
Полная версия:
Книга несказанного
Ждан поклонился.
Он держал в правой руке перо – по привычке, не выпуская, – и пергамент. А левая, когда он поднимал пергамент, легла на бересту. Он не собирался писать. Он не вёл запись. Но княгиня говорила, а перо было у него в руке, и рука, видно, решила, что это запись.
Холод. Писало дёрнулось.
Он не посмел опустить глаза.
Збыслав ещё постоял, оглядывая сундуки. Потом взял сестру под локоть.
– Пойдём, Любава. Тебе нельзя уставать. Святша плакать будет.
Княгиня позволила себя увести. У двери она обернулась и ещё раз посмотрела – не на Ждана, а на Неждану. Взгляд был быстрый и непонятный. Потом дверь закрылась.
Ждан медленно опустил глаза на бересту.
Там, под последней строчкой Нежданы – «зачем она сюда пришла, она сюда никогда не ходит», – было написано новое, другим нажимом, коротко:
«Лишь бы не раньше срока. Господи, лишь бы не раньше».
Он перечитал это трижды. «Не раньше срока». Срока чего?
«До Купальской ночи не доживёт».
Ждан почувствовал, как по спине бежит холодок, не похожий на холод дара. Обычный, человеческий страх.
Левая рука снова дёрнулась.
«Что она сказала? Что ты написал? Ты пишешь, что люди не говорят, да? Ты так и меня понял?»
Ждан поднял голову. Неждана стояла перед ним, совсем близко, и смотрела ему в глаза. В её взгляде больше не было насмешки. В нём был страх – и что-то ещё, отчаянное, жадное, как у человека, который долго был в темноте и вдруг увидел щель света.
Он должен был солгать. Должен был сказать: «Не понимаю, о чём ты». Мать сказала: никому, никогда.
Но она ничего не говорила. Она не могла ничего сказать. Ни ему, ни другим. Её речь существовала только на его бересте.
Он медленно кивнул.
Неждана закрыла глаза. Постояла так. Потом открыла, и по её щеке скатилась слеза, одна, быстрая. Она вытерла её тыльной стороной ладони, сердито, как вытирают грязь.
Левая рука писала:
«Семь лет. Семь лет никто меня не слышал. Ты понимаешь, писарь? Ждан. Семь лет».
– Понимаю, – прошептал он.
«Не понимаешь. Но всё равно спасибо. – Пауза. Рука замерла и потом пошла дальше, медленнее: – Она боится. Княгиня. Она каждую ночь не спит. А брат её к лекарю ходит, к греку. Я видела. И к Судимиру твоему ходит. Тоже видела».
Шаги на лестнице. Тяжёлые, ключницыны. Неждана отпрянула, схватила с лавки шитьё и села у окна, будто никуда не вставала.
– Ну что, писарь, далеко ли? – Ключница вошла, отдуваясь. – Милуша говорит, ты совсем плох. Не помрёшь тут у нас?
– Не помру, – сказал Ждан. – Управлюсь к вечеру.
Он управился к вечеру. Неждана больше не подходила. Она шила у окна, не поднимая головы, и Ждан не знал, чего хочет больше – чтобы она подошла или чтобы не подходила. Сундуки он дописывал с ключницей, которая называла всё не так и путала соболей с белкой.
Три соболя, одно серебряное блюдо и две нитки жемчуга так и не нашлись. Ждан записал это в роспись, чётко, без пометок. Ключница вздохнула и сказала, что так и было, а куда делось – не её ума дело.
Когда он уходил, уже смеркалось. В переходе пахло лавандой. У лестницы он оглянулся. Неждана стояла в дверях горницы и смотрела ему вслед.
Он не держал пера, и левая рука ничего не писала. Он не знал, что она хотела сказать.
Но ему показалось – он почти услышал.
