Читать книгу Книга несказанного (Егор Ралович) онлайн бесплатно на Bookz
Книга несказанного
Книга несказанного
Оценить:

5

Полная версия:

Книга несказанного

Егор Ралович

Книга несказанного

Глава 1. Судная изба

В судной избе всегда пахло воском, мокрой шерстью и страхом. Воском – потому что свечи жгли с утра до вечера, даже в солнечный день: окна были узкие, затянутые бычьим пузырём, и свет сквозь них шёл мутный, как вода в половодье. Мокрой шерстью – потому что люди приходили сюда в чём были, с торга, с перевоза, с пашни, и в тесноте от них шёл пар. А страхом пахло всегда. Ждан давно перестал этому удивляться. У страха был свой запах, кислый, как у прокисшего кваса, и он въедался в бревенчатые стены крепче дыма.

Ждан сидел за своим столом у печи, слева от судейского места. Стол был старый, дубовый, со щербиной на углу, о которую он двенадцать лет назад, мальчишкой, разбил себе бровь. Перед ним лежали два листа: широкий пергамент для княжьей записи и под ним, чуть сдвинутая влево, береста. Бересту никто не замечал. Писари всегда держат под рукой бересту – для черновиков, для счёта, для того, чтобы проверить перо. Никому не приходило в голову спросить, почему Ждан никогда не пишет на ней при людях правой рукой.

– Встань, – сказал судья Судимир. – Назови себя.

Мужик у порога поднялся. Он был огромный, плечистый, с руками, коричневыми до локтей, как будто он окунал их в мореный дуб. От него несло дубильным корьём и тухлой кожей, и стоявшие рядом посадские невольно отодвигались.

– Онфим я, – сказал он. – Кожемяка. С Заречья.

– Отец твой?

– Сила. Тоже кожемяка был. Помер.

Правая рука Ждана сама собой выводила: «Онфим, Силин сын, кожемяка, живёт в Заречье». Буквы ложились ровно, одна к одной, как бусины на нитке. Почерк Ждана хвалили во всём детинце. Судимир, когда брал его в ученики, сказал: «У тебя рука честная. Честную руку видно сразу – она не торопится и не прячет хвостов». Ждан тогда не понял, о чём он, а потом понял и долго не мог забыть.

Левая рука лежала на бересте. Пока она была неподвижна.

– Тебя обвиняет Гостята, мясник с Торга, – говорил Судимир, сложив сухие пальцы домиком. Он всегда так сидел, когда разбирал дело: прямо, не шевелясь, с полуприкрытыми глазами, будто дремал. Кто его не знал, думал, что старик и правда дремлет. Кто знал, боялся этой дрёмы сильнее любого крика. – Гостята говорит, что ты в ночь на Николин день залез к нему в клеть и унёс три шкуры, телячьих, выделанных, и связку ремней. Что скажешь?

– Не брал я, – сказал Онфим.

Голос у него был глухой, тяжёлый. Он смотрел не на судью, а в пол, и Ждан видел, как ходят желваки на его щеках.

Правая рука записала: «Не брал».

Левая дрогнула.

Это всегда начиналось одинаково. Сначала холод в кончиках пальцев, словно он сунул руку в колодезную воду. Потом пальцы сжимались вокруг писала – костяного, тонкого, которым царапают бересту. Потом рука начинала двигаться сама, а Ждан смотрел на неё краем глаза, как смотрят на чужую собаку, которая вдруг пошла рядом.

На бересте появлялось: «Брал бы – так взял бы больше. Он мне за прошлый год восемь ногат должен».

Ждан не дал лицу дрогнуть. Двенадцать лет он учился не давать лицу дрогнуть.

– Гостята, – позвал Судимир. – Говори.

Мясник выступил вперёд. Он был невысок, кругл, румян, с маленькими быстрыми глазками и с такой бородой, будто её нарочно расчёсывали к суду. Говорил он гладко, складно, как читал по писаному.

