Наследник угольного короля

– Что случилось?

– Мишка. – Она схватила его за рукав и потащила к бараку. – Мишка воды напился. Утром ещё. Из колодца, до того как все прибежали. Сказал, тёплая, вкусная, как квас. И уснул. Я его бужу – он не просыпается. Глаза открыты, а не просыпается.

В бараке было темно и душно. Вдоль стен тянулись нары, разгороженные занавесками из мешковины, и за каждой занавеской жила семья. Варя отдёрнула одну. На нарах, под лоскутным одеялом, лежал младший из её братьев – тот, что вчера держал её за руку на кладбище. Рядом сидел старший, Петька, и держал его за руку теперь.

Глаза у Мишки были открыты. Он смотрел в потолок, на закопчённые доски, и улыбался. Губы у него шевелились.

Ефим наклонился.

– …высоко-высоко, – шептал мальчик. – До неба. И листья как перья. Зелёные-зелёные. И тепло. Варька, тут тепло. И никто не кашляет. Тут никто никогда не кашляет…

– Мишенька. – Варя опустилась на колени у нар. – Мишенька, это я. Посмотри на меня.

Мальчик не посмотрел. Он улыбался потолку.

Ремезов пощупал ему пульс, потрогал лоб, заглянул в глаза.

– Жара нет, – сказал он растерянно. – Пульс ровный. Дыхание ровное. Он просто… спит. С открытыми глазами.

– Он видит лес, – сказал Ефим.

Варя подняла на него глаза. В них было что-то такое, что он отвёл взгляд.

– Ты можешь его разбудить?

– Не знаю. – Он не стал ей врать. – Но если Лад продлится, он проснётся. Я так думаю. Я сделаю всё, Варя.

Она ничего не ответила. Только отвернулась к брату и стала гладить его по голове – медленно, тихо, будто баюкала.

Они вышли на улицу. Ремезов молчал до самой почтовой конторы.

Гостиница помещалась над почтовой конторой – три комнаты для проезжающих чиновников, две из которых пустовали. Ремезов занимал угловую, тесную, заваленную книгами, картами, образцами породы в ящиках и бумагами. На подоконнике стоял микроскоп в медном корпусе. Инженер расчистил стол, поставил на него микроскоп, капнул на стёклышко чёрной воды и долго, молча смотрел в окуляр, подкручивая винты.

– Что там? – не выдержал Ефим.

Ремезов отодвинулся от микроскопа.

– Посмотрите сами.

Ефим наклонился к окуляру. Сначала он ничего не увидел – только черноту и какие-то светлые точки. Потом инженер подкрутил винт, и точки стали резкими.

Это были зёрна. Крошечные, круглые, коричневые, с узором на поверхности, похожим на сетку. Сотни зёрен. Тысячи. Вся капля была полна ими.

– Что это?

– Споры, – сказал Ремезов глухо. – Споры папоротника. Я видел такие в атласе. Только у нынешних папоротников споры другие. Мельче. И узор не такой. Такие споры находили только в угле. Окаменевшие. Мёртвые. Им миллионы лет. – Он снял очки и потёр переносицу. – А эти – не окаменевшие. Ефим Захарович, эти споры живые. Посмотрите, некоторые уже лопнули. Они прорастают. Прямо в капле. Прямо сейчас.

Ефим оторвался от микроскопа. В комнате было тихо. За окном, далеко, гудела шахта.

– Он видит лес, – сказал Ефим. – Так говорил Тихон. Так говорила старуха на сортировке. Он спит и видит лес. А если он просыпается…

– То лес просыпается вместе с ним, – закончил инженер. Он сидел, сгорбившись, глядя на пробирку с чёрной водой. – Я не могу это записать. Понимаете? Я не могу написать это в отчёте. Меня выгонят из товарищества и из Горного общества. Меня объявят сумасшедшим.

– Тогда не пишите, – сказал Ефим. Он вынул из-под куртки подшивки и положил на стол рядом с микроскопом. – Помогите мне прочесть вот это. Здесь, может быть, написано, как его усыпить.

Ремезов посмотрел на подшивки. Потом на Ефима. Потом снова на подшивки.