Глава 4. Корчма у перевоза
Судимир жил не в детинце, как другие судьи, а внизу, на Торгу, в высоком доме с резными наличниками и с садом за глухим забором. Говорили, что князь не раз предлагал ему двор поближе к терему, а Судимир отказывался: старому человеку, мол, нужен сад, а в детинце сада не разведёшь. Сад у него и правда был знатный – яблони, вишни, малина вдоль забора, а посередине маленький пруд, где плавали жирные ленивые караси. Судимир сам их кормил по утрам, кроша хлеб с мостков.
Там Ждан его и нашёл на следующее утро, с росписью приданого под мышкой.
– А, – сказал старик, не оборачиваясь. – Принёс. Положи на скамью. Садись.
Ждан положил свиток и сел на край скамьи. Скамья была мокрая от росы. Судимир крошил хлеб, караси толкались у мостков, хватали крошки, плескали хвостами. Солнце только поднялось над Заречьем, и вода в пруду была золотая.
– Всё сошлось? – спросил Судимир.
– Не всё. Трёх соболей нет, блюда серебряного и двух ниток жемчуга.
– Записал?
– Записал.
– Хорошо. – Судимир бросил последнюю крошку, отряхнул ладони и повернулся. Лицо у него было свежее, спокойное, глаза ясные. Он сел рядом со Жданом, взял свиток, развернул, пробежал глазами. – Ровно. Хорошо. Княгиня видела?
– Видела. И брат её.
– Збыслав? – Судимир поднял бровь. – Что он там делал?
– С княгиней пришёл. Хвалил руку.
– Руку твою все хвалят. – Старик свернул свиток. – Тебе бы, Ждан, книги переписывать, а не мясников с кожемяками. В монастырь бы тебя, на Бор. Там у них писцов мало, игумен жалуется.
– Не хочу в монастырь.
– Знаю. – Судимир улыбнулся. – Тебе людей подавай. Живых, кричащих, врущих. Как матери твоей.
Ждан вздрогнул. Судимир очень редко говорил о матери. За все десять лет – может быть, раза три. И каждый раз вот так – мимоходом, будто случайно.
– Она тоже любила людей, – продолжал Судимир, глядя на пруд. – Писала им письма. За гроши. Могла бы богатой быть, если б брала, сколько стоит её рука. А брала, сколько дадут. Гончариха ей горшок, рыбак – рыбу. Ты на неё похож.
– Судья, – сказал Ждан. – Можно спросить?
– Спроси.
Ждан помолчал. Он всю ночь думал, как сказать. И ничего не придумал.
– Если бы человек… писарь, например… услышал что-то. Случайно. Что-то худое. Про князя. И не знал бы, правда это или пустое. Что бы ему делать?
Судимир не пошевелился. Он сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на воду. Караси разошлись, пруд успокоился, и в нём отражались яблони.
– Худое про князя, – медленно повторил старик. – Где услышал?
– Я не говорю, что услышал. Я говорю – если бы.
– Если бы. – Судимир кивнул. – Тогда я бы этому писарю сказал вот что. Про князя, Ждан, всегда говорят худое. Всегда. В корчмах, на торгу, в гриднице, в бане. Говорят, что князь скуп. Что жесток. Что жену бьёт. Что сын у него пьяница. Что глаза у него слепнут, и скоро он ни меча не увидит, ни ложки. Говорят, что Перемиль на нас идёт. Что поморцы нас купить хотят. Ты знаешь, сколько я такого слышал за сорок лет при дворе? Если бы я на каждое слово бежал к князю, он бы меня сам повесил – за то, что надоел.
– А если это не пустое?
– А если не пустое, – Судимир повернул к нему голову, и глаза его из-под тяжёлых век были ясные, внимательные, – то это дело воеводы, тысяцкого, дружины, а не писаря. Писарь – рука. Рука пишет, что ей скажут. Рука не думает. Когда рука начинает думать, Ждан, её отрубают. Я это видел. И ты это видел.
Ждан молчал. Ему стало холодно, хотя солнце уже пригревало.