– Пресветлый судья, я человек торговый, мне врать нет корысти. В ночь на Николу слышу – в клети шум. Выхожу с огнём – никого, а дверь открыта, и замок сбит. Утром гляжу – трёх шкур нет. А накануне этот вот, – мясник ткнул пальцем в Онфима, – приходил ко мне, грозился. Говорил, мол, не отдашь своё – сам возьму. При людях говорил. И кто, кроме него, такую дверь своротит? У меня засов дубовый, его баба не сломает.

Правая рука выводила. Левая дрогнула снова. Холод. Писало.

«Шкуры я сам Жиряте продал, за полцены, чтоб долг не отдавать. Кожемяка дурак, на суде растеряется. А засов я сам ночью топором сбил».

Ждан перевёл дыхание. Это было неглубокое, незаметное дыхание, которым он научился дышать в такие мгновения. Внутри, под рёбрами, поднималась привычная муть: смесь отвращения, жалости и ещё чего-то, чему он не знал имени. Будто он подсматривал в щель бани. Будто без спросу брал чужое.

– Онфим, грозился ли ты Гостяте?

– Говорил, – угрюмо ответил кожемяка. – Говорил, что своё возьму. Так он мне должен.

– Сколько?

– Восемь ногат. За выделку. Я ему кожи год выделывал, а он всё – завтра да завтра.

– Свидетели есть, что должен?

Онфим помолчал. Левая рука Ждана написала: «Нету. Я на слово верил. Дурак».

– Нету, – сказал Онфим.

Судимир приоткрыл глаза и посмотрел на кожемяку долгим, ничего не выражающим взглядом. Потом на мясника. Потом на Ждана – мельком, как всегда смотрел на писаря, чтобы убедиться, что тот успевает.

Ждан успевал. Он всегда успевал.

Здесь, в этом месте, было самое трудное. Он знал правду. Она лежала у него под левой ладонью, процарапанная на светлой бересте, ещё пахнущей берёзой. И он не мог её сказать. Никто не поверит писарю, который скажет: «Я знаю, что мясник врёт, потому что моя левая рука так написала». Двенадцать лет назад одна женщина уже пробовала объяснить людям, откуда знает чужую правду. Её звали Ведана. Её связали и бросили в Сежу с камнем на шее, и это было последнее, что Ждан видел в тот день, потому что потом он долго ничего не видел от слёз.

Но знать правду и молчать – это одно. А знать правду и подтолкнуть к ней – совсем другое. Этому Ждан тоже научился.

– Дозволь спросить, судья, – сказал он.

Голос у него вышел хриплый, надтреснутый, будто он полночи орал на морозе. Посадские обернулись. Над хрипом Ждана в детинце посмеивались: писарь, мол, оттого и пишет так хорошо, что сказать толком ничего не может.

Судимир кивнул.

– Для записи, – пояснил Ждан. – Чтоб счёт был верный. Гостята, ты сказал – три шкуры, телячьих, выделанных. А чьей выделки?

Мясник моргнул.

– Его, – сказал он, кивнув на Онфима. – Его выделки. Он мне и делал.

– Значит, ты у него кожи принял, а он у тебя их же украл?

В избе кто-то хмыкнул. Мясник покраснел.

– Принял и заплатил! – сказал он, слишком быстро. – А он, видать, пожалел, что дёшево отдал, вот и пришёл назад.

– Заплатил, – повторил Ждан, записывая. – Тогда, верно, есть кому подтвердить, что ты платил? Ты человек торговый, у тебя, поди, и бирка резана, и мена записана.

Это было рискованно. Ждан чувствовал, как Судимир смотрит на него из-под век. Писарю не полагалось вести допрос. Писарю полагалось писать. Но Судимир молчал, и Ждан продолжил, глядя в пергамент:

– И ещё. Шкуры его выделки приметные. Он, я слышал, по краю ремённые дырки бьёт в три ряда, так никто на Заречье не делает. Если такие шкуры у кого на Торгу найдутся – значит, кто-то их продал. Вор ли, хозяин ли – это уж судья разберёт. Только надо бы послать по рядам, у кого кожа с тройной дыркой. У Жиряты, например. Он телятину у всех берёт.