– Давайте, – сказал он. И впервые за всё время их знакомства улыбнулся – неуверенно, криво, но по-настоящему. – Давайте. Всё равно я сегодня уже ничего не понимаю.

Ефим развязал бечёвку на подшивках и стал раскладывать на чистом столе обгоревшие бурые листы, один за другим, по порядку, а инженер подвинул поближе лампу и сел рядом.

Глава 9. Первое условие

Они читали весь день.

Это оказалось труднее, чем Ефим думал ночью. Ночью он видел только буквы и радовался, что они есть. Днём, при свете, стало видно, сколько их нет. Огонь прошёл по листам неровно, языками: где-то съел только край, где-то – половину страницы, где-то оставил посередине дыру с бурыми обугленными краями, похожую на след от пальца, прожжённый в снегу. Чернила выцвели и побурели. Прокоп писал гусиным пером, нажимая неровно, и там, где нажим был слабым, буквы исчезли совсем.

Ремезов принёс из соседней пустой комнаты второй стол, придвинул его к первому и застелил оба чистой бумагой. Ефим разложил листы в том порядке, в каком снимал их с блока, – он запомнил порядок, руки запомнили, – и они стали читать по очереди: Ефим вслух, инженер записывал в тетрадь, оставляя пустые места там, где слов не было.

– Это похоже на археологию, – сказал Ремезов в середине дня, разминая затёкшую шею. – Я однажды был на раскопках под Керчью. Студентом. Мы три недели снимали землю кисточками с какого-то черепка, а потом профессор сказал, что это горшок для каши и ничего интересного. Надеюсь, у нас не горшок для каши.

– У нас – прадед, – сказал Ефим.

– Простите.

– Нет, ничего. – Ефим поднёс лупу к очередному листу. – Он смешно пишет. Смотрите. «Сего дня спустился с Тимошкой и Еремеем. Тимошка трусил и пел. Еремей не трусил и не пел, а только ругался. Он, Дед, сказал мне потом, что Еремеева ругань ему не мешает, а Тимошкина песня – нравится».

Инженер засмеялся.

– Он записывал разговоры с ним? С Дедом?

– Похоже, да. Как дневник.

Это и был дневник. Первые страницы, те, что сгорели совсем, были, видно, о том, как Прокоп пришёл в эти горы, – осталось только одно слово «пришёл» и обрывок фразы «…тогда здесь не было ни души, только лес…». Потом – о первом спуске, о трёх днях сна на камне, о лесе, который показал ему Подспуд. Это Ефим уже читал ночью. А дальше шли записи, сделанные позже, год за годом, и почерк в них менялся – становился твёрже, увереннее, потом, к последним листам, снова начинал дрожать. Старческий.

Ремезов разбирал горные термины, которых Ефим не знал.

– «Пошли по пласту восточной стороной, где он выходит под углом, и брали с почвы», – читал Ефим.

– Почва – это низ пласта, – пояснял инженер. – Нижняя граница. Кровля – верхняя. Он описывает, как начинали проходку. Очень грамотно, кстати. Для человека, который, по-видимому, нигде не учился, – поразительно грамотно. Будто ему кто-то подсказывал, где копать.

– Может, и подсказывал.

Ремезов не ответил.

К четырём часам у них было переписано начисто девятнадцать листов из двадцати трёх. В тетради инженера выросла странная, рваная летопись – с дырами, с многоточиями, с вопросительными знаками на полях. Ефим видел в ней человека. Упрямого, суеверного, жадного до работы и до жизни, который однажды спустился под землю один и вернулся оттуда с договором. Который назвал шахту «Матушкой». Который поставил у первого спуска чёрный камень и велел всем называть себя. Который любил, когда горняки поют.

Но условий не было. На тех листах, где Прокоп начинал говорить о Ладе, огонь словно нарочно прошёлся сильнее. «…три условия, и пока держатель их помнит…» – и черно. «…а второе, чтобы…» – и дыра. Ефим смотрел на эти дыры, и ему казалось, что кто-то выжег их прицельно, как выжигают глаза на портрете.

На девятнадцатом листе уцелела только середина, и в ней – несколько строк, которые Ефим прочёл дважды.

