Читать книгу Книга несказанного (Егор Ралович) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Книга несказанного
Книга несказанного
Оценить:

5

Полная версия:

Книга несказанного

Мать долго смотрела на бересту. Потом подняла глаза на сына, и Ждан на всю жизнь запомнил её лицо. В нём не было ни удивления, ни испуга. В нём была печаль – такая глубокая и такая древняя, будто она ждала этого дня с его рождения.

– Ты это писал? – спросила она.

– Не знаю, – честно сказал Ждан. – Само.

Мать сожгла бересту в печи. Потом села рядом с ним, обняла и долго молчала.

– Это дар, – сказала она наконец. – Он есть у меня. Был у моей матери. Ты будешь слышать то, что люди не сказали. Это не их мысли. Мысли бегают, как мыши, их не поймаешь. А несказанное – это то, что уже стояло у человека на языке и что он проглотил. Оно тяжёлое. Оно хочет наружу. Поэтому рука его и ловит.

– А это плохо? – спросил Ждан.

– Это ни плохо, ни хорошо. Это как нож. Ножом режут хлеб, ножом режут горло. – Она погладила его по голове. – Слушай меня. Никому не говори. Никогда. Ни другу, ни жене, ни попу на исповеди. Люди не прощают тому, кто знает их несказанное. Они прощают убийство, прощают кражу. Этого – не прощают.

Через год её утопили.

Ждан встал, подошёл к окну. За окном было уже темно, но луна поднялась над Заречьем и проложила по Сеже дорожку – тусклую, рябую. В том месте, где река поворачивала, дорожка обрывалась. Там был омут.

Её обвинили в «лживом письме». Будто бы она написала подложную грамоту, по которой один боярский сын получил отцовское наследство в обход старшего брата. Свидетели клялись, что видели, как она писала. Грамоту показали на суде – почерк был её, и подпись её, и знак её, маленький завиток на конце строки. Она говорила, что не писала этой грамоты никогда. Её не слушали. Судил её тогдашний старший судья, Звенислав, давно умерший. Записывал за ним молодой писарь, которого Ждан не помнил. А рядом со Звениславом на скамье сидел второй судья, тогда ещё не старый, с аккуратной бородой и полуприкрытыми глазами.

Судимир.

Ждан узнал об этом только много лет спустя. Он тогда уже служил в судной избе, и как-то раз, разбирая старые записи, наткнулся на роспись судей за тот год. Он долго смотрел на имя, потом свернул свиток и положил на место. Судимир взял его в ученики через три года после казни матери. Сам пришёл на Гончарный, сам нашёл четырнадцатилетнего сироту, который перебивался тем, что писал за посадских письма, сам сказал: «Пойдёшь ко мне в избу?» Ждан тогда решил, что старик пришёл из жалости. Или из вины. Он и сейчас не знал, из чего.

Но одно он знал наверняка: Судимир не голосовал за её смерть. Ждан нашёл и это, в той же связке. Звенислав осудил. Двое других судей согласились. Судимир «воздержался, ибо не уверен». Это была единственная запись за тот год, где кто-то воздержался.

Ждан хранил эту запись в памяти, как хранят тёплый уголёк в ладонях. Иногда ему казалось, что она – единственное, что удерживает его в судной избе.

Он вернулся к столу.

«Пусть делают, что задумали».

Правила дара он выучил сам. Мать успела рассказать немного. Остальное он узнал за двенадцать лет – на ощупь, на ошибках, на боли.

Первое: дар работает, только когда он записывает чужую речь. Не когда просто слушает, не когда разговаривает сам. Только когда у него в правой руке перо и он ведёт запись. Поэтому он и пошёл в писари. Поэтому мать писала грамоты за других.

Второе: левая рука ловит не всё. Только то, что человек уже готов был сказать, – стояло на языке, просилось наружу, – и проглотил. Мелочь ловится легко. Большое – тяжело и редко. Потому что большое человек прячет глубже.