Последнее имя он сказал нарочно небрежно, будто вспомнил к слову. И не поднял глаз. Он смотрел, как засыхают чернила на последней букве, и слышал, как в избе стало тихо.

Мясник открыл рот и закрыл. Левая рука Ждана, лежавшая на бересте, вздрогнула и вывела короткое, как удар: «Откуда он знает?»

– Пошли, – сказал Судимир негромко. – Ратша.

От двери отделился молодой гридень в синей свите, с мечом у пояса и с таким веснушчатым лицом, что меч казался на нём игрушкой. Он подмигнул Ждану – так, чтобы никто не видел, – и вышел.

Ждали недолго. Торг был в двухстах шагах, у подножия детинца, и вернулся Ратша, ещё и свечи не успели оплыть, а за ним, отдуваясь, шёл толстый Жирята, держа под мышкой три телячьи шкуры. По краю у каждой шли дырки в три ряда, ровные, как вышивка.

– Купил, – сказал Жирята, переводя глаза с судьи на мясника. – Купил честно! За полцены! Вот у него и купил, у Гостяты, на третий день после Николы!

После этого всё пошло быстро. Мясник сперва божился, потом плакал, потом упал судье в ноги. Судимир слушал его, не меняя позы, а потом сказал ровно, как всегда:

– Гостяте за лжесвидетельство – двенадцать гривен продажи в княжью казну. Онфиму – восемь ногат долга и ещё столько же за обиду. Замок починить за свой счёт. Писарь, пиши.

Ждан писал. Правая рука выводила приговор, а левая лежала спокойно на бересте, и на той было исцарапано всё, что прятали в себе двое людей у порога. Он загнул угол бересты, сложил её вдвое и сунул в рукав, туда, где у него был пришит узкий карман. Никто не видел. Никогда никто не видел.

Онфим, уходя, остановился у порога и посмотрел на Ждана. Взгляд у него был тяжёлый, непонятный. Потом кожемяка коротко поклонился, коснувшись пальцами земли, – низко, как кланяются не писарю, а старшему, – и вышел.

Ждан почувствовал, как у него горят уши.

– Спрашивал ты лишнего, – сказал Судимир, когда изба опустела наполовину и служка пошёл менять свечи. Он сказал это не глядя, перебирая бумаги, мягко, словно речь шла о погоде.

– Для записи, судья.

– Для записи, – повторил старик. В голосе его не было ни упрёка, ни похвалы. – Рука у тебя честная, Ждан. А язык торопливый. Смотри, как бы язык однажды руку не обогнал.

– Он у меня и так еле ходит, – прохрипел Ждан.

Судимир улыбнулся – одними уголками губ. Улыбка у него была тонкая, сухая, как старый пергамент.

– Ходит, когда ему нужно, – сказал он. – Следующих зови. Там воевода пришёл, по делу своего конюха. Не задерживай его, у воеводы времени мало.

Ждан кивнул и потянулся за новой берестой.

Он знал, что у него трясутся пальцы, и знал, что это от дара. Каждый раз после записи несказанного левая рука немела, а горло драло, будто он проглотил горсть ячменной ости. Хрип в голосе появился у него лет в четырнадцать, и с каждым годом становился хуже. Лекари говорили – застудил. Знахарки говорили – сглазили. Ждан не говорил ничего. Он давно сам догадался, чем платит.

Дверь отворилась, и в избу вошёл воевода Твердята.

Он вошёл так, как входят в чужой дом люди, которые привыкли, что любой дом – их. Не пригибаясь, хотя притолока была низкая, и Ждан ждал, что он стукнется. Но воевода не стукнулся. Он был высок, сух, жилист, с короткой седой бородой и с лицом, на котором, казалось, никогда не бывало улыбки – только старый шрам от левой брови до уха, похожий на трещину в камне. Плащ на нём был простой, серый, но застёгнут серебряной фибулой с волчьей головой. За ним шёл, втянув голову в плечи, молодой конюх с распухшим носом.