«…и в осень, как лист облетает, все вышли к стволу с огнями и пели ему, и пели семь ночей. А он слушал, и в шахте было тихо, ни одна стойка не скрипнула. Марфа Голубева пела выше всех, и он сказал мне потом во сне, что её голос ему как солнце сквозь листья…»

– Голубева, – сказал Ефим.

– Что?

– Ничего. Фамилия знакомая. – Он отложил лист, но фамилию запомнил. Марфа Голубева, девяносто лет назад. Ульяна Голубева сейчас. Будто голос передавался в этом роду, как передаётся по наследству дом.

– Двадцатый, – сказал он и взял следующий лист.

Этот лист был другим. Он сохранился почти целиком – только верхний правый угол отгорел. И исписан он был не одним почерком, а двумя.

В середине листа, крупно, Прокоповой рукой, стояла запись – короткая, отделённая от остального чертой сверху и снизу, будто рамкой. А по полям, вокруг неё, сверху, снизу, сбоку, мелко-мелко, налезая на Прокоповы буквы, тянулись строчки, написанные совсем другим почерком. Тяжёлым. С сильным нажимом. Знакомым.

Ефим узнал его сразу. Этот почерк был на конверте. «Сыну. Вскрыть у Порога».

– Это отец, – сказал он. – Он писал на полях.

– Читайте сначала Прокопа, – сказал Ремезов тихо.

Ефим поднёс лупу к середине листа. Буквы были бурые, но ясные, крупные, выведенные тщательно, как выводят молитву.

«Первое. Бери по жиле, а Сердца моего не тронь. В Сердце я сплю. Тронешь – проснусь».

Он прочёл это вслух, и голос у него дрогнул на последнем слове.

Ремезов сидел неподвижно. Карандаш у него в руке застыл над тетрадью.

– Ещё раз, – сказал он.

– «Первое. Бери по жиле, а Сердца моего не тронь. В Сердце я сплю. Тронешь – проснусь».

Инженер записал. Медленно, буква за буквой. Потом положил карандаш и снял очки.

– Сердце, – сказал он. – Сердцевина. Глубинный пласт.

– Да.

– Тот самый, что даёт весь доход шахты последние тридцать лет. Тот самый, где аварийность втрое выше нормы. Тот самый, что поднимается. – Ремезов закрыл лицо руками. – Господи. Это же… если это правда… Его разрабатывают тридцать лет. Каждый день. Три смены. Режут, рубят, взрывают. Это же…

– Это всё равно что резать спящего, – сказал Ефим.

Инженер отнял руки от лица.

– Читайте поля, – сказал он.

Ефим повернул лист и поднёс лупу к левому полю. Отцовский почерк был мелкий, торопливый, строчки налезали друг на друга. Чернила – другие, чёрные, не выцветшие.

«Отец мне говорил: не тронь. А сам ни разу туда не спускался. Боялся. Дед его был умнее, а он только счёт вёл. Я не боюсь».

Ниже, другими чернилами, видно, позже:

«Вскрыл. Пласт два сажени чистого угля. Такого нигде нет. Через год шахта даст втрое. Через пять – вдесятеро».

Ещё ниже, на нижнем поле:

«Он проснулся. Не совсем. Повернулся. Обвал в восточном штреке. Четверо. Я спускался к Престолу. Он сказал: ты нарушил. Я сказал: я заплачу. Он не понял. Я объяснил. Он понял».

И сбоку, вертикально, вдоль правого края, столбиком – кресты. Маленькие, чёрные, аккуратные. Один под другим. Ряд за рядом. Они уходили вниз, к самому краю листа, перебирались на нижнее поле, на обратную сторону. Рядом с некоторыми стояли цифры – годы. Рядом с другими не стояло ничего.

А над первым крестом, мелко, было написано одно слово: «Уплачено».

Ефим смотрел на кресты. Он не мог оторвать от них глаз.

– Посчитайте, – сказал Ремезов глухо.

– Что?

– Посчитайте их. Я не могу. У меня руки трясутся.