Третье. Это третье он узнал не сразу. Когда несказанное ложится на бересту, оно уходит из человека. Ждан впервые заметил это лет в шестнадцать. Соседка, тётка Мавра, пришла жаловаться в судную избу на мужа, который её бил. Говорила она много, а несказанное у неё было одно: «Убью его, если ещё раз тронет». Ждан записал. А через месяц муж Мавры снова избил её, и Ждан ждал, что будет. Ничего не было. Мавра поплакала и простила. Он потом спросил её, как бы невзначай, не боится ли она, что муж снова её покалечит. Она удивилась: «А что ж я, баба, сделаю?» И Ждан вдруг понял, что ей даже в голову не приходит, что можно что-то сделать. Та злость, то «убью» – ушло. Он забрал.

После этого он целый год не брал в руки перо. Перебивался, нанимаясь носить мешки на пристани. Потом Судимир пришёл за ним снова, и Ждан вернулся. Потому что без пера жить было ещё хуже. Без пера он слышал людей – но не понимал их. А с пером, с берестой под левой рукой, мир становился ясным и честным, хоть и страшным.

Четвёртое правило было его собственное: он платит голосом. Каждая береста забирает у него немного. Он не знал, сколько осталось. Иногда ему казалось, что лет на десять. Иногда – что на год.

Ждан снова провёл пальцем по бороздам.

Воевода, когда приходил, не хотел ничего говорить. Он говорил ровно то, что думал, – о конюхе, о перевозчиках, о росписи. Только в самом конце, когда речь зашла о Купале, в нём что-то шевельнулось, огромное, тёмное. Оно поднялось к языку – и он проглотил. А рука Ждана поймала.

И забрала.

От этой мысли Ждану стало холодно. Если несказанное уходит из человека – значит, Твердята теперь не помнит, что хотел это сказать. Мысль о том, что князь умрёт, осталась при нём, знание осталось. Но то «пусть делают, мне и печали нет» – та готовность промолчать – может быть, ушла? Может быть, теперь воевода, не понимая почему, пойдёт к князю и скажет?

Или наоборот. Может быть, теперь, когда несказанное ушло, ему стало легче молчать?

Ждан не знал. Он никогда не знал наверняка, что именно забирает и что остаётся.

Он взял бересту, поднёс к лучине. Пламя лизнуло край, береста зашипела, начала сворачиваться в трубку, по краю побежала чёрная кайма. Сжечь. Сжечь и забыть. Он писарь, а не князь, не воевода и не судья. Его дело – писать. Мать сказала: никому не говори. Никогда. Люди не прощают.

Пламя добралось до первой буквы. «К» почернело и начало осыпаться.

Ждан выдернул бересту из огня и прихлопнул ладонью. Обжёгся. Зашипел сквозь зубы, сунул пальцы в рот.

Он сидел так долго, глядя на опалённый край. «Князь» стало «…нязь». Остальное было цело.

Нет. Он не мог.

Он не любил князя Мстивоя. Его никто особенно не любил. Князь был суров, скуп на милость и щедр на наказание. Он мог прилюдно высечь боярина за опоздание на совет и простить разбойника, если тот хорошо дрался. Двенадцать лет назад, когда топили Ведану, князь Мстивой только-только сел на стол после смерти отца, Горды. Говорили, что он был занят похоронами и не вникал в суды. Ждан тогда кричал на берегу, тянул руки к князю, который проезжал мимо с дружиной, – а князь даже не повернул головы. Ждан помнил его профиль, жёсткий, словно вырезанный из дерева, и мокрую от дождя бороду.

Нет, он не любил князя.

Но он двенадцать лет знал, каково это – стоять на берегу и смотреть, как убивают человека, а все вокруг знают, что что-то не так, и молчат. Молчат. Проглатывают. Каждый из тех людей на берегу что-то проглотил тогда. Ждан не держал пера, он не мог этого записать, но он видел их лица. Он видел, как сосед, дядька Лихой, открыл было рот и закрыл. Как баба Овдотья перекрестилась и отвернулась. Как молодой писарь из судной избы, тот, что записывал приговор, опустил голову ниже, чем нужно.

