Наследник угольного короля

Гул под башней стал громче, когда они проезжали мимо, и Ефим почувствовал, как дрожит земля под санями. Мелко, едва заметно, будто от далёкого грома.

Угольный дом стоял на холме над городом, в стороне от дыма. Это был большой каменный дом в два этажа, с колоннами и мезонином, с широким крыльцом и чугунной оградой. Все окна в нём горели. Двор был расчищен от снега, и вдоль дорожки к крыльцу горели плошки с маслом. У ворот стояли двое мужиков в тулупах с ружьями.

– Сторожа? – спросил Ефим.

– Охрана, – поправил Зонтов. – После смерти Захара Игнатьевича в доме неспокойно.

Сани остановились у крыльца. Дверь открылась прежде, чем они вышли, и на крыльцо вышел человек – высокий, широкоплечий, лет под сорок, в чёрном сюртуке, с гладко зачёсанными назад тёмными волосами и коротко стриженной бородой. Лицо у него было резкое, словно высеченное из камня, и очень спокойное.

– Аркадий Львович, – сказал он, спускаясь по ступеням. – С приездом. Мы вас ждали к шести.

– Дорога, Корней Ильич, – вздохнул нотариус, выбираясь из саней. – Вы же знаете, какая тут дорога.

– Знаю. – Человек повернулся к Ефиму и окинул его взглядом – одним, быстрым, цепким, сверху вниз и обратно. Так оценщик в ломбарде смотрит на принесённую вещь. – А это, стало быть, он.

– Ефим Захарович Найдёнов, – представил Зонтов. – Ефим Захарович, это Корней Ильич Ласточкин, управляющий шахтой. Правая рука вашего покойного батюшки.

– Здравствуйте, – сказал Ефим.

– Здравствуйте, – сказал Ласточкин. Он не протянул руки. – Похож. Глаза не его, а вот подбородок – его. Упрямый подбородок. Проходите. Агния Фёдоровна ждёт вас в гостиной. Хотя, должен предупредить, не сказать чтобы с нетерпением.

Внутри было тепло и светло, слишком светло после тёмных улиц. В прихожей пахло воском и ладаном. На стенах висели портреты в тяжёлых рамах. Ефим остановился перед одним из них, самым большим, прямо напротив входа. С портрета смотрел крупный старик с густой седой бородой, в мундире горного ведомства с орденом на шее. У старика были тяжёлые веки, широкий нос и упрямый, выдвинутый вперёд подбородок. Глаза смотрели прямо, тяжело и устало, будто художник поймал миг, когда человек думал о чём-то очень трудном.

– Он? – спросил Ефим.

– Он, – сказал Ласточкин. – Писано семь лет назад, к юбилею шахты. Захар Игнатьевич не любил позировать. Сидел три сеанса и все три ругался. Художник потом говорил, что никогда не писал человека, который так не хотел, чтобы его запомнили.

Ефим смотрел на портрет. Он ждал, что что-то почувствует. Узнавание. Обиду. Злость. Хоть что-нибудь. Но перед ним был просто незнакомый старик в мундире, с подбородком, который, может быть, действительно был похож на его собственный. И всё.

– Пойдёмте, – сказал Ласточкин. – Не заставляйте вдову ждать.

Гостиная была большая, жарко натопленная, с изразцовой печью в углу и тяжёлыми бархатными шторами. На столах стояли свечи в серебряных подсвечниках, на стенах висели зеркала, затянутые чёрным крепом. У камина в кресле сидела женщина в глубоком трауре.

Она была немолода, но очень красива той холодной, неподвижной красотой, которая бывает у мраморных статуй на кладбищах. Тёмные волосы, тронутые сединой на висках, были гладко убраны под чёрную кружевную наколку. Лицо бледное, тонкое, с прямым носом и узкими губами. Руки, сложенные на коленях, были в чёрных перчатках.

