Читать книгу Книга несказанного (Егор Ралович) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Книга несказанного
Книга несказанного
Оценить:

5

Полная версия:

Книга несказанного

Князь поднёс свиток слишком близко. На ладонь от лица. Потом чуть отодвинул. Потом снова приблизил. Глаза его, тёмные, сощурились, на лбу выступили морщины. Он смотрел на грамоту, и Ждан видел, как он моргает – часто, быстро, будто в глаза ему попал песок.

– Ну? – сказал князь громко. – Что здесь? Читай, писарь.

Он бросил свиток вниз, Ждану на стол. Это было так резко, что игумен вздрогнул.

Ждан развернул. Прочитал вслух – хрипло, с усилием, громко, как только мог: «Се аз, боярин Тудор, Вышатин сын, даю монастырю Спаса на Бору луг свой на Ольшанке…» Читал, а сам смотрел на пергамент. Почерк был старый, ровный. Чернила – тоже старые, порыжевшие. Но вот здесь, в слове «луг», и вот здесь, в «Ольшанке», чернила были чуть темнее. Чуть-чуть. Если не знать, куда смотреть, – не заметишь.

Он дочитал и поднял голову. Князь сидел, опустив подбородок на кулак, и смотрел в пустоту.

– Добро, – сказал князь. – Грамота есть, а у вас, мужики, грамоты нет. Луг – монастырю.

Дед Лаврин охнул. Общинники зашумели. Гридни у стен качнули копьями.

– Княже, – сказал вдруг Ждан.

Он не собирался этого говорить. Совсем не собирался. Слово вылетело само, как птица из клетки, и он тут же пожалел.

В гриднице стало тихо. Все повернулись к писарскому столу. Судимир, сидевший рядом, медленно открыл глаза.

– Что? – спросил князь. Он смотрел на Ждана, но взгляд его был странный – будто он смотрел не на него, а на пятно, где он сидит.

– Для записи, княже, – прохрипел Ждан. Голос подвёл, сорвался, и пришлось начать снова. – Для записи. В грамоте два слова писаны иными чернилами. Луг и Ольшанка. Остальное старое. Это для записи надо отметить. Чтобы потом, если спор пойдёт…

Игумен Феогност побагровел. Он вскочил со скамьи, крест на его брюхе закачался.

– Кто смеет? Писарь? Холоп судейский? Княже, грамоту эту сам покойный…

– Сядь, – сказал князь.

Феогност осёкся. Сел.

Князь долго молчал. Он смотрел на Ждана – или на то пятно, где Ждан сидел, – и лицо у него было непроницаемое, деревянное.

– Иными чернилами, – повторил он наконец. – Покажи.

Ждан встал, взял свиток и поднялся на возвышение. Он поднёс грамоту к князю, держа её на вытянутых руках. Князь посмотрел. Ждан видел совсем близко его глаза – тёмные, с красными прожилками на белках, с мутной плёнкой поверх зрачков, будто их затянуло тонким ледком. Князь смотрел на грамоту и не видел её. Ждан понял это так ясно, будто ему сказали.

Он опустил левую руку на бересту, которую держал под свитком. Он сделал это машинально, как делал тысячи раз. Князь говорил, а Ждан вёл запись. Значит, рука могла.

– Вижу, – сказал князь. – Темнее. Добро.

Холод. Рука пошла.

– Суд мой такой, – князь откинулся в кресле. – Луг остаётся за Ольшанами до Покрова. До Покрова игумен пусть найдёт мне живых свидетелей, что луг Тудоров был. Найдёт – отдам. Не найдёт – грамоту сожгу, а с того, кто её правил, спрошу. Писарь, пиши.

Ждан спустился и сел. Взял перо. Записал приговор.

Потом скосил глаза на бересту, которую держал под свитком, на возвышении.

Там было написано, коротко и неровно, тем давящим, глубоким нажимом, каким пишется только самое тяжёлое:

«Не вижу. Ничего не вижу. Лиц не вижу. Писаря не вижу, пятно одно. Никто не должен знать. Никто. Ни Любава, ни Борька, ни воевода. Узнают – сожрут».

