хоть на один день, она больше не проснётся.