Рядом с ней, у камина, стоял ещё один человек – полный, румяный, лысоватый господин в превосходном столичном сюртуке, с золотой цепочкой на жилете и с бокалом в руке. А у окна, в стороне от всех, сидел на подоконнике молодой человек лет двадцати восьми, худой, светловолосый, в очках, в потёртой куртке горного инженера, и что-то записывал в тетрадь карандашом. Он даже не поднял головы, когда они вошли.

– Агния Фёдоровна, – сказал Зонтов с поклоном. – Позвольте представить вам Ефима Захаровича.

Женщина подняла глаза. Глаза у неё были тёмные, почти чёрные, и смотрели они на Ефима без всякого выражения. Как смотрят на мебель.

– Найдёнов, – сказала она. Голос у неё был низкий и ровный. – Мне сказали, вас так зовут.

– Да, сударыня.

– Подходящая фамилия. – Она чуть заметно улыбнулась уголком рта. – Вас нашли. А теперь, кажется, нашли снова. Садитесь, Ефим. Вы, должно быть, устали с дороги.

Ефим сел на край стула, который ему указали. Ласточкин остался стоять у двери, сложив руки за спиной.

– Это господин Мальцев, Илларион Петрович, – продолжала вдова, кивнув на румяного господина. – Поверенный Северо-Горного товарищества. Он приехал из столицы по делу, которое теперь, полагаю, касается и вас. А это… – она скользнула взглядом к окну, – господин Ремезов, инженер того же товарищества. Павел Андреевич, поздоровайтесь.

– Здравствуйте, – сказал инженер, не поднимая головы от тетради. – Простите. Цифры не сходятся. Двадцать минут не сходятся, и я не понимаю почему.

– Павел Андреевич у нас человек науки, – сказал Мальцев с добродушным смешком. – Ему цифры дороже людей. Очень рад знакомству, молодой человек. Очень рад. Примите мои соболезнования по поводу кончины вашего батюшки. Великий был человек. Великий. Я, знаете ли, имел честь вести с ним дела последние два года.

– Безуспешно, – сказала вдова.

– Пока безуспешно, – поправил Мальцев, всё так же улыбаясь. – Но обстоятельства, как известно, меняются.

Он отпил из бокала и посмотрел на Ефима поверх края – цепко, внимательно, совсем не добродушно. Ефим вдруг понял, что все в этой комнате смотрят на него одинаково. Вдова, управляющий, поверенный. Все трое. Как на вещь, которую нужно оценить, прежде чем решить, что с ней делать.

Только инженер у окна не смотрел. Он грыз карандаш и бормотал что-то себе под нос.

– Завещание будет оглашено завтра утром, – сказал Зонтов, – в присутствии всех заинтересованных лиц. Похороны – в полдень. А сейчас, если позволите, Ефиму Захаровичу нужно отдохнуть.

– Разумеется, – сказала вдова. – Корней Ильич, проводите его в синюю комнату. Ту, что была комнатой Захара в молодости. Думаю, это будет… уместно.

Она снова улыбнулась уголком рта, и в этой улыбке Ефиму почудилось что-то недоброе.

Синяя комната оказалась на втором этаже, в конце длинного коридора. Она была небольшой, с узкой кроватью, письменным столом и книжным шкафом, и в ней пахло пылью и старым деревом. Обои когда-то были синими, но выцвели до серого. На столе стояла лампа и лежала стопка чистой бумаги. Окно выходило на город.

– Ужин принесут, – сказал Ласточкин, остановившись в дверях. – Если что-то понадобится – звоните. Шнурок у кровати.

– Корней Ильич, – сказал Ефим. – Можно вопрос?

Управляющий молча ждал.

– Что я должен сделать за семь дней?

Ласточкин помолчал. Свет лампы падал на его лицо снизу, и от этого оно казалось ещё резче.

– Аркадий Львович вам не сказал?

– Он сказал, что это в письме.

– Тогда ждите письма. – Управляющий взялся за ручку двери. – А пока – совет. Не ходите ночью по дому. И не подходите к окну, если услышите, что кто-то зовёт вас с улицы. Здесь такое бывает.

– Кто зовёт?