Ефим стал считать. Вслух, водя пальцем по полю, не касаясь бумаги. Десять. Двадцать. Он перевернул лист. Сорок. Шестьдесят. Цифры рядом с крестами – годы, – шли по порядку, от года, когда была вскрыта Сердцевина, до прошлого. Иногда по одному кресту в год. Иногда по три, по пять. Восемьдесят. Сто. Один год, лет двенадцать назад, – одиннадцать крестов подряд.

– Сто двенадцать, – сказал он и опустил лупу.

В комнате было очень тихо. Где-то внизу, в почтовой конторе, стучал телеграфный аппарат, и этот стук казался оглушительным.

– Сто двенадцать, – повторил Ремезов. – Вдова говорила… вы помните, что она говорила? Он стоял перед зеркалом и считал до ста двенадцати.

– Помню.

– Это люди. – Инженер встал и подошёл к окну. Он стоял спиной к Ефиму, и плечи у него были напряжены. – Это люди, Ефим Захарович. Сто двенадцать человек, которые погибли в Сердцевине за тридцать один год. И он их… он их…

– Платил ими, – сказал Ефим.

Слово упало в тишину, как камень в колодец. Он сам не верил, что сказал его. Но оно было правильным. «Я сказал: я заплачу. Он не понял. Я объяснил. Он понял».

Он смотрел на отцовский почерк. Тяжёлый, с сильным нажимом. Человек, который девятнадцать лет держал его подальше, «чтобы он о тебе не знал». Человек, который построил больницу, школу и баню. Который знал по именам всех десятников. Который стоял на коленях перед женой и плакал, когда ударил её. Который сто двенадцать раз поставил крестик на полях книги своего деда.

– Он сломал первое условие, – сказал Ефим, и голос его был чужим, ровным. – Он вскрыл Сердце. Дед повернулся. И отец стал его усыплять обратно. Людьми. Каждый раз, когда Дед начинал просыпаться, кто-то погибал в Сердцевине. И Дед засыпал снова. На время.

– Это не может быть правдой, – сказал Ремезов, не оборачиваясь. – Это… это средневековье. Это человеческие жертвы. Здесь. Сейчас. В наше время. С телеграфом. С железной дорогой.

– Телеграф стучит прямо под нами, – сказал Ефим. – А под телеграфом – шахта. А под шахтой – Сердце.

Инженер повернулся. Лицо у него было серое.

– Варя Кремнёва, – сказал он. – Её отец. Он погиб в Сердцевине. Три года назад.

Ефим снова поднёс лупу к полю. Нашёл строчку с годом – три года назад. Рядом с ней стоял один крест. И рядом с крестом, совсем мелко, почти неразличимо, было написано: «С. К.».

Степан Кремнёв.

Он долго смотрел на эти две буквы. Потом аккуратно, двумя пальцами, отложил лист в сторону, на чистую бумагу, и придавил его краешек стеклом.

– Я обещал ей, – сказал он. – Обещал, что если найду – скажу.

– Вы скажете?

– Скажу. – Ефим поднял глаза на инженера. – Я обещал.

Ремезов вернулся к столу и сел. Долго смотрел в свою тетрадь, где только что записал первое условие. Потом взял карандаш и под первым условием написал крупно, печатными буквами: «Нарушено».

– Значит, так, – сказал он, и голос у него стал деловым, инженерским, будто он спрятался за этот голос, как прячутся за стену. – Первое условие мы знаем. «Бери по жиле, Сердца не тронь». Оно нарушено тридцать один год назад и нарушается до сих пор. Каждый день. Даже сейчас, пока мы тут сидим, в Сердцевине работает смена. Я видел вчера наряды. Сердцевина работает в три смены, как и всё остальное.

– Значит, её нужно остановить.

– Её нельзя остановить. – Ремезов покачал головой. – Вы не понимаете. Без Сердцевины шахта не окупится. Верхние горизонты выработаны. Три тысячи человек останутся без работы. Это голод. Это…

– Это сто тринадцатый крест, – сказал Ефим. – И сто четырнадцатый. И пока Сердце режут, он не уснёт. Вы же сами видели: он поднимается. Каждый день быстрее.

Инженер молчал.

– Вы можете провести меня туда? – спросил Ефим. – В Сердцевину? Сегодня?