Ждан сидел, не в силах поднять голову. Пальцы его онемели. Горло драло так, что хотелось кашлять, но он не смел.

Князь слепнет. Князь знает, что слепнет, и скрывает это от всех. От жены, от сына, от воеводы. Он сидит на княжьем суде и судит людей, которых не видит, по грамотам, которые не может прочитать.

И никто – никто – не замечает.

Нет. Не никто.

Ждан медленно поднял глаза и посмотрел на лекаря.

Агапит стоял за креслом, в тени, как и прежде. Но он смотрел на Ждана. Чёрными, непроницаемыми глазами. И в его лице было что-то новое – настороженность. Как у кошки, которая заметила мышь, но ещё не решила, стоит ли прыгать.

Суд пошёл дальше. Ещё дела, мелкие. Ждан писал, почти ничего не понимая. Князь решал быстро, коротко, иногда невпопад. Ждан теперь видел то, чего не видел раньше: князь никогда не смотрел в лицо тем, кто говорил. Он смотрел в сторону. В пол. На стену. Он судил на слух. Только на слух.

Потом вышел поморский купец, кормчий с ладьи, которая стояла у гостиградской пристани с самой весны. Он жаловался, что мытники берут с поморских ладей вдвое против перемильских, и просил князя рассудить. Говорил он по-поморски, и Збыслав встал, чтобы перевести.

Поморец переводил гладко, без запинки, и, переводя, всё время улыбался – то князю, то боярам, то купцу. Голос у него был приятный, бархатный, и слушать его было легко. Ждан записывал перевод правой рукой и ждал, что подберёт левая.

Левая подобрала многое.

«Ещё месяц терпеть этот хлев». «Кормчий – дурак, нашёл, когда жаловаться, лишнее внимание к ладье». «Ничего, после Купалы мыт будет мой». «Старый пень опять в сторону смотрит. Ослеп, как крот, а всё сидит».

Последнее Ждан перечитал дважды, не поднимая головы. Значит, Збыслав знает. Князь думает, что никто не знает, а брат княгини знает.

– Мыт уравнять, – сказал князь, выслушав. – С поморских – как с перемильских. Мытнику – сказать, что я велел.

– Благодарим, княже, – Збыслав поклонился низко, почтительно. Купец закивал, не понимая, за что благодарят.

Ждан записал решение и, подняв голову, поймал взгляд княгини. Любава сидела на своей скамье, прямая, бледная, и смотрела не на князя, не на брата, а на писарский стол. На его левую руку, лежащую на бересте. Смотрела пристально, будто что-то считала. Потом она отвернулась, и Ждан так и не понял, что она видела.

Следом шло дело о краже мёда из бортей – мелкое, пустое. Бортник клялся, что вор – соседский мальчишка, мальчишкин отец клялся, что бортник сам продал мёд и теперь врёт. Князь слушал, отвернув лицо к окну, и Ждан теперь понимал, почему он отворачивается. Свет из окна падал ему на щёку, и князю, видно, легче было различать пятна света, чем пятна лиц.

– Мальчишку не трогать, – решил князь. – Бортнику – бортей не ставить у межи. Следующий.

Это был справедливый суд, подумал Ждан. Справедливый – и слепой. Князь угадывал на слух, по голосам, по тому, как люди запинаются и как дышат. Он угадывал хорошо, лучше многих зрячих судей, которых Ждан видел в избе. Слепота, видно, научила его слушать так, как не умеют слушать люди, привыкшие верить глазам. Но долго ли можно так угадывать? И что будет, когда кто-нибудь, кроме Збыслава, тоже заметит? Князь, который не видит, не удержит ни меча, ни бояр. Это знали все. Потому он и молчал.

Потом в гридницу вошёл Борислав.

Княжич появился в дверях посреди дела о сломанной мельнице, и все головы повернулись к нему. Он был высок, светловолос, в мать – первую княгиню, умершую родами, – с красивым, слегка опухшим лицом и с блестящими глазами. На нём была дорогая алая свита, расстёгнутая на груди, и от него за десять шагов несло медовухой. Он шёл через гридницу, чуть пошатываясь, и улыбался во весь рот.