– Я тебя учил десять лет, – сказал Судимир мягче. – Я тебя не для того учил, чтобы ты пропал за какую-то сплетню. Ты хороший писарь. Лучший в Гостиграде. У тебя ещё вся жизнь впереди. Женишься, дом построишь, детей грамоте научишь. Не лезь в дела двора. Двор – это болото. Оно засасывает и правых, и виноватых, а выплёвывает только кости.
– А воевода? – вырвалось у Ждана. – Если воевода знает и молчит?
Судимир посмотрел на него долгим взглядом. Очень долгим. Ждан почувствовал, как краснеет, и опустил глаза.
– Воевода, – сказал наконец старик, – служит князю двадцать лет. Он трижды спасал ему жизнь в бою. Он потерял за князя брата. Если ты что-то слышал про воеводу, Ждан, – выкинь из головы. Это дурная сплетня, и пустил её дурной человек. А если будешь повторять – станешь дурным человеком сам.
Он встал, тяжело опираясь на колени. Взял свиток.
– Иди в избу. Сегодня много дел. И пей Агапитов отвар, голос у тебя – как у вороны.
Ждан встал, поклонился и пошёл к калитке. У самой калитки он обернулся. Судимир стоял на мостках у пруда, со свитком в руке, и смотрел ему вслед. Лицо у него было спокойное. Только пальцы, державшие свиток, сжимались и разжимались, будто старик мял в руке что-то невидимое.
Весь день в избе Ждан писал как во сне. Межевые споры, долги, побои, кражи. Левая рука подбирала обычный мусор, и он почти не смотрел на бересту. Он думал о Судимире.
Старик сказал разумные вещи. Очень разумные. Каждое слово было правильным. И всё же… «Дурная сплетня, и пустил её дурной человек». Ждан ни словом не обмолвился, что сплетня – про воеводу и князя вместе. Он сказал: «Если воевода знает и молчит». Про что знает – не сказал.
А Судимир сразу понял, что про измену. Будто знал, о чём речь.
Или просто был умён. Судимир всегда был умён.
После полудня, когда в избе наступило затишье, Ждан сел за роспись для воеводы. Работа была скучная: перебрать берестяные связки с делами за последние три года и выписать всех молодых мужиков из посадов, кто был под судом за долги или за разбой. Он сидел в клети, при открытой двери, среди пыли и мышиного запаха, и разворачивал связку за связкой.
Долговых было много, и почти все – с Заречья. Кожемяки, перевозчики, бондари. Ждан выписывал имена ровным столбцом и вдруг заметил то, чего раньше не замечал. Почти за каждым долгом в последний год стоял один и тот же заимодавец – купец Гудим, торговавший воском и мёдом. Гудим давал в рост охотно и много, и долги прощал тоже охотно, если должник соглашался на что-нибудь. На что – в записях не было. Было только: «Долг прощён по уговору». Восемь раз за зиму. Двенадцать – за весну.
Ждан отложил связку и задумался. В Гостиграде все знали, что купцы в долг дают не по доброте. Но прощать долги дюжинами – этого не делал никто. Если только кто-то другой не платил за должников.
Он вспомнил, где слышал имя Гудима. На прошлой седмице, на суде о сгоревшем амбаре, Гудим свидетельствовал, и левая рука Ждана тогда подобрала за ним короткое: «Поморское серебро не пахнет». Ждан тогда не понял и забыл. Теперь он нашёл ту бересту в рукаве вчерашнего кафтана – он не успел убрать её в короб – и перечитал. «Поморское серебро не пахнет».
Он выписал всех, кому Гудим простил долги, на отдельную бересту. Двадцать человек. Все молодые, все с Заречья, все крепкие – кожемяки да перевозчики. Двадцать человек, которые кому-то обязаны.
Он не знал, что это значит. Может быть, ничего. Может быть, купец просто замаливал грехи перед Купалой. Но бересту он спрятал не в короб, а за пазуху, к той, что с воеводой.
Вечером, когда изба опустела, Ратша зашёл за ним, как обещал.
– Ну что, пошли наконец в корчму? – спросил он с порога. – Я сегодня из сторожи сменился, свободен до утра. Пошли, писарь, я тебя сегодня не отпущу.