– Вы хозяин, – сказал Ремезов. – Вас туда может провести кто угодно. Но Ласточкин узнает через пять минут. Он там всем заправляет. Там его люди. Особая смена. Её зовут чёрной. Туда даже десятники не ходят.

– Почему чёрной?

– Потому что там работают те, кто больше нигде не может. Беглые. Каторжные. Бродяги без паспортов. Им платят втрое, ни о чём не спрашивают, и они ни о чём не спрашивают. – Инженер вдруг осёкся. Посмотрел на лист с крестами. – Без паспортов. Без имён, понимаете? Если такой погибнет – никто его не хватится. Ни семьи, ни бумаг.

Ефим медленно перевёл взгляд на лист с Прокоповым дневником, который читал ночью. «…и ни один не останется без имени, если останется…»

– Безымянные, – сказал он. – Он брал в Сердцевину безымянных. Чтобы платить ими.

– Господи, – прошептал инженер.

Ефим встал. Голова снова закружилась, и он схватился за край стола. Ремезов вскочил, поддержал его под локоть.

– Вам нужно лечь. У вас сотрясение, наверное. Вы весь белый.

– Я лягу потом. – Ефим выпрямился. – Павел Андреевич. Перепишите всё, что мы прочли. Начисто. В двух экземплярах. Один оставьте себе, спрячьте. Другой отдайте Зонтову. Листы – самые листы – я заберу. Если со мной что-то случится, пусть хоть это останется.

– Что вы собираетесь делать?

– Спуститься в Сердцевину. – Ефим взял со стула свою рабочую куртку. – Сегодня. Ночью. Когда работает чёрная смена.

– Без Ласточкина?

– Без Ласточкина. – Он посмотрел на инженера. – Вы пойдёте со мной?

Ремезов долго молчал. Потом взял со стола очки, протёр их краем рубахи и надел.

– Я должен измерить, – сказал он, – как поднимается пласт в самой Сердцевине. Изнутри. Мне эти замеры нужны для расчётов. – Он помолчал. – Это единственная причина, понимаете? Чисто научная.

– Понимаю, – сказал Ефим.

– Хорошо. Полночь. У ламповой. Я договорюсь со стволовым. Он мне должен.

Ефим аккуратно, лист за листом, сложил Прокопов дневник обратно между промокательными листами и подшивками, перевязал бечёвкой и спрятал под куртку, к самому телу, рядом с отцовским письмом. Лист с крестами он положил отдельно, сверху, чтобы чувствовать его, как чувствуют занозу.

Когда он выходил, инженер уже сидел над тетрадью и переписывал, и рука у него дрожала, и он то и дело останавливался, чтобы снять очки и протереть их, хотя они были чистые.

На лестнице Ефим остановился. Внизу, в почтовой конторе, стучал телеграф. А под телеграфом, под конторой, под улицей, под городом – далеко-далеко внизу – кто-то медленно, тяжело вдыхал. Вдох, который длился уже двенадцатый день и всё не кончался.

К бараку на Кривой он пришёл уже в сумерках. Варя сидела на нарах рядом с Мишкой, как он её оставил утром, и, кажется, не вставала весь день. Старший, Петька, спал, свернувшись у неё в ногах. Мишка всё так же смотрел в потолок и улыбался.

– Ну? – сказала Варя, не поднимая головы.

– Я нашёл, – сказал Ефим. – Про твоего отца.

Она медленно подняла на него глаза.

Он не стал ничего смягчать. Он сел на край нар и рассказал ей всё – про первое условие, про Сердце, которое нельзя трогать, про отцовские пометки на полях, про столбик крестов. Про то, что слово «уплачено» стояло над первым крестом. Про две буквы рядом с крестом три года назад. Она слушала молча, не перебивая, и лицо у неё становилось всё неподвижнее, всё твёрже, как остывающий металл.

– «С. К.», – повторила она, когда он замолчал.

– Да.

– Он его записал. – Голос у неё был странно спокойный. – Записал, как в лавке записывают. Мешок муки, фунт соли, Степан Кремнёв. Уплачено.