Все молчали. Все несли в себе своё несказанное, а потом пошли по домам и легли спать.

«Не моя рука – не мой грех».

Ждан положил бересту на стол, разгладил её ладонью. Боль от ожога пульсировала в пальцах. Он смотрел на рваные буквы и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он не знал названия. Не храбрость. Храбрым он себя никогда не считал. Скорее – тошнота. Отвращение к тому, что придётся стоять на берегу ещё раз.

– Не моя рука, – прошептал он вслух. Голоса не было, был только сиплый выдох. – Моя, воевода. Как раз моя.

Где-то у реки закричала ночная птица. Ждан вздрогнул, обернулся к окну. Луна ушла за облако, и Сежа стала чёрной, неразличимой. Только у омута, ему показалось, что-то блеснуло. Он знал, что это просто вода.

Что он мог сделать?

Пойти к князю? Писаря судной избы не пустят к князю без зова. Да если и пустят – что он скажет? «Воевода твой, княже, промолчал о твоей смерти». Князь спросит: «Откуда знаешь?» И Ждан либо солжёт, либо скажет правду. Если солжёт – его спросят, где свидетели, а свидетелей нет. Если скажет правду… Он вспомнил камень на материной шее.

Пойти к Судимиру? Старик был умён, осторожен, знал при дворе всех. Если кто и мог что-то сделать, то он. Но и Судимир спросит: «Откуда знаешь?»

Ждан закрыл глаза.

Можно было не говорить откуда. Можно было сказать: «Слышал». Подслушал в корчме, в гриднице, на торгу. Писари много слышат. Это было бы почти правдой.

А если Судимир спросит: «От кого слышал?»

И потом – кто такие «они»? Воевода сказал: «пусть делают, что задумали». Значит, есть другие. Их Ждан не знал. Может быть, они при князе. Может быть, они при Судимире. Может быть, сам Судимир…

Он оборвал эту мысль. Нет. Только не старик. Старик воздержался, когда судили мать. Старик подобрал его, сироту. Старик хвалил его руку.

Но старик и правда никогда не плохо видел в сумерках.

Ждан встал, прошёлся по избе. Половицы скрипели. Короб под лавкой зиял открытым ртом. Он подошёл, посмотрел на ряды берестяных трубок. Сотни. Тысячи чужих слов. Если бы кто-то нашёл этот короб, половина Гостиграда пошла бы под суд, а вторая половина – передралась бы между собой. Здесь были признания в изменах, в кражах, в ненависти. Здесь была ревность, зависть, жадность. Здесь было и хорошее – он помнил, как вдова на суде о наследстве сказала про покойного мужа «был строг», а несказанное у неё было «я его так любила, что и сейчас по ночам зову». Но хорошего было мало. Люди редко глотают хорошее. Хорошее они чаще говорят.

Он вдруг подумал, что мать, наверное, тоже держала такой короб. И что, может быть, он до сих пор где-то лежит. В том обгорелом доме за пустырём. Никто его не нашёл, потому что после казни дом подожгли – не со зла, как говорили потом, а «чтоб ведьмино не осталось». Ждан тогда был у соседей. Он видел пожар издали.

Он никогда не ходил туда искать. Боялся.

Ждан опустил половицу, придвинул лавку. Бересту воеводы он не положил в короб. Он свернул её туго, перевязал ниткой, выдернутой из рубахи, и спрятал за пазуху, в маленький кожаный мешочек, который носил на шнурке вместо креста. Там когда-то лежал материн оберег – щепка от её писала. Оберег был там и сейчас.

Потом он лёг на лавку, не раздеваясь, и стал смотреть в потолок.

Тридцать два дня до Купалы. Нет, уже тридцать один: за окном перевалило за полночь, он слышал, как на детинце ударили в доску сторожа.