– Отец, – сказал он громко. – Прости, опоздал. Делами занят был.

Кто-то из бояр хихикнул и тут же умолк.

– Какими делами? – спросил князь, не поворачивая головы. Он смотрел на мельника.

– Государственными, – сказал Борислав и рыгнул.

Теперь засмеялись многие. Княжич улыбнулся ещё шире, поклонился смеющимся, приложив руку к сердцу, и плюхнулся на скамью рядом с Збыславом. Поморец отодвинулся, брезгливо подобрав полу плаща.

Князь продолжал смотреть на мельника. Лицо его не изменилось. Только пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, впились в медвежью шкуру.

– Продолжай, – сказал он мельнику.

Мельник, заикаясь, продолжал.

Когда суд кончился, князь встал и, не глядя ни на кого, вышел через заднюю дверь. За ним сразу двинулся Агапит. Ждан, собирая пергаменты, видел, как в дверях лекарь на миг задержался и достал из мешочка на поясе маленькую склянку тёмного стекла.

– Сейчас будут капли, – сказал над ухом Судимир. – Каждый день после суда. Говорит, от напряжения глазам хуже.

Ждан вздрогнул. Он не заметил, как старик встал.

– Ты сегодня, Ждан, опять разговорился, – сказал Судимир тихо. – Я тебе что говорил?

– Говорил, рука не должна думать.

– А ты?

– Она не думала, судья. Она видела. Чернила разные.

Судимир помолчал. Он смотрел на Ждана, и лицо его было, как всегда, спокойное.

– Ты понимаешь, что сделал игумена врагом? – спросил старик. – Феогност не прощает. У него длинные руки.

– Он лжёт, судья.

– Все лгут, Ждан. Монастырь лжёт, общинники тоже лгут, наверное. Это не твоё дело. Твоё дело – писать.

Он взял свою палку и, прихрамывая, пошёл к выходу. Игумен Феогност ждал его у двери. Они вышли вместе, и Ждан видел, как игумен что-то сердито говорит, размахивая руками, а Судимир кивает, мягко, успокаивающе, положив ладонь ему на локоть.

– Эй, писарь.

Ждан обернулся. Борислав стоял над его столом, покачиваясь, и смотрел сверху вниз. Глаза у него были пьяные, но в глубине их было что-то трезвое и острое.

– Это ты про чернила сказал? – спросил княжич.

– Я, княжич.

– Смелый. – Борислав улыбнулся, но улыбка вышла кривой. – Отец смелых любит. Пока они живы.

Он хлопнул Ждана по плечу и, насвистывая, пошёл к выходу. Ждан смотрел ему вслед.

Гридница пустела. Слуги убирали скамьи, гасили светильники. Ждан сложил пергаменты в короб, бересты – в рукав. Ему нужно было отнести запись в судейскую клеть. Но он задержался.

Через заднюю дверь, ту, в которую вышел князь, был виден короткий переход и лестница наверх, к ложнице. На лестнице было пусто. Потом сверху послышались шаги, и по ступенькам спустился Агапит. Лекарь нёс в руке склянку. Он остановился у подножия лестницы, повертел склянку на свет, посмотрел, сколько осталось.

Ждан, сам не зная зачем, взял перо, обмакнул и сделал вид, что дописывает что-то в пергаменте. Левая рука легла на бересту.

Внизу у лестницы Агапит что-то сказал. Тихо, по-гречески, себе под нос. Ждан не понимал по-гречески ни слова. Но он записывал: правая рука выводила чужие звуки, как слышала, буквами, без смысла.

Холод.

Левая рука поползла. Медленно, неуверенно. Несказанное, кажется, не знает языков. Оно приходит к руке готовым, словами, понятными тому, кто пишет.

«Ещё три седмицы капель. И довольно. Потом сам. Сам упадёт, и никто не спросит».