– Варя…

– Не надо. – Она подняла руку. – Не говори ничего. Ты сказал, как обещал. Это хорошо. Это первый Чернояров, который сказал правду.

Она долго молчала, глядя на брата. Потом спросила:

– Он не один там был? Отец? В тот год?

– Один крест. В тот год – один.

– Значит, один, – сказала она. – Один. А все говорили, что обвал и что ещё двоих завалило. Брехня. Никого больше не было. Только он.

Она наклонилась и поцеловала Мишку в лоб. Потом встала, оправила полушубок и надела шапку.

– Ты куда? – спросил Ефим.

– С тобой, – сказала Варя. – Ты ведь туда пойдёшь. В Сердцевину. Я по глазам вижу. Ты сейчас такой же, как он был, когда в ту ночь из дома уходил. Отец. Будто уже решил, и спорить без толку.

– Тебе нельзя. Ты не горняк.

– Я выборщица. Я с двенадцати лет при шахте. Я в клети ездила больше, чем ты по своему Зареченску ходил. – Она посмотрела на него сверху вниз. – Я хочу увидеть, где он лежит. Хоть раз. Не мешай мне, Захарович. Ты мне это должен.

Ефим смотрел на неё и понимал, что она права. Он ей это должен. Он, его фамилия, его отец, его кровь.

– Полночь, – сказал он. – У ламповой.

– Буду, – сказала Варя.

Глава 10. Чёрная смена

В полночь у ламповой было пусто и темно. Только в окошке над стойкой тлел огонёк, и за ним дремала не толстая Феклуша, а другая баба, худая, в мужском картузе. Когда Ефим постучал в окошко, она вздрогнула, протёрла глаза и долго смотрела на него.

– Номер один, – сказал он.

Она молча сняла с полки лампу с выбитой единицей и поставила перед ним. Потом поставила ещё две – для Ремезова и для Вари, которые стояли у него за спиной.

– Записывать? – спросила баба.

– Записывай.

– Куда идёте?

– Вниз, – сказал Ефим.

Баба посмотрела на Варю, на инженера, снова на него. Обмакнула перо в чернильницу. Подумала. И написала в книге – Ефим видел через окошко – «Хозяин. Вниз. Полночь». И больше ничего.

Стволовой Фома ждал их у клети. Это был сутулый мужик с лицом, изрытым оспой, и с руками, на которых не хватало трёх пальцев – двух на левой, одного на правой. Он сунул Ремезову в ладонь какую-то бумажку, тот сунул ему в ответ монету, и Фома, не говоря ни слова, отодвинул решётку клети.

– До нижнего, – сказал инженер.

– До нижнего – без остановок, – прохрипел Фома. – Тридцать минут. Держитесь.

Клеть пошла вниз.

Это был совсем другой спуск, не такой, как вчера к Порогу. Вчера они ехали восемьдесят саженей. Сегодня – пятьсот сорок. Клеть шла быстро, гораздо быстрее, чем Ефим мог себе представить, и через несколько минут у него заложило уши так, что он перестал слышать даже ветер в решётке. Брёвна крепи сменились голым камнем, мокрым, блестящим. Потом опять брёвнами, старыми, почерневшими. Они проехали первый горизонт – мелькнул свет, помост, лошадь у рельсов, – потом второй, потом третий. Варя стояла, прижавшись к решётке, и Ефим видел, как шевелятся её губы. Он прислушался и разобрал: она считала горизонты.

Жара начиналась постепенно. Сначала стало просто тепло, потом душно. Потом по лицу потёк пот. Ремезов расстегнул куртку и посмотрел на термометр при свете лампы.

– Двадцать два, – сказал он одними губами, Ефим прочёл по движению. – На такой глубине – девятнадцать по таблицам. Было девятнадцать. Месяц назад.

Клеть замедлилась и встала.

Нижний горизонт был не похож на первый. Здесь не было широкого коридора с рельсами и лошадьми. Был узкий проход, укреплённый стойками, такими толстыми, что их не обхватить, – и все стойки были перекошены, будто кто-то давил на них сверху огромной ладонью. Некоторые лопнули вдоль, и в трещинах белела свежая древесина. С потолка капало. Пол под ногами был мокрый и тёплый.