Утром, решил он, он пойдёт к Агапиту за мёдом для горла. Как велел Судимир. Лекарь лечит князю глаза, он бывает в ложнице каждый день. Он может что-то знать. А может – и не знать ничего, но с ним можно поговорить, а пока говоришь, можно и записать. Лекари любят, когда за ними записывают рецепты.

А потом – потом посмотрим.

Он уже засыпал, когда ему вдруг вспомнилось лицо Онфима у порога. Кожемяка кланялся до земли и смотрел так, будто знал. Не мог он знать. Но Ждан всё равно видел этот взгляд, тяжёлый и благодарный, и почему-то от этого взгляда ему стало немного легче.

Перед самым сном он прошептал в темноту, беззвучно, одними губами, то, что всегда шептал, и чего никогда не говорил вслух:

«Мама, я не знаю, что делать».

Ответа не было. Только река шумела за окном, и где-то далеко, на детинце, перекликались сторожа.

Глава 3. Терем

Лекарь Агапит жил в детинце, в пристройке к княжьей поварне, и от его двери всегда тянуло одновременно капустными щами и чем-то горьким, травяным, от чего першило в носу. Ждан постучал рано, ещё до того как ударили к заутрене, и долго ждал. Наконец дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо – узкое, смуглое, с тонким горбатым носом и с глазами такими чёрными, что зрачков в них было не разобрать.

– Чего? – спросил лекарь недовольно.

– Судья Судимир прислал. Горло. – Ждан показал на шею и для убедительности кашлянул. Кашель вышел настоящий, лающий, и лекарь поморщился.

– Входи.

Внутри было тесно и душно. Под потолком висели пучки трав, на полках стояли горшки, кувшинчики, склянки тёмного стекла, привозные, дорогие. На столе лежала раскрытая книга с рисунками каких-то корней. Пахло полынью, мятой, воском и чем-то ещё, сладковатым, гнилым, чего Ждан не узнал. Агапит налил в глиняную кружку горячей воды из котелка, бросил туда щепоть сушёных листьев, плеснул мёда из горшка и сунул Ждану.

– Пей. Медленно.

– Благодарствую.

Ждан пил и разглядывал склянки. Лекарь, отвернувшись, перебирал травы на столе и что-то бормотал себе под нос на чужом языке, певучем и быстром. Говорили, мать у него была гречанка, а отец – гостиградский купец, который возил меха в Царьград. Агапит вырос там, учился у тамошних лекарей и вернулся в Гостиград лет пять назад, когда у князя начали болеть глаза. Прежнего лекаря князь прогнал, сказав, что от его примочек только хуже, а Агапита взял.

– А что, князю-то лучше? – спросил Ждан как бы между прочим.

Агапит обернулся. Чёрные глаза на миг стали внимательными.

– Тебе что за дело, писарь?

– Да так. Говорят, побаливают глаза. Судья беспокоится.

– Судья пусть о своих глазах беспокоится. – Лекарь вернулся к травам. – Князю лучше. Капли помогают. Через месяц будет видеть, как сокол.

Ждан не держал пера. Он не мог записать, что лекарь проглотил. Он мог только смотреть на его спину – узкую, напряжённую – и слушать, как тот перестал бормотать.

– Через месяц, – повторил Ждан. – Это к Купале, выходит.

Агапит не ответил.

Ждан допил, поблагодарил, положил на стол медную резану и вышел. Горло, к его удивлению, и правда стало мягче. Хрип никуда не делся, но драть перестало.

Он шёл через двор детинца к судной избе и думал, что сегодня придумает повод вернуться к лекарю с пером. Например, попросить записать, как готовить этот отвар. Лекари любят, когда их рецепты записывают, это знали все.

Но у дверей избы его ждал служка Судимира, молодой рябой парень, и сказал, что сегодня в избу не надо.

– Судья велел тебе в терем идти, – сообщил служка. – К княгине. Там приданое переписывают, ихний писарь заболел, а ключница грамоте не знает. Тебе велено.