– Пошли, – сказал Ждан. – Только в какую?
– Да в «Кривую утку», куда ж ещё.
– А к перевозу не хочешь? К Мокею?
Ратша поморщился.
– К Мокею? Там же одни перевозчики да купцы проезжие. Пиво кислое. Чего тебя туда понесло?
– Соскучился по кислому.
Ратша посмотрел на него внимательно. Потом пожал плечами.
– Как знаешь. К Мокею так к Мокею.
Корчма Мокея стояла у самого перевоза, на гостиградском берегу Сежи, под обрывом. Это была длинная приземистая изба, наполовину вкопанная в склон, с дерновой крышей, на которой росла трава и паслась хозяйская коза. Внутри было темно, дымно и шумно. Пахло рыбой, пивом, мокрыми сапогами. За длинными столами сидели перевозчики, лодочники, приезжие торговцы с узлами, какие-то мутные люди в надвинутых на глаза шапках. Сам Мокей, лысый и одноглазый, разливал пиво из бочки и ругался со всеми сразу.
Ждан выбрал место в углу, у стены, откуда был виден весь зал и дверь. Ратша принёс две кружки пива, хлеба и копчёного леща.
– Ну? – сказал он, садясь. – Рассказывай.
– Что?
– Ждан. Я тебя двадцать лет знаю. Ты в корчму к Мокею просто так не пойдёшь, ты и в «Утку»-то раз в год ходишь. Чего мы тут ждём?
Ждан отпил пива. Оно и правда было кислое.
– Воевода здесь бывает?
Ратша замер с куском леща на полпути ко рту.
– Твердята? – переспросил он тихо. – А тебе на что?
– Бывает или нет?
– Бывает. – Ратша положил леща. – Он тут с перевозчиками говорит, когда надо кого через реку переправить по-тихому. Лазутчиков в Перемиль, гонцов. Это все знают. А что?
Ждан помолчал. Потом наклонился через стол.
– Ратша, я тебе скажу одну вещь. Только ты не спрашивай, откуда я знаю. Можешь?
– Не знаю, – честно сказал Ратша. – Скажи сначала.
– Вчера в избе воевода обмолвился. Не прямо. Так, что никто не понял. Я понял. Он знает, что кто-то хочет князю зла. К Купале. И он не собирается мешать.
Ратша смотрел на него, не мигая. Веснушки на его лице стали заметнее – он побледнел.
– Обмолвился, – повторил он. – Как обмолвился?
– Ратша, ты обещал не спрашивать.
– Я ничего не обещал. Ждан, ты понимаешь, что говоришь? Он мой воевода. Я ему крест целовал. Он меня в гридницу взял, когда меня из-за отца все гнали. Он… – Ратша замолчал, сжал кулаки на столе. – Ты мог не так понять.
– Мог, – сказал Ждан. – Поэтому я и хочу посмотреть, с кем он встречается.
Ратша долго молчал. Потом взял кружку и залпом выпил половину.
– Если ты не так понял, – сказал он, вытирая губы, – я тебе нос сломаю. По-дружески.
– Договорились.
Они ждали долго. Пиво кончилось, Ратша сходил за вторым, потом за третьим. Корчма гудела. За соседним столом двое купцов спорили о цене на воск. В дальнем углу перевозчики играли в зернь, и время от времени оттуда доносился рёв, то радостный, то злой. Мокей ругался. Коза на крыше блеяла. Ждан смотрел на дверь.
Твердята пришёл, когда уже совсем стемнело.
Он вошёл, как вчера в избу, – не пригибаясь. На нём был тот же серый плащ, только фибулу с волчьей головой он снял, и плащ был заколот простой медной булавкой. Шапку он надвинул на лоб. Но не узнать его было нельзя: рост, плечи, походка. Корчма на миг притихла – кто-то из перевозчиков его узнал, – а потом загудела снова, ещё громче, чем прежде, как гудят люди, которые очень стараются не смотреть.
Ратша втянул голову в плечи и уткнулся в кружку.