Агапит спрятал склянку в мешочек и пошёл по переходу. Мимо задней двери гридницы. Мимо Ждана, сидевшего за столом. Он не повернул головы, не взглянул. Но Ждан видел, как дрогнули у него ноздри – тонкие, хищные, будто лекарь принюхивался.

Потом шаги затихли.

Ждан сидел за пустым столом в пустой гриднице. Слуги уже ушли. Последний светильник догорал на стене, и тени от щитов и знамён шевелились на брёвнах, как живые.

Три седмицы капель. Двадцать один день. До Купалы оставалось двадцать восемь.

Значит, через три седмицы князь ослепнет совсем. А ещё через седмицу, в Купальскую ночь, – «сам упадёт».

Ждан развернул обе бересты и положил рядом. «Никто не должен знать» – князя. «Никто не спросит» – лекаря. Две правды, лежащие рядом, как две половинки разломанного хлеба.

Князь молчит, потому что боится показать слабость. А лекарь пользуется его молчанием. И воевода молчит. И Судимир говорит: не твоё дело.

А до Купалы двадцать восемь дней.

Ждан свернул бересты, спрятал за пазуху и пошёл к двери. На пороге он остановился и оглянулся на пустое кресло на возвышении. Медвежья шкура свисала с него, тёмная, лохматая, и в полумраке казалось, что в кресле кто-то сидит.

Кто-то, кто не видит ничего, кроме пятен.

Он вышел во двор, и ночной воздух ударил в лицо, свежий, пахнущий скошенной травой и дымом из поварни. Над теремом горели звёзды, крупные, ясные, и Ждан вдруг подумал, что князь их, наверное, уже не видит. Давно не видит. И никому не может об этом сказать.

Глава 6. Буквы на песке

В воскресенье судная изба не работала. Ждан отстоял обедню в церкви Николы на Торгу, послушал, как поп Исаия, старый и подслеповатый, путается в словах, и вышел на паперть, щурясь от солнца. Народ расходился. Бабы в праздничных платках судачили у ограды, мужики уже тянулись к корчмам, дети носились между ними с визгом. Пахло ладаном, свежим хлебом и конским навозом. У ограды нищий слепец тянул бесконечную песню про Егория Храброго, и Ждан, проходя мимо, бросил ему медную резану.

Он не знал, куда идти. Домой не хотелось. Дома был короб под лавкой и две бересты за пазухой, которые жгли кожу, как угли. Три дня он думал, что делать, и ничего не придумал. Каждый вечер он садился писать грамоту – князю, воеводе, Судимиру, кому угодно, – и каждый вечер останавливался на первой строке. «Ведомо мне стало…» Как ведомо? От кого? Он сжигал бересты в печи и ложился спать, а утром шёл в избу и писал межевые споры.

До Купалы оставалось двадцать пять дней.

Он спустился к реке. Под детинцем, у подножия высокой стены, на берегу Сежи была портомойня – длинные мостки, уходившие в воду, где бабы с княжьего двора стирали бельё. В будни здесь было шумно, мокро, пахло щёлоком и мылом, бабы ругались и пели. В воскресенье портомойня пустовала. Только у дальнего края мостков, там, где кончались доски и начиналась узкая песчаная коса, сидела одна фигура в сером.

Ждан узнал её сразу. По косе, перекинутой через плечо. По тому, как она сидела – прямо, неподвижно, обхватив колени руками.

Он остановился. Сердце застучало. Уйти? Она его не видит. Можно уйти, и ничего не будет.

Он пошёл к ней.

Неждана услышала шаги по доскам и обернулась. Увидела его. Лицо у неё не изменилось, только глаза расширились. Она не встала, не убежала. Сидела и смотрела, как он идёт.

– Здравствуй, – сказал он, остановившись в трёх шагах.

Она кивнула.

– Можно сесть?

Она пожала плечами и отвернулась к реке. Ждан сел рядом, на песок, не слишком близко. Песок был тёплый, нагретый солнцем. Вода у самой косы была прозрачная, и в ней стояли мальки, крошечные, серебристые, головами против течения.