– Мир дому, – сказал Твердята, не снимая шапки. – Не задержу, судья. Дело пустое.

– Пустых дел не бывает, – ответил Судимир, приподнимаясь в знак уважения. – Садись, воевода.

– Постою.

Ждан обмакнул перо и вывел на пергаменте: «Пришёл воевода Твердята, Ратиборов сын, с конюхом своим…»

– Как звать? – спросил Судимир у конюха.

– Сбыня, – пробормотал тот.

– Сбыня, конюх, холоп воеводы Твердяты. Говори, воевода.

Твердята говорил коротко, как отдавал приказы. Конюх его, Сбыня, в прошлую седмицу повёл княжьего коня на водопой и в Заречье, на перевозе, ввязался в драку с перевозчиками. Перевозчики требуют за выбитый зуб гривну. Воевода холопа своего от суда не прячет, но и платить за дурака гривну не хочет, а хочет, чтобы судья разобрал, кто начал.

Пока он говорил, левая рука Ждана лежала спокойно.

Это было странно. Обычно, когда человек говорит перед судом, в нём всегда что-то шевелится – мелкое, суетное, не стоящее и строчки: «Скорей бы обедать», «Только бы про сестру не спросили», «Вот бы этому писарю перо сломать». Ждан привык к этим мелочам, как привыкают к мухам. Береста к вечеру бывала исписана ими вдоль и поперёк. Но воевода говорил ровно, сухо и, кажется, говорил ровно то, что думал. Левая рука не шевелилась.

Ждан поймал себя на том, что почти восхищается.

Судимир расспросил конюха, расспросил двоих перевозчиков, которые давно топтались у двери, сжимая шапки. Дело и правда было пустое. Сбыня, как выяснилось, обозвал перевозчика «зареченской вошью», тот ответил, что лучше быть вошью, чем холопской лошадью, и дальше всё пошло само. Конюх хлюпал разбитым носом и смотрел в пол. Перевозчик показывал дырку в зубах. В избе пахло рекой и навозом.

– Виноваты оба, – решил Судимир. – Сбыня начал словом, перевозчик – рукой. Слово и рука – равный вес. Сбыне – полгривны за зуб, перевозчику – столько же за нос. Расходитесь миром. Воевода, согласен?

– Согласен, – сказал Твердята. – Только у меня ещё одно, судья. Раз уж я здесь.

– Говори.

– Князь велел мне до Купалы набрать сотню молодых в гридницу. Из посадских, из Заречья, кто пожелает. Мне нужно, чтоб судная изба мне дала роспись, кто из них в долгах и под судом, чтоб я должников не брал. Пусть твой писарь составит.

Судимир кивнул.

– Составит. Ждан, запиши: воеводе нужна роспись к Купале.

– К Купале, – повторил Твердята. И чуть заметно усмехнулся – впервые за всё время. – Князь велел, чтобы к Купальской ночи сотня была готова. Будут, говорит, праздники большие. Порядок нужен.

Вот тогда это и случилось.

Холод ударил в пальцы так резко, что Ждан чуть не выронил писало. Никогда ещё дар не приходил так – не медленным холодком, а ударом, будто кто-то схватил его за запястье ледяной рукой. Левая рука дёрнулась и поползла по бересте, и Ждан, не глядя, по одному движению понял, что это не мелочь. Мелочи пишутся быстро, неровно, с кривыми хвостами. А это выходило медленно и с нажимом, глубоко вдавливая писало в мягкую берёзовую кожу, как будто рука резала по живому.

Он не смотрел вниз. Он смотрел на пергамент, на свою правую руку, которая продолжала выводить: «…и просил воевода росписи к Купале…»

Потом левая рука остановилась.

– Всё, – сказал Твердята. – Бывай, судья.

– Бывай, воевода. Поклон князю.

Твердята повернулся к двери, и на миг его взгляд упал на Ждана – на писаря у печи, на его склонённую голову, на перо. Взгляд был пустой, усталый, равнодушный. Так смотрят на лавку, на печь, на чужую собаку. Потом дверь закрылась, и вместе с ней, кажется, закрылось что-то в груди у Ждана.