– Никто, – сказал Ласточкин. – Здесь никто никого не зовёт. Спокойной ночи, Ефим Захарович.

Дверь закрылась. Ефим постоял посреди комнаты, слушая, как удаляются шаги по коридору. Ужин принесла старая горничная в чёрном платке, маленькая, сморщенная, с быстрыми мышиными глазками. Она поставила поднос на стол – щи, кусок пирога с капустой, кружку горячего сбитня – и не ушла, а остановилась у двери, теребя край передника.

– Вы, барин, кушайте, – сказала она. – Щи с утра томились. Захар Игнатьевич такие любил.

– Спасибо. Как вас зовут?

– Матрёной кличут. Я в этом доме сорок лет. – Она помялась. – Я вас, барин, вот что хотела… Вы на мать похожи. Не на него. Глаза у вас её. Серые, с крапинкой.

Ефим медленно опустил ложку.

– Вы знали мою мать?

– Видала, – сказала старуха и оглянулась на дверь, будто боялась, что их подслушивают. – Давно. Она к нам в дом песни петь приходила, на Святки. Голосистая была. Вся Копотень её слушать сбегалась. А потом… – Она осеклась и замахала руками. – Нет, нет, не моё это дело, барин, простите старую дуру. Кушайте. Кушайте, пока горячее.

– Матрёна, подождите. Как её звали?

Но старуха уже выскользнула за дверь, и он услышал, как она торопливо шаркает по коридору, бормоча что-то себе под нос. Он поел, не чувствуя вкуса. Сбитень был сладкий, с имбирём, и обжигал горло.

Потом он подошёл к окну.

Внизу лежала Копотень, вся в красных точках тлеющих отвалов. Над копром медленно вращалось колесо. А из-под земли, из самой глубины, шёл гул – ровный, низкий, бесконечный. Ефим прислонился лбом к холодному стеклу и слушал его, пока не понял, что гул не ровный. Он шёл волнами. Вниз, вниз, будто спускался по ступенькам. Потом медленно поднимался вверх. И обрывался.

Каждый раз в одном и том же месте.

Глава 3. Завещание

Ночью его никто не звал.

Ефим спал плохо, урывками, и каждый раз, просыпаясь, слышал гул из-под земли. К утру он почти перестал его замечать, как перестают замечать тиканье часов. Но когда в семь часов в дверь постучала Матрёна с кувшином горячей воды, он вдруг понял, что гул стих. Стало тихо – так тихо, что звенело в ушах.

– Что случилось? – спросил он. – Шахта встала?

– Пересменка, барин, – сказала горничная. – Клеть стоит, людей меняют. Через полчаса опять загудит. – Она поставила кувшин на умывальник и, не глядя на него, добавила: – Вчерашнее вы забудьте. Что я там болтала. Старая я, глупая, язык без костей.

– Я не забуду, – сказал Ефим. – Но никому не скажу.

Старуха вздохнула, перекрестилась и ушла.

Чтение завещания было назначено на девять, в кабинете покойного. Кабинет занимал половину второго этажа в другом крыле – огромная комната с тремя окнами на шахтный двор, с дубовыми панелями на стенах и потолком, расписанным под звёздное небо. Звёзды, впрочем, давно потемнели от копоти, и небо стало бурым, как настоящее небо над Копотнью. Посреди кабинета стоял письменный стол величиной с хорошую телегу, обтянутый зелёным сукном. На столе не было ничего, кроме чернильного прибора из чёрного камня и лампы с зелёным абажуром.

Вдоль одной стены тянулись шкафы с книгами и папками. Вдоль другой – застеклённые витрины, в которых лежали куски угля. Ефим подошёл посмотреть. Уголь был разный: тусклый и блестящий, слоистый и плотный, с отпечатками листьев и стеблей. В одной витрине лежал кусок, на котором ясно виднелся след папоротника – каждое пёрышко, каждая жилка. В другой – кусок, похожий на окаменевшую древесную кору.