Они молчали. Долго. Ждан не знал, как начать. Он смотрел на реку, на Заречье за ней, на лодки у перевоза, на далёкий лес, синий в полуденном мареве. Потом посмотрел на Неждану. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на воду. На щеке у неё была ямочка, которую он раньше не замечал, – маленькая, едва видная.

Тогда он вытащил из кошеля писало и бересту.

Неждана быстро повернула голову. Глаза её следили за его руками.

– Я не знаю, как это работает с тобой, – сказал он тихо. – Я никогда не пробовал так. Мне надо вести запись. Записывать чью-то речь. Иначе не выходит. Можно, я буду записывать свою? Будто мы говорим. Я пишу, что говорю я, а рука… та рука… пишет, что говоришь ты.

Она смотрела на него. Потом медленно кивнула.

Ждан положил бересту на колено. Взял в правую руку уголёк – он всегда носил с собой пару угольков, чтобы черкнуть что-нибудь на доске, – а в левую писало. Правая рука вывела на краю бересты: «Ждан: здравствуй».

– Здравствуй, – сказал он вслух.

Холод. Левая рука пошла.

«Здравствуй, писарь. Ты пришёл меня искать?»

Он прочитал и почувствовал, как краснеют уши.

– Нет, – сказал он и записал правой. – Шёл мимо.

«Врёшь. Тут никто мимо не ходит. Тут тупик».

Он засмеялся. Смех вышел хриплый, каркающий. Неждана посмотрела на него, и уголки её губ дрогнули – едва-едва. Это была почти улыбка.

– Вру, – признал он. – Я не знал, что ты здесь. Но я хотел тебя увидеть.

«Зачем?»

– Не знаю. – Он помолчал. – Потому что ты единственная, с кем я могу говорить… так. Как с тобой. Ты единственная, кто знает.

Левая рука замерла. Потом пошла медленнее.

«Я ничего не знаю. Я только знаю, что ты меня слышишь. Как – не знаю. Ты колдун?»

– Нет.

«А кто?»

Ждан смотрел на реку. Мальки у берега вдруг брызнули в разные стороны – где-то в глубине прошла щука.

– Моя мать была ведуньей, – сказал он. – Её утопили. Двенадцать лет назад. Вон там, у поворота, где омут. Она умела то же, что я. Слышать то, что люди не сказали. Её за это убили. Не прямо за это. Придумали другое. Но за это.

Он не знал, почему говорит. Двенадцать лет он не говорил этого никому. Ни Ратше, ни Судимиру, ни попу на исповеди. А сейчас говорил – немой девушке на песчаной косе, и слова выходили легко, как будто давно стояли у порога и ждали, когда откроют дверь.

Левая рука не писала. Неждана молчала – даже внутри молчала. Потом рука медленно, очень медленно вывела:

«Я видела. Мне было двенадцать. Отец водил меня на берег. Я помню её. Она в белой рубахе была. И не плакала».

Ждан закрыл глаза.

«Прости», – добавила рука.

– Тебе не за что.

«Есть за что. Я стояла и смотрела, как все. А отец сказал: смотри, дочка, вот что бывает с теми, кто пишет правду. Я тогда не поняла. А через пять лет его самого…»

Рука остановилась. Ждан открыл глаза. Неждана сидела, отвернувшись, и плечи у неё были напряжённые, острые.

– Его – что? – тихо спросил Ждан.

Рука не двигалась. Неждана покачала головой. Не сейчас. Ждан понял и не стал спрашивать.

Они снова молчали. Солнце поднялось выше, на воде заплясали блики. Где-то у перевоза кричали перевозчики, переругиваясь с берега на берег.

Потом Неждана повернулась к нему, и левая рука Ждана снова пошла – быстро, решительно:

«Ты мне скажи. Тебе это больно? Когда ты слышишь. Я видела, как у тебя руки трясутся. И голос. Ты из-за этого хрипишь?»

Ждан не ответил. Неждана смотрела на него, и в глазах её было понимание – быстрое, острое, такое, какого он не ждал.