Твердята прошёл через весь зал к дальнему столу у очага, где сидел один-единственный человек. Ждан его раньше не заметил – человек сидел в тени, спиной к залу, закутанный в тёмный плащ с капюшоном. Когда воевода сел напротив, человек откинул капюшон, и Ждан увидел бритую макушку с венчиком редких волос, длинное постное лицо, жидкую бородку.
Монах.
– Это кто? – шёпотом спросил Ждан.
Ратша осторожно поднял глаза, посмотрел.
– Не знаю, – сказал он. – Чернец какой-то. С Бора, наверное. Там монастырь Спаса, у них, говорят, земли больше, чем у князя.
Ждан смотрел на монаха и на воеводу. Они говорили тихо, склонившись друг к другу. Слышно ничего не было – слишком шумно, слишком далеко. Монах что-то объяснял, разводя руками. Воевода слушал, неподвижный, как камень. Потом монах достал из-за пазухи что-то – маленький свёрток – и положил на стол. Твердята не взял. Он смотрел на свёрток, как на змею.
Ждан потянулся к поясу. Там, в кошеле, у него всегда лежали писало и пара берестяных обрезков. Он не знал, сработает ли дар, если записывать с такого расстояния, не слыша слов. Никогда не пробовал. Но надо было попробовать.
Он положил бересту на колено под столом, взял писало в левую руку, а правую, с угольком, поднёс к столешнице – будто машинально чертил что-то на доске.
– Ты чего? – удивился Ратша.
– Тихо.
Он начал записывать. Правой рукой, угольком, на столешнице – то, что видел, а не слышал: «Воевода. Монах. Свёрток». Он не слышал речи. Он не знал, что они говорят.
Левая рука не шевелилась.
Ждан ждал. Сердце колотилось. Монах говорил, воевода молчал. Потом воевода что-то коротко ответил. Монах покачал головой и подвинул свёрток ближе.
Ничего. Левая рука лежала мёртво.
Ждан понял: так не работает. Ему нужно слышать. Нужна речь – живая, звучащая, та, которую он записывает. Без речи нет и несказанного.
Он стёр рукавом уголь со столешницы и спрятал бересту.
– Надо подойти ближе, – прошептал он.
– С ума сошёл? – Ратша вцепился ему в рукав. – Он тебя узнает. Он меня узнает. Ждан, сиди.
– Он меня не помнит. Он вчера на меня смотрел, как на лавку.
– А на меня – как на своего гридня, которого он сам взял. Сиди, говорю!
Ждан сидел. Он смотрел, как монах подвигает свёрток к воеводе, как воевода, помедлив, накрывает его ладонью – не берёт, а просто кладёт руку сверху, будто прижимает, чтобы не уполз. Как монах встаёт, натягивает капюшон и уходит, не оглянувшись. Как воевода остаётся сидеть у очага, один, с рукой на свёртке.
Он сидел так долго. Мокей принёс ему кружку, он не притронулся. Огонь в очаге осел, и лицо воеводы оказалось в тени, только шрам от брови до уха поблёскивал, как мокрый.
Потом он встал, спрятал свёрток за пазуху и пошёл к двери.
На полпути он вдруг остановился. Повернул голову. И посмотрел прямо в угол, где сидели Ждан и Ратша.
Ратша перестал дышать. Ждан почувствовал, как у него немеют пальцы, – не от дара, от страха.
Воевода смотрел долго. Потом медленно подошёл к их столу.
– Ратша, – сказал он. Голос был ровный.
– Воевода, – Ратша вскочил, едва не опрокинув скамью.
– Ты из сторожи сменился?
– Сменился, воевода.
– Пьёшь?
– Пью, воевода.
– Пей. – Твердята перевёл взгляд на Ждана. Взгляд был такой же, как вчера, – тяжёлый, равнодушный. Потом в нём что-то шевельнулось. – Ты писарь. Из судной избы. Хрипун.
– Я, воевода.
– Что ты тут делаешь?
– Пиво пью, воевода.
– У Мокея? Писарь из судной избы пьёт у Мокея?