– Коллекция Прокопа Черноярова, – сказал за его спиной инженер Ремезов. Ефим не слышал, как он подошёл. – Ваш прадед собирал. Я вчера полдня здесь провёл, пока все ругались внизу. Знаете, что самое интересное? Вот этот папоротник. – Он постучал пальцем по стеклу. – Таких папоротников на земле нет. Не было никогда, насколько известно науке. Я сравнивал с атласами. Ни одного совпадения.

– Может, просто не нашли ещё?

– Может быть. – Ремезов поправил очки. Вблизи он оказался ещё моложе, чем показалось вчера, – светлые волосы, падающие на лоб, острый нос, обветренные губы. На пальцах – чернила и угольная пыль. – Только вот что странно. Этот кусок с нижнего горизонта. С глубины в пятьсот сорок саженей. А на такой глубине, по всем расчётам, пласты должны быть совсем другого возраста. Древнее. Там не должно быть листьев вообще. Там должна быть сплошная спрессованная масса. А тут – папоротник. Будто его туда положили. Позавчера.

Он сказал это без улыбки, задумчиво, и Ефим не понял, шутит он или нет.

– Павел Андреевич, – окликнул из дверей Мальцев. – Вы же обещали не утомлять наследника вашими камнями.

– Это не камни, – сказал Ремезов, – это уголь. – Но послушно отошёл от витрины и уселся в углу на стул с тетрадью на коленях.

Собрались все: вдова в том же глубоком трауре, Мальцев, Ласточкин, Ремезов и ещё двое, которых Ефим не знал, – пожилой священник с седой бородой, в рясе, и сухопарый человек в мундире почтового ведомства. Священника представили как отца Савватия, настоятеля Копотенской церкви. Почтового чиновника – как свидетеля.

Зонтов сел за письменный стол, но не в кресло покойного, а на приставной стул сбоку, будто не решался занять место хозяина. Он положил перед собой папку, развязал бечёвку и долго, тщательно протирал очки платком.

– Приступим, – сказал он наконец. – Я, Зонтов Аркадий Львович, нотариус Копотенского горного округа, оглашаю последнюю волю Захара Игнатьевича Черноярова, купца первой гильдии, владельца шахты «Матушка» и прочего имущества, составленную им девятого ноября сего года в здравом уме и твёрдой памяти, что засвидетельствовано мною и двумя свидетелями…

Он читал долго. Сначала шли мелкие распоряжения: столько-то рублей церкви на помин души, столько-то – больнице, столько-то – Матрёне Лукиничне Шиловой «за сорок лет верной службы», столько-то – каждому десятнику шахты, по списку, приложенному отдельно. Потом – вдове. Вдове оставлялся Угольный дом со всей обстановкой, капитал в Зареченском банке и годовое содержание в двенадцать тысяч рублей пожизненно. Агния Фёдоровна выслушала это, не шевельнувшись.

– Далее, – сказал Зонтов и помедлил. Он отпил воды из стакана. – Далее. «Шахту «Матушка» со всеми её выработками, горизонтами, штольнями, отвалами, надшахтными постройками, механизмами, складами, конюшнями, казармами и землёю под ними и над ними, а также Лад, коим шахта держится, завещаю моему сыну, Ефиму, рождённому от Марьи…» – Нотариус запнулся. – Здесь имя зачёркнуто. Рукой завещателя. Зачёркнуто и поставлена подпись, подтверждающая исправление. Далее. «…моему сыну Ефиму, известному под фамилией Найдёнов, воспитаннику Зареченского сиротского приюта, с тем чтобы он прибыл в Копотень до моего погребения и в продолжение семи дней по погребении исполнил то, что надлежит исполнить наследнику по Ладу. Если же он не прибудет или не исполнит, шахта переходит к супруге моей Агнии Фёдоровне, и да поможет ей бог».

Он закрыл папку.

В кабинете стояла тишина. Слышно было, как за окном, на шахтном дворе, лязгает железо и кричит кто-то хриплым голосом: «Майна! Майна, говорю!» Гул под землёй вернулся, и стёкла в витринах с углём тихо зазвенели.