– Приданое? – Ждан не понял. – Княгиня уж третий год замужем.

– А я почём знаю? Велено – иди. Судья сказал, чтоб ты ему потом роспись принёс, сам посмотрит.

Ждан постоял, глядя на служку. Потом пожал плечами, взял из избы короб с перьями, чернильницу, пачку берест и чистый пергамент и пошёл к терему.

Княжий терем стоял на самом высоком месте детинца. Внизу, у земли, он был срублен из толстых дубовых брёвен, тёмных, как старая медь. Выше брёвна становились светлее и тоньше, а на самом верху поднимались резные башенки с острыми кровлями, покрытыми осиновым лемехом, который на солнце блестел, как рыбья чешуя. Окна в верхних ярусах были не пузырные, а слюдяные, в свинцовых переплётах, и сквозь них ничего не было видно, только отражалось небо. На крыльце стояли двое гридней в синих свитах. Один из них узнал Ждана, кивнул и пропустил.

Внутри было прохладно и пахло иначе, чем в избе. Не страхом, не воском. Здесь пахло сушёной лавандой, которую, говорили, привезла с собой княгиня, и ещё каким-то незнакомым благовонием, сладким и пряным, от которого слегка кружилась голова.

Ключница, полная немолодая женщина в тёмном повойнике, встретила его у лестницы.

– Ты писарь? Хрипун? – Она оглядела его с ног до головы. – Тощий какой. Ну иди, иди за мной.

Они поднялись по крутой лестнице на второй ярус, прошли длинным переходом, где на стенах висели вышитые полотенца, и оказались в большой светлой горнице. Вдоль стен стояли сундуки – десятка два, не меньше, разных размеров, кованые, расписные, с медными углами. Некоторые были открыты. Из одного свешивался край тяжёлой ткани, тёмно-синей, с серебряной нитью. Из другого торчали меха.

У окна на лавке сидели две девушки и что-то шили. Одна, круглолицая, румяная, подняла голову и с любопытством уставилась на Ждана. Другая не подняла.

– Княгиня приданое пересчитать велела, – объяснила ключница. – Все сундуки. Что пришло из Поморья три года назад, а что за это время прибавилось или убыло. Вот старая роспись, – она сунула Ждану свиток, свёрнутый трубкой, – только написана она по-поморски, и я её не разумею. Ты разумеешь?

Ждан развернул свиток. Письмо было похоже на гостиградское, только буквы чуть угловатее и некоторые слова чужие.

– Разберу.

– Ну и разбирай. Девки тебе помогут, будут вынимать да называть. Я пойду, у меня поварня на руках. Милуша, Неждана – слышали? Помогайте писарю.

Ключница ушла, тяжело переваливаясь, и в горнице стало тихо.

Румяная девушка, Милуша, вскочила с лавки, отложив шитьё, и подошла к первому сундуку.

– С этого начнём? Тут полотно. – Она откинула крышку. – Ой, тут его много.

Ждан сел на свободную лавку, разложил на коленях доску, на доске – пергамент, рядом – бересту. Обмакнул перо.

– Говори, – сказал он.

Работа пошла медленно. Милуша вынимала полотна, разворачивала, называла: «Полотно белёное, локтей двадцать… ещё одно такое… а это с вышивкой, петухи красные…» Ждан записывал, сверялся со старой росписью, ставил пометки. Левая рука почти не шевелилась. У Милуши в голове было пусто и весело, как в весеннем лесу, и несказанное её было мелким, как воробьиный гомон: «Ой, какой он худой», «а глаза у него ничего», «вот бы мне такое полотно». Ждан записывал эти мелочи левой рукой, не глядя, и старался не улыбаться.

Вторая девушка, Неждана, всё это время сидела у окна и шила. Она была тонкая, темноволосая, с косой, перекинутой через плечо, и с бледным, строгим лицом, на котором не было никакого выражения. Ждан несколько раз взглядывал на неё, но она не поднимала глаз.