– С другом, – Ждан кивнул на Ратшу. – Он позвал.
Твердята перевёл взгляд на Ратшу. Тот стоял навытяжку, красный, как рак.
– Я позвал, воевода, – сказал Ратша. – Мы с ним с детства. Он пива не пьёт почти, так я его вытащил.
Твердята помолчал. Потом кивнул.
– Роспись мне когда будет? – спросил он у Ждана.
– К концу седмицы, воевода.
– Раньше. Через три дня. Мне сотню собирать.
– Сделаю.
Воевода ещё раз посмотрел на него. Потом повернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь хлопнула. Коза на крыше испуганно заблеяла.
Ратша медленно сел.
– Ну, – сказал он, – теперь он меня точно запомнил. Ждан, если ты зря всё это…
– Не зря, – сказал Ждан.
– Что там было, в свёртке?
– Не знаю.
– А монах кто?
– Не знаю. Узнаю.
Ратша долго смотрел на него. Потом протянул руку, взял свою кружку, отпил, поставил.
– Ты знаешь, что я тебе скажу, писарь? – тихо сказал он. – Ты никогда не умел врать. В детстве не умел и сейчас не умеешь. Ты мне что-то не договариваешь. Ладно. Не хочешь – не говори. Но если он, – Ратша кивнул на дверь, – и правда… если и правда князю зло готовят, а он знает…
Он не договорил. Сжал кружку так, что побелели пальцы.
– Я ему крест целовал, – сказал он. – Понимаешь? Крест. А князю – дважды. Как мне быть, если они друг против друга?
– Не знаю, Ратша.
– И я не знаю. – Ратша допил пиво. – Пошли отсюда. Тут кисло.
Они вышли в темноту. Над Сежей висел туман, белый, густой, и сквозь него едва проступали огоньки Заречья. Перевоз стоял на приколе, паромщик спал в шалаше на берегу, слышно было, как он храпит. Пахло рекой, тиной, сырым деревом.
Они поднимались по тропе к Гончарному концу, когда Ждан вдруг остановился.
– Ратша. Ты знаешь, кто в монастыре на Бору сейчас игумен?
– Феогност, – сказал Ратша. – Толстый такой. Он к князю на пиры ходит. Его Судимир любит, они вместе в шахматы играют.
– Судимир? – переспросил Ждан.
– Ну да. Я сам видел, в гриднице. Сидят, двигают фигурки, и ни слова. По часу. Я ещё подумал – вот же два старых пня, им бы на печку, а они в шахматы. А чего?
– Ничего, – сказал Ждан.
Они пошли дальше. Туман поднимался от реки, полз по склону, закрывал дома, заборы, тропу. Ждан шёл и думал о старике у пруда, который кормит карасей и советует не лезть в дела двора. И о его пальцах, которые сжимались и разжимались на свитке.
Глава 5. Глаза князя
Раз в месяц, в первый четверг после новолуния, князь Мстивой судил сам.
Так было заведено ещё при его деде, князе Ярополке, и при отце, Горде. В этот день в гриднице ставили княжье кресло на возвышении, покрытое медвежьей шкурой, по обе стороны – скамьи для бояр, а у подножия – стол для писаря. Приходили те, кто был недоволен судом судной избы, кто просил милости, кто тягался с боярами или с монастырём – с теми, кого простой судья судить не смел. Народу набивалось столько, что гридни стояли вдоль стен в два ряда и древками копий отодвигали самых напористых.
Писарем на княжьем суде всегда сидел Судимир. Но в этот четверг старик с утра прислал служку: колено разболелось, пусть пишет Ждан, а он сам сядет рядом, на скамью, и будет подсказывать.
Ждан шёл в гридницу, и у него сосало под ложечкой. Он никогда не писал за князем. Никогда не видел его вблизи – только на берегу, двенадцать лет назад, и потом издали, на пирах и на выездах. И ещё он знал, что сегодня там будут все: воевода, бояре, игумен, княгиня с братом. Все, о ком он думал последние дни.