Он опустил глаза.

На бересте, глубокими, рваными бороздами, было написано:

«Князь до Купальской ночи не доживёт. А мне и печали нет. Пусть делают, что задумали. Не моя рука – не мой грех».

Ждан смотрел на эти слова и не мог отвести глаз. Сердце у него стучало где-то в горле, там, где сидел хрип. Буквы плыли.

– Ждан.

Он вздрогнул.

– Ждан, следующих зови, – повторил Судимир. – Что ты, уснул?

– Нет, судья. – Голос не слушался, и Ждан закашлялся, прикрыв рот правой рукой. Левой он медленно, очень медленно сложил бересту и спрятал её в рукав, к той, другой, с кожемякой и мясником. Рука у него была мокрая. – Горло, судья. Прости.

– Горло, – сказал Судимир. Он смотрел на Ждана из-под полуопущенных век, и по его лицу, как всегда, ничего нельзя было прочитать. – Сходи к Агапиту, пусть даст тебе мёда с травами. Он князю глаза лечит, авось и тебе горло вылечит. Следующих зови.

Ждан позвал следующих.

До вечера он записал ещё восемь дел: пропавшую козу, сбитую межу, поруганную вдову, украденную сеть и ещё что-то, чего он потом не мог вспомнить. Правая рука писала ровно, ни разу не дрогнула. Левая подбирала обычный мусор: «скорей бы», «только бы не», «вот бы его»… А Ждан всё это время чувствовал в рукаве ту бересту, как чувствуют в сапоге острый камень.

«Не доживёт до Купальской ночи».

До Купалы оставалось тридцать два дня. Он посчитал это, ещё не успев подумать, зачем считает.

Когда последний проситель ушёл и служка начал гасить свечи, Ждан собрал пергаменты в короб, перевязал их и отнёс в судейскую клеть, где хранились записи. Судимир уже ушёл – он всегда уходил раньше, ещё засветло, говорил, что старые глаза плохо видят в сумерках, хотя Ждан ни разу не замечал, чтобы старик плохо видел. Клеть была тёмная, пахла мышами и старыми чернилами. Ждан постоял в ней дольше, чем нужно, глядя на полки, на свитки, на берестяные связки с делами за много лет.

Где-то здесь, на верхней полке, был короб с делами двенадцатилетней давности. Ждан знал, где именно. Он никогда его не открывал.

– Ты чего тут, писарь? Мыши заели?

Ратша стоял в дверях, привалившись плечом к косяку, и жевал яблоко. Яблоко было прошлогоднее, сморщенное, но Ратша жевал его с таким удовольствием, будто это был пряник.

– Ухожу, – сказал Ждан.

– Здорово ты мясника, – Ратша откусил ещё кусок. – Я, как Жиряту за шиворот брал, чуть со смеху не помер. Он мне кричит: «Я честно купил!» А я ему: «Ну так и пошли, честный, судья честных любит». Откуда ты про тройную дырку-то знал?

– Видел у Онфима на торгу.

– А про Жиряту?

– Он телятину у всех берёт. Все знают.

Ратша посмотрел на него внимательно. При всей своей простоте Ратша был не дурак, и Ждан знал это лучше других. Они выросли на одной улице, Гончарной, дрались одними палками, удили рыбу с одного мостка. Когда Ждана после материной смерти дразнили «ведьминым щенком», Ратша дрался за него с тремя сразу и ходил потом месяц с подбитым глазом, гордый, как князь.

– Чего бледный такой? – спросил Ратша.

– Устал.

– Пошли в корчму. Я плачу.

– Ты? Платишь? – Ждан попытался улыбнуться. – Это ты где гривну нашёл?

– Да не нашёл, проиграл мне один в зернь. Пошли, говорю. На тебе лица нет.

Ждан покачал головой.