«Из-за этого, – написала рука. – И каждое моё слово тебе тоже стоит голоса. Да? Я сейчас с тобой говорю, а ты за это платишь?»

– Немного, – сказал Ждан.

«Тогда я буду молчать».

– Нет, – сказал он быстро. Слишком быстро. – Нет. Не надо. Пожалуйста.

Она смотрела на него, чуть наклонив голову.

«Почему?»

Он не знал, что ответить. Потому что за двенадцать лет она первая, кто говорит с ним, а не с судьёй, не с обидчиком, не с Богом? Потому что каждое её слово, ложась на бересту, не было ни ложью, ни грязью, ни страхом, а было просто – её словом? Потому что у неё ямочка на щеке?

– Потому что ты мне нужна, – сказал он наконец. – Не так. Не только так. Мне нужен кто-то в тереме. Кто видит. Я знаю, что князю готовят зло. Я не знаю – кто. Не всех знаю. А ты видишь, кто к кому ходит.

Он рассказал. Не всё – про воеводу, про лекаря, про князя, который не видит. Про двадцать пять дней до Купалы. Он говорил тихо, хрипло, и правой рукой записывал свои слова, потому что иначе рука Нежданы не могла бы ему отвечать. Береста кончилась, он достал вторую, потом третью.

Неждана слушала, не перебивая. Лицо её становилось всё строже. Когда он кончил, левая рука долго не двигалась. Потом пошла:

«Я знала, что что-то худое. Но не знала – что. Слушай. Брат княгини, Збыслав, ходит к греку. Каждые три дня. Носит ему кошель. Я видела, потому что меня посылают к поварне за отварами для княжича маленького, а грек живёт рядом. Однажды я видела, как грек дал Збыславу склянку. Тёмную. Такую же, как у него на поясе. А Збыслав её сестре отнёс».

– Княгине? – Ждан выпрямился.

«Княгине. Она её в ларец спрятала. Под замок. Я видела, потому что я ей косы чешу на ночь. А ещё…»

Рука запнулась.

«…а ещё она по ночам встаёт. Когда князь спит. Берёт ту склянку и что-то делает. Выливает из неё. Сколько-то. В горшок с водой, а воду потом в окно. А потом доливает обратно водой. Я один раз видела. Она меня не заметила».

Ждан смотрел на бересту. Значит, Любава… Значит, княгиня разбавляет отраву? Или наоборот? Нет. «Лишь бы не раньше срока». Не раньше срока.

– Она боится, – сказал он вслух. – Она не хочет, чтобы он умер. Или не хочет, чтобы раньше. Я не понимаю.

«Я тоже. Но она плачет. Каждую ночь, когда думает, что никто не слышит. Она его не любит, князя. Но и смерти ему не хочет. Я это знаю. Я с ней два года».

Солнце уже перевалило за полдень. Ждан почувствовал, что горло горит. Он закашлялся, долго, мучительно, согнувшись. Неждана положила ему руку на спину – лёгкую, тёплую – и держала, пока кашель не отпустил.

Когда он выпрямился, она смотрела на него с тревогой. Рука написала:

«Хватит на сегодня. Ты синий весь».

– Ничего.

«Не ничего. Ты мне скажи: а если бы я умела писать? Сама. Тогда тебе бы не надо было… так?»

Ждан моргнул. Об этом он не подумал.

– Тогда – нет, – сказал он медленно. – Тогда бы ты писала сама, а я бы просто читал. Мне бы это ничего не стоило.

«Научи».

Он смотрел на неё. Она смотрела на него – упрямо, требовательно, сжав губы.

– Это долго, – сказал он.

«У нас двадцать пять дней. Ты сам сказал».

– За двадцать пять дней не выучишься.

«Посмотрим».

Он отложил бересту. Взял прутик, валявшийся на песке, и разгладил ладонью перед собой ровную площадку. Песок был мелкий, влажный ближе к воде, и на нём хорошо оставались следы.

– Смотри, – сказал он. – Это «аз». Первая буква.