– Это всё? – спросила вдова.

– Это всё, Агния Фёдоровна.

– «И да поможет ей бог», – повторила вдова. Она медленно сняла одну перчатку, потом вторую, и положила их на подлокотник. Руки у неё оказались белые, тонкие, с длинными пальцами и одним-единственным кольцом – обручальным. – Как это на него похоже. Тридцать два года брака. Тридцать два года я была хозяйкой этого дома. А он оставляет мне «да поможет бог».

– Агния Фёдоровна, – начал Зонтов.

– Помолчите, Аркадий Львович. Вы своё уже сказали. – Она повернулась к Ефиму. Тёмные глаза смотрели на него всё так же безразлично. – Вы понимаете, что это значит, молодой человек?

– Нет, сударыня.

– Это значит, что мой покойный муж сошёл с ума. Последние полгода он разговаривал сам с собой. Ходил по ночам в шахту, один, без лампы. Сжёг половину бумаг в этом самом кабинете. Однажды я застала его в столовой: он стоял перед зеркалом и считал вслух. До ста двенадцати. Потом начинал сначала. – Она чуть заметно скривила губы. – Завещание, составленное за два дня до смерти человеком в таком состоянии, не может иметь силы. Я подам в суд. Илларион Петрович уже связался с лучшими адвокатами губернии.

– Это ваше право, – сказал Зонтов тихо.

– Разумеется, моё право. – Вдова поднялась. – И я им воспользуюсь. Ничего личного, Ефим. Вы, наверное, неплохой юноша. Но вы ничего не понимаете в шахтах, ничего не понимаете в деньгах и ничего не понимаете в Копотни. Вы не продержитесь здесь и месяца. А я не намерена смотреть, как дело, которое строили три поколения, разваливается в руках приютского мальчишки.

– Дело, которое вы собираетесь продать, – сказал Ефим.

Он сам не знал, откуда взялись эти слова. Они вырвались раньше, чем он успел подумать.

Вдова остановилась. На миг – совсем на миг – в её глазах что-то мелькнуло. Удивление. Или интерес.

– Да, – сказала она. – Которое я собираюсь продать. Потому что я, в отличие от моего мужа, умею считать. Павел Андреевич, скажите ему.

Инженер оторвался от тетради.

– Что сказать?

– Что вы мне говорили вчера. Про шахту.

– А. – Ремезов снял очки и протёр их краем куртки. – Шахта нерентабельна. Без нижнего горизонта – совершенно. Верхние пласты выработаны на восемьдесят процентов, средние – на шестьдесят. Весь доход последних тридцати лет давал нижний горизонт, глубинный пласт. Его тут называют Сердцевиной. Пласт исключительный: толщина до двух саженей, уголь лучший в губернии, жирный, почти без золы. Но работать там… – Он замялся. – Работать там опасно. Аварийность на нижнем горизонте втрое выше, чем на любой другой шахте, которую я видел. И она растёт. За последний год там было девять обвалов.

– Девять, – повторила вдова. – Слышите? Товарищество предлагает за шахту восемьсот тысяч. Это очень щедро. Это в три раза больше, чем она будет стоить через год, когда там погибнет ещё полсотни человек и горный надзор её закроет. Я предлагаю вам, Ефим, вот что. Подпишите отказ от наследства. Я выплачу вам из этих денег сто тысяч. Сто тысяч рублей. Вы сможете купить себе переплётную мастерскую в столице. Десять мастерских. И жить спокойно до конца дней. Подумайте до вечера.

Она надела перчатки и вышла, не оглянувшись. Мальцев с поклоном последовал за ней.

Ефим сидел, глядя на зелёное сукно стола. Сто тысяч рублей. Он получал у Сычёва двенадцать рублей в месяц. Он даже не мог себе представить, как выглядят сто тысяч. Сундук? Мешок?

– Отец Савватий, – услышал он голос Ласточкина. – Свидетели. Благодарю вас. Аркадий Львович, вы, полагаю, хотите поговорить с наследником наедине.