– Не сегодня. Ратша, слушай… – Он замялся. Слова застряли в горле вместе с хрипом. Что он мог сказать? «Ратша, воевода твой, которому ты служишь, хочет, чтобы князь умер, и знает, что кто-то это готовит»? Ратша спросит: откуда знаешь? И что тогда?

– Чего? – Ратша перестал жевать.

– Ничего. Князь здоров?

Ратша вытаращил глаза.

– Князь? Здоров, а чего ему. Вчера на охоту ездил, кабана взял. Ну, глаза, говорят, побаливают, Агапит ему капли капает. А что?

– Ничего. Так спросил. Сегодня воевода про Купалу говорил. Праздники, говорит, большие будут.

– Будут, – подтвердил Ратша с удовольствием. – Князь хочет поморских гостей звать, братьев княгининых, и Перемиль, кажись, позовёт, мириться. Медов, говорят, уже наварили на всю гридницу. Мне бы только в сторожу на ту ночь не попасть, а то вся Купала мимо.

– Попадёшь – меняйся.

– С кем? Все хотят через костёр прыгать. – Ратша вздохнул и выкинул огрызок. – Ладно, раз не идёшь, я один пойду. Ты, это… поешь хоть. А то вон, тень одна.

Он ушёл, насвистывая. Ждан слышал его свист до самых ворот детинца.

Потом он остался один в тёмной клети, нащупал в рукаве две бересты и вытащил одну, ту, что с воеводой. При свете из двери он разглядел глубокие, рваные борозды букв.

«Пусть делают, что задумали».

Кто – «они»? Что задумали? Как?

Он знал одно: несказанное не врёт. Люди врут словами, взглядами, улыбками. Люди врут даже сами себе. Но то, что они хотели сказать и проглотили, – это всегда правда. Двенадцать лет дара научили его этому, как ничему другому. Несказанное не умеет лгать, потому что его никто не собирался слушать.

Значит, кто-то хочет убить князя. А воевода, который отвечает за его охрану, знает и будет молчать.

Ждан спрятал бересту обратно и вышел из клети. На дворе детинца было уже сумеречно. Над теремом носились стрижи, где-то во дворе ржали кони, пахло свежим хлебом из княжьей поварни и дымом. В высоком окне терема горел огонь – там, где была ложница князя. Ждан постоял, глядя на это окно, потом опустил голову и пошёл к воротам.

Он не знал, что будет делать. Он знал только, что до Купальской ночи осталось тридцать два дня и что он – единственный в Гостиграде человек, который слышал, как воевода Твердята промолчал о смерти князя.

У ворот стражник окликнул его:

– Эй, писарь! Хрипун! Чего такой смурной? Мясник, что ли, проклял?

– Проклял, – ответил Ждан, не останавливаясь.

– Ну, ты ему тоже пожелай чего-нибудь, – посоветовал стражник и засмеялся.

Ждан не ответил. Он шёл вниз, по крутому взвозу, к Гончарному концу, и в рукаве у него лежали чужие слова, тяжёлые, как камень, который двенадцать лет назад привязали к шее его матери.

Глава 2. Короб под лавкой

Гончарный конец спускался к Сеже уступами, как ступени огромной лестницы, которую строил пьяный великан. Дома лепились к склону как придётся: один выше, другой ниже, у третьего крыльцо выходило прямо на крышу соседа. Улица вилась между ними, то упираясь в забор, то ныряя в овраг, по дну которого бежал ручей, мутный от глины. Здесь пахло сырой глиной, дымом от горнов и кислым молоком, которое гончарихи выставляли на ночь в крынках. По вечерам горны остывали, и над концом стояла тишина, только где-то тянула песню пьяная баба да лаяли собаки.

Дом Ждана стоял почти у самой воды, последним на улице. Дальше был только пустырь, заросший лопухами и крапивой, а за ним – обгорелый остов другого дома, большого, двухъярусного, с провалившейся крышей. Туда никто не ходил. Мальчишки на Гончарном пугали друг друга, что в том доме по ночам кто-то пишет: скрипит, мол, писало по бересте, а никого нет. Ждан слышал эти рассказы с детства. Он знал, что в доме никто не пишет. Он знал это лучше всех, потому что когда-то в нём жил.