– А она чего не помогает? – тихо спросил он у Милуши, когда та нагнулась за очередным свёртком.

– Неждана-то? – Милуша хихикнула. – Она немая. Ни слова не скажет, хоть режь. Её княгиня при себе держит, потому что вышивает она лучше всех. А так – тихоня. Не бойся, она слышит. Она всё слышит. Неждана, иди помоги, видишь, писарь один не управится!

Неждана отложила шитьё, встала и подошла. Двигалась она бесшумно, как кошка. Она молча открыла следующий сундук – там лежали меха – и стала вынимать их по одной шкурке, показывая Ждану.

Ждан смотрел на шкурки и писал: «Соболь… ещё соболь… куница…»

И тут левая рука вздрогнула.

Холод пришёл не резко, как вчера с воеводой, а плавно, мягко, как будто он опустил руку в прохладную реку. И левая рука пошла по бересте – быстро, легко, не глубоко, но не останавливаясь.

Ждан скосил глаза.

«Соболей было двенадцать, а осталось девять. Трёх нет с прошлой весны. Я знаю, кто взял, но ты, писарь, не спросишь, а я не скажу».

Он перестал писать правой рукой. Перо замерло над пергаментом.

Неждана держала в руках очередную шкурку и ждала. Она не говорила ни слова. Она не открывала рта. Но левая рука Ждана уже писала дальше:

«Чего уставился? Пиши: соболь. Ты что, тоже немой?»

Ждан медленно поднял глаза. Неждана смотрела на него – прямо, насмешливо, чуть приподняв тонкую бровь.

Он вдруг понял.

Она не говорила. Никогда не говорила. Всё, что она хотела сказать, – вставало у неё на языке и оставалось там, потому что выйти не могло. Всё, что она говорила, было несказанным. Вся её речь. Каждое слово.

И его рука ловила это. Как ловила бы обычную речь, если бы она звучала вслух.

У него закружилась голова. Он двенадцать лет записывал несказанное, и никогда, ни разу оно не было обращено к нему. Люди глотали слова, предназначенные для других, – для судьи, для обидчика, для жены, для Бога. Но не для писаря. Писаря никто не замечал. А эта девушка смотрела на него и говорила – с ним.

– Соболь, – прохрипел он и записал правой рукой.

Неждана кивнула и протянула следующую шкурку. Левая рука побежала:

«Куница. Это куница, а ты записал соболь, я видела. Исправь».

Ждан посмотрел на пергамент. Он и правда записал «соболь» дважды. Он зачеркнул и написал «куница». Руки у него дрожали.

– Ты чего побелел? – спросила Милуша. – Плохо тебе?

– Горло, – сказал Ждан.

– Ой, бедный. Я тебе квасу принесу.

Милуша убежала. В горнице стало совсем тихо. Неждана держала в руках следующую шкурку и смотрела на Ждана, чуть склонив голову набок. Левая рука писала:

«Странный ты. Все писари смотрят на меня, как на лавку. А ты смотришь, как будто я тебе что-то сказала».

Ждан сглотнул. Сказать ей? Нельзя. Никому, никогда. Он знал её всего ничего. Она служанка княгини. Она могла пойти и рассказать – нет, не рассказать, но показать, объяснить знаками, написать…

Нет. Она не знает грамоты. Иначе бы её не держали здесь немой, иначе бы она давно писала.

– Мне показалось, – сказал он хрипло, – ты хотела сказать, что куница. А я записал соболь.

Неждана застыла.

Она смотрела на него долго, не мигая. Лицо её было всё таким же неподвижным, но в глазах что-то изменилось. Левая рука Ждана дёрнулась и написала одно слово, быстро и неровно:

«Как?»

Шаги на лестнице. Милуша вернулась с ковшом квасу, и Неждана тут же отвернулась и принялась вынимать из сундука следующие меха. Ждан выпил квас, не чувствуя вкуса.