– Нет, – сказал Зонтов. – Нет, Корней Ильич. Я думаю, вам лучше остаться.

Священник и почтовый чиновник ушли. Ремезов, о котором все забыли, остался сидеть в углу. Ласточкин прикрыл за ними дверь и встал у окна, заложив руки за спину.

– Ефим Захарович, – сказал нотариус, – вы слышали слово, которое есть в завещании. Лад.

– Слышал. Что это?

Зонтов посмотрел на Ласточкина. Управляющий не обернулся.

– Корней Ильич, – сказал нотариус. – Расскажите ему. Вы знаете больше, чем я.

– Я знаю то, что знают все в Копотни, – ровно произнёс Ласточкин, глядя в окно. – Что Прокоп Чернояров, основав шахту, заключил договор. С кем – говорят по-разному. Горняки зовут его Дедом. Дедом Подспудом. Тем, кто под спудом лежит. Попы зовут иначе, но попы здесь мало что решают. Договор этот – Лад. Пока Лад держится, шахта даёт уголь, а город живёт. Каждый раз, когда держатель Лада умирает, наследник должен в течение семи дней спуститься к Престолу и продлить Лад. Прокоп заключил Лад. Игнат продлил его после смерти Прокопа. Захар продлил после смерти Игната. Теперь ваша очередь.

– А если я не продлю?

Ласточкин наконец обернулся.

– Тогда на седьмую ночь Дед проснётся, – сказал он. – И заберёт своё.

– Что – своё?

– Всё, что у него взяли за девяносто восемь лет. Уголь. Землю. Людей. – Управляющий пожал плечами. – Так говорят.

– А вы в это верите?

– Я пятнадцать лет управляю этой шахтой. – Ласточкин подошёл к столу и положил на сукно ладонь, широкую, жёсткую, с обломанными ногтями и белым шрамом через все костяшки. – Я видел вещи, которым нет объяснения. Павел Андреевич подтвердит. Он здесь всего месяц, а уже ходит с лицом, будто увидел привидение.

– Я ничего не видел, – сказал из угла Ремезов. – Я видел замеры. Замеры – это не привидения.

– Конечно, – сказал Ласточкин. – Замеры. – Он снова повернулся к Ефиму. – Верю я или нет – неважно. Важно, что верят они. – Он кивнул на окно, за которым на шахтном дворе копошились тёмные фигурки. – Три тысячи человек. Если они узнают, что наследник отказался продлевать Лад, они не спустятся в шахту. Ни один. Шахта встанет. А если шахта встанет, Копотень умрёт с голоду до весны. Здесь ничего не растёт. Здесь ничего нет, кроме угля.

– Что нужно сделать, чтобы продлить?

Управляющий помолчал.

– Я не знаю, – сказал он. – Об этом знал только Захар Игнатьевич. Он спускался к Престолу один, сорок лет назад, после смерти отца, и никому не рассказывал, что там делал.

– Но он же оставил письмо, – сказал Ефим, поворачиваясь к нотариусу. – Аркадий Львович, письмо. Там, наверное, всё написано?

Зонтов полез в саквояж и достал конверт с чёрной печатью. Подержал его на ладони, как держат что-то тяжёлое.

– «Вскрыть у Порога», – сказал он. – Порог – это место на первом горизонте шахты. Там стоит камень, у которого горняки называют себя, прежде чем спуститься ниже. Захар Игнатьевич просил, чтобы вы прочли это письмо там. Не здесь. Не сейчас. Сначала похороны. Завтра утром вы спуститесь к Порогу, вскроете письмо и узнаете, что делать. Таково было его желание.

– Почему не сегодня?

– Потому что Лад отсчитывает дни с похорон, – сказал Ласточкин. – Первый день – завтра. До похорон наследник не может спуститься. Так заведено.

– Кем заведено?

– Не знаю, – сказал управляющий. – Так всегда было.

Ефим посмотрел на конверт в руке нотариуса. Желтоватая бумага. Чёрный сургуч. Кирка и корона. «Сыну».