Он вывел на песке. Неждана наклонилась и смотрела, затаив дыхание. Потом взяла у него прутик и повторила. Буква вышла кривая, перекошенная, но узнаваемая.

– Это «буки».

Она повторила.

– «Веди».

Повторила.

Они сидели на песке, и Ждан чертил буквы, а Неждана повторяла. Сначала медленно, высунув кончик языка от старания. Потом быстрее. На восьмой букве она запнулась, перепутала «живёте» с «зело», сердито стёрла ладонью и начала снова. На двенадцатой она остановилась и посмотрела на Ждана с таким торжеством, что он рассмеялся.

Она тоже засмеялась. Беззвучно – только плечи затряслись, и глаза засияли, и ямочка на щеке стала глубже.

Ждан смотрел на неё и думал, что никогда ещё не видел, как смеются немые. В судной избе люди не смеялись. Там плакали, божились, кричали, кланялись. Он двенадцать лет смотрел на людей, которым плохо, и почти забыл, как выглядят люди, которым хорошо. Он смотрел и запоминал. И что это, наверное, самый красивый смех на свете, потому что его нельзя услышать, а можно только увидеть.

Потом он снова взял бересту и уголёк.

– Последнее на сегодня, – сказал он. – Ты сказала про отца. Что через пять лет его самого… Ты не хочешь говорить. Я понимаю. Только скажи одно: кем он был?

Левая рука долго не двигалась. Неждана сидела, опустив глаза. Пальцы её чертили что-то на песке – бесцельно, бессмысленно.

Потом рука написала:

«Резчиком. Он резал по меди и по камню. Буквы. Печати. Он тоже знал грамоту, только не умел писать пером, только резцом. Меня не успел научить».

– Печати, – повторил Ждан.

«Он князю печать резал. Новую, когда князь Мстивой на стол сел. Я помню, как он над ней сидел ночами. А через пять лет его нашли в Сеже. Сказали – пьяный упал. Он не пил».

Ждан ничего не сказал. Он положил свою руку поверх её руки, лежавшей на песке. Она не отдёрнула.

Так они сидели, пока на колокольне Николы не ударили к вечерне.

Неждана встрепенулась, вскочила, отряхнула платье. Посмотрела на солнце, на детинец, на Ждана. Рука его, всё ещё лежавшая на бересте, торопливо написала:

«Мне пора. Меня хватятся. Я приду в следующее воскресенье. Сюда же. И в среду вечером, после того как княгиня ляжет, если смогу».

– Приходи, – сказал Ждан.

«И ты приходи. И буквы мне напиши на бересте. Все. Я буду учить ночью».

– Напишу.

Она кивнула. Сделала шаг. Потом обернулась, и рука его дописала последнее, быстро, наискосок, почти неразборчиво:

«Ждан. Спасибо, что ты меня слышишь».

Она ушла по мосткам, лёгкая, быстрая, и не оглянулась. Ждан смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом стены.

Потом он посмотрел на бересты. Их было пять, все исписанные. Её слова. Её голос, которого никто никогда не слышал.

Он вспомнил правило. Несказанное уходит из человека. Человек забывает, что хотел это сказать.

Но Неждана не забыла. Он видел это. Она помнила, что сказала ему, – помнила про отца, про княгиню, про склянку. Значит, для неё это было по-другому. Для неё это не было несказанным – это было сказанным. Она говорила, а он слышал. Значит, из неё уходило не знание и не память. Уходила тяжесть. Та тяжесть, которая давит на каждого, кто молчит слишком долго.

Может быть, так было и с другими. Может быть, Мавра, которая хотела убить мужа, забыла не мысль, а тяжесть мысли. Может быть, он всё это время понимал свой дар неправильно.

Ждан сложил бересты, перевязал лыком и спрятал за пазуху – отдельно от тех, двух.

Потом он посмотрел на песок. Там, на ровной площадке, были нацарапаны двенадцать букв – его ровные и её кривые, рядом, в два ряда. Течение подбиралось к ним, лизало край площадки, и последние буквы уже начали расплываться.

bannerbanner