Дальше они работали молча. Вернее, молчала Милуша – она вдруг заскучала, начала зевать и наконец отпросилась к ключнице. А Неждана продолжала «говорить». Левая рука Ждана исписала бересту, взяла вторую, третью. Неждана называла меха, полотна, утварь, а между делом – «вот это княгиня ни разу не надевала, говорит, у них в Поморье такое только вдовы носят», «а этот кубок ей брат подарил, она его в сундук спрятала и не смотрит», «тут было два серебряных блюда, теперь одно, а куда второе делось, не знаю, но на кухне его нет». Она не смотрела на Ждана, но он чувствовал, что она проверяет. Она говорила с ним, чтобы понять, слышит ли он. И иногда, назвав вещь, она замирала, будто ждала ответа.

Ждан не отвечал. Он не смел.

Только один раз, когда левая рука вывела «а тебя как звать-то, писарь? Хрипун – это ведь не имя», он не удержался и тихо сказал:

– Ждан.

Неждана выронила серебряную чашу. Чаша звякнула о пол и покатилась. Девушка не стала её поднимать. Она смотрела на Ждана, и губы у неё дрожали.

В этот миг дверь в горницу открылась, и вошла княгиня.

Ждан вскочил, уронил доску, едва успел подхватить чернильницу. Неждана подобрала чашу и отступила к стене, опустив голову.

Княгиня Любава была молода, моложе, чем он думал. Высокая, светловолосая, с длинной шеей и с лицом, которое показалось бы красивым, если бы не было таким усталым. Под глазами у неё лежали тени, губы были плотно сжаты. Одета она была в тёмно-зелёное платье поморского кроя, с узкими рукавами, а на голове – не повойник, а тонкий обруч с подвесками, которые тихо звенели при каждом шаге. За ней шёл мужчина.

Мужчина был широк в плечах, рыжеват, с короткой подстриженной бородой и с лицом, которое, казалось, всегда немного улыбалось. Улыбка была приятная, открытая. Глаза – нет. Глаза были светлые, почти бесцветные, и смотрели куда-то сквозь человека. Ждан догадался, кто это. Збыслав, брат княгини, поморский боярин, живший при гостиградском дворе с её свадьбы.

– Это писарь? – спросила княгиня по-гостиградски, но с сильным поморским выговором. Голос у неё был низкий, глуховатый.

– Писарь судной избы, княгиня, – поклонился Ждан. – Ждан. Судья Судимир прислал.

– Судимир, – повторила княгиня. Что-то мелькнуло у неё в лице и пропало. – Хорошо. Сколько осталось?

– Половина, княгиня. До вечера управлюсь.

– Покажи, что записал.

Ждан протянул пергамент. Княгиня взяла его, пробежала глазами. Збыслав заглянул ей через плечо.

– Хорошая рука, – сказал Збыслав. Голос у него был мягкий, бархатный. – Ровная. Это ты всё один?

– Девки помогали, – ответил Ждан.

– Девки, – Збыслав посмотрел на Неждану, стоявшую у стены, и улыбнулся шире. – Немая-то тоже помогала? Как же она тебе называла вещи?

– Показывала, – сказал Ждан. – Я сам называл.

– Умно. – Збыслав кивнул. – Сестра, у тебя толковый писарь. Может, оставишь его себе? Твой-то всё болеет.

– Это не мой писарь, а судейский, – сказала княгиня. Она вернула Ждану пергамент. – Продолжай. Когда закончишь, отдашь роспись ключнице. Судимиру отнесёшь список. Пусть знает.

– Что знает, княгиня? – осмелился спросить Ждан.

Княгиня посмотрела на него. Взгляд у неё был тяжёлый, измученный.

– Что всё на месте, – сказала она. – Всё, что моё, – на месте. Князь велел к Купале приданое пересчитать, будут гости из Поморья, пусть видят, что меня тут не обижают. Вот и считай.

bannerbanner