– Корней Ильич, – сказал он. – А вдова? Она знает про Лад?

Ласточкин усмехнулся – впервые за всё время. Усмешка у него вышла кривой, одной половиной рта.

– Агния Фёдоровна дочь зареченского банкира. Она считает, что Лад – это мужицкие суеверия, которые Захар Игнатьевич поддерживал, чтобы горняки слушались. Она двадцать раз пыталась уговорить его продать шахту. Двадцать раз он отказал. Если вы подпишете отказ, она продаст «Матушку» товариществу через неделю, и господин Мальцев увезёт купчую в столицу, а Копотень… – Он развёл руками. – Копотень товариществу не нужна. Им нужен уголь. Людей наберут других, приезжих, на договоры. А местные пусть идут куда хотят.

– А что будет с Ладом?

– Товарищество, – сказал из угла Ремезов, не поднимая головы, – в Лад не верит. Товарищество верит в паровые насосы, электрическое освещение и поквартальные отчёты. Я тоже в Лад не верю. Но я хотел бы знать, почему пласт на нижнем горизонте за последние девять дней сдвинулся на четыре вершка. Пласты не сдвигаются за девять дней. Пласты сдвигаются за девять тысяч лет.

Все трое посмотрели на него.

– Девять дней, – повторил Ефим. – С того дня, как умер Захар Игнатьевич?

– С того самого, – сказал инженер. – Я проверял. Каждое утро по часам. Сдвиг начался в ночь его смерти. И ускоряется. – Он захлопнул тетрадь. – Я не знаю, что это значит. Но если вы, Ефим Захарович, завтра спуститесь к своему Порогу, возьмите меня с собой. Я хочу кое-что измерить.

Ласточкин посмотрел на инженера долгим, тяжёлым взглядом. Потом – на Ефима.

– Отдыхайте, – сказал он. – Похороны в полдень. Вам нужно будет идти за гробом первым. Как сыну.

Он вышел. Зонтов посидел ещё минуту, глядя на конверт, потом бережно убрал его в саквояж, застегнул ремень и тоже поднялся.

– Аркадий Львович, – сказал Ефим. – В завещании. Имя моей матери. Почему он его зачеркнул?

Нотариус остановился в дверях.

– Он сказал, – медленно произнёс старик, – что это имя здесь произносить нельзя. Что если его прочтут вслух в этом доме, кто-нибудь его услышит. Я не знаю, кого он имел в виду. Он был очень болен.

– Но вы его помните? Имя?

Зонтов долго молчал.

– Марья, – сказал он наконец. – Он успел сказать «Марья», а потом велел зачеркнуть. Фамилию он мне не назвал. Простите, Ефим Захарович. Больше я ничего не знаю.

Он ушёл. Ефим остался в кабинете вдвоём с инженером.

– Марья, – сказал он вслух.

Ничего не случилось. Лампа не погасла. Стёкла в витринах не зазвенели. Только гул под землёй, кажется, на миг стал чуть тише. А может быть, ему показалось.

– Вы правда не верите? – спросил он Ремезова. – В Деда?

Инженер подошёл к витрине с папоротником и долго смотрел на отпечаток, прижав палец к стеклу.

– Я верю в то, что могу измерить, – сказал он. – Но я уже месяц не могу измерить то, что здесь происходит. И это меня пугает больше, чем любой Дед. – Он повернулся. – Знаете, что сказала мне одна старуха на сортировке, когда я спросил её про обвалы? Она сказала: «Он спит, барин. Спит и видит лес. А мы ему этот лес по кусочку отгрызаем. Вот он и ворочается». Я тогда записал это в тетрадь как курьёз. А вчера перечитал и не смог заснуть.

Он ушёл, а Ефим ещё долго стоял перед витриной, глядя на чёрный отпечаток папоротника, которого никогда не было на земле. Ему показалось, что если долго смотреть, листья начинают шевелиться, будто их трогает ветер. Ветер, который дул здесь, в этих горах, задолго до того, как появились горы.