Свой нынешний дом он купил на первое жалованье писаря, шесть лет назад. Изба была маленькая, в одну горницу, с печью, лавками вдоль стен и единственным окном на реку. Он нарочно выбрал её, хотя на Торгу предлагали лучше и не дороже. Отсюда, из окна, было видно то место, где Сежа делает поворот и где вода над омутом всегда тёмная, даже в полдень.

Он затворил дверь, задвинул засов и только тогда позволил себе сесть.

Руки дрожали. Левая сильнее, правая чуть-чуть. Он положил их на колени и долго смотрел, как дрожь утихает. Горло драло. Он зачерпнул ковшом воды из кадки, выпил, закашлялся, выпил ещё. Хрип не уходил. Он никогда не уходил, только к утру становился немного тише, а к вечеру, после целого дня в судной избе, иногда пропадал совсем, и тогда Ждан мог только шептать.

Потом он встал, отодвинул лавку у печи и поднял половицу.

Короб был большой, дубовый, оббитый по углам медью. Когда-то в нём хранили приданое – то ли материно, то ли бабкино, Ждан не помнил. Теперь в нём лежали бересты. Сотни берест, свёрнутые в трубки, перевязанные лыком, разложенные по годам. Самые старые, нижние, были исписаны неровно, по-детски, с ошибками; иные буквы на них стояли задом наперёд. Верхние – ровным, мелким почерком, похожим на его правый, но всё-таки чужим. Левая рука писала не так, как правая. Она писала с наклоном влево, с длинными хвостами у букв, с особым завитком у «добра» и у «живёте». Если бы кто-нибудь сравнил бересты из короба с пергаментами судной избы, он не узнал бы руку.

Ждан этого и хотел.

Он вынул из рукава две сегодняшние бересты. Ту, где был кожемяка и мясник, он перевязал лыком и, не перечитывая, положил в короб, к другим за этот год. А вторую развернул на столе, придавив углы плошкой и ножом, и зажёг лучину.

«Князь до Купальской ночи не доживёт. А мне и печали нет. Пусть делают, что задумали. Не моя рука – не мой грех».

При лучине буквы казались ещё глубже. Он провёл пальцем по бороздам. Они были неровные, рваные, местами писало прорезало бересту насквозь.

Он помнил, когда это случилось в первый раз.

Ему было одиннадцать. Мать, Ведана, жила тогда в большом доме у пустыря, том самом, что теперь стоит обгорелый. Отец Ждана, Лука, гончар, умер, когда Ждан был ещё грудным, и мать одна держала дом. Она была ведуньей – так её звали на Гончарном, и в слове этом не было ни страха, ни насмешки. Она знала травы, знала, как остановить кровь и выгнать горячку, умела уговорить корову, которая не даёт молока. Но главное – она знала грамоту, редкую для женщины, и к ней ходили писать. Писать письма в другие города, писать долговые, писать грамоты на землю, на наследство, на развод. Мать писала за плату, и писала так, что потом в суде её записи никто не мог оспорить.

Ждан сидел у неё под рукой, сколько себя помнил. Сначала просто смотрел. Потом она дала ему бересту и писало и стала учить. Он был левшой, и мать не стала его переучивать.

– Пиши, какой рукой пишется, – сказала она. – Рука сама знает, какая из них правдивая.

Однажды к ней пришёл человек – Ждан не помнил его лица, только бороду, рыжую, с проседью. Человек хотел написать письмо брату в Перемиль. Мать сидела за столом, человек диктовал, а Ждан, сидевший рядом, от нечего делать водил писалом по обрезку бересты. Он не думал, что пишет. Он просто вслушивался в голос рыжебородого, в то, как тот запинается, как выбирает слова.

Когда человек ушёл, мать увидела, что написано на обрезке.

«Не приезжай, брат. Отец оставил всё мне, а я тебе солгал, что поровну».

123...7
bannerbanner