Гридница была огромная, длинная, с закопчёнными балками под потолком и с узкими окнами под самой кровлей. Вдоль стен висели щиты, рогатины, старые знамёна, потемневшие от дыма. Пахло жареным мясом, которое не выветривалось отсюда никогда, потом, дёгтем и ладаном – игумен Феогност всегда приходил с кадильницей и, пока ждал, помахивал ею, будто ненароком.
Ждан сел за писарский стол у подножия возвышения. Разложил пергамент, перья, чернила. Бересту – слева, под рукой.
Судимир опустился на крайнюю скамью, совсем рядом, вытянув больную ногу. Он кивнул Ждану, и Ждан кивнул в ответ.
Потом все встали, потому что вошёл князь.
Мстивой Гордятич был невысок, но так широк в плечах и так прям, что казался выше всех в гриднице. Волосы у него были тёмные, с проседью, подстриженные в скобку, борода – короткая, жёсткая. Лицо – то самое, вырезанное из дерева, которое Ждан запомнил на берегу. Только теперь от носа к углам рта легли глубокие складки, а кожа под глазами потемнела. Он шёл быстро, твёрдо, не глядя по сторонам, и опустился в кресло так, будто садился на коня.
За ним вошли княгиня – бледная, в тёмном – и Збыслав. Потом воевода Твердята, который встал у правого плеча князя, положив руку на меч. Потом ещё бояре. Игумен Феогност, тучный, рыхлый, в чёрной рясе, с огромным крестом на брюхе, устроился на скамье напротив Судимира и кивнул ему, как старому знакомому.
И последним – Агапит. Лекарь встал у стены за креслом князя, в тени, сложив руки, и Ждан заметил, что у него на поясе висит маленький кожаный мешочек.
– Начинай, – сказал князь.
Голос у него был громкий, хрипловатый, привычный перекрывать шум битвы.
Первым вышел мужик из-под Звенигорья, жаловался на боярского тиуна, который забрал у него корову за недоимку, а недоимки не было. Князь выслушал, спросил двоих свидетелей, кивнул: корову вернуть, тиуна – высечь. Боярин, чей был тиун, сидел на скамье и молчал, только побагровел.
Ждан писал. Левая рука подбирала: у мужика – «спаси тебя бог, княже», у боярина – «запомню». Ничего особенного.
Второе дело – вдова просила за сына, проданного в холопы за отцовский долг. Князь подумал, спросил, сколько долга. Велел выкупить из казны, а вдове – служить полгода на княжьем дворе в поварне. Вдова заплакала, бросилась в ноги. Князь махнул рукой, и её увели.
Третье дело было большое. Монастырь Спаса на Бору тягался с общиной села Ольшаны за луг на речке Ольшанке. Луг был заливной, богатый, на нём ставили по сто копен сена. Монастырь говорил, что луг ему завещал боярин Тудор тридцать лет назад, и показывал грамоту. Общинники говорили, что луг испокон веку их, что боярин Тудор никакого луга не имел, а грамота – ложная.
Игумен Феогност сам встал говорить. Говорил он сладко, нараспев, как проповедь. О благочестии покойного боярина, о молитвах иноков, о сиротах, которых монастырь кормит этим сеном. Потом вышли общинники – трое старших, бородатые, с корявыми руками, в лаптях. Говорили неумело, перебивая друг друга. Старший, дед Лаврин, всё время повторял: «Наш луг, княже, наш, ещё деды косили».
Ждан писал, и рука его бегала по пергаменту, едва поспевая. Левая тоже работала. У игумена несказанное было скользкое и жирное, как он сам: «С этим лугом – сорок гривен в год», «пусть только попробует отказать». У деда Лаврина – отчаянное: «Если отберут, зимой скотину резать придётся, а детей кормить нечем».
– Грамоту, – сказал князь.
Феогност подал ему свиток. Князь развернул его, поднёс к глазам.
И Ждан, сидевший внизу, под самым возвышением, увидел то, чего, наверное, не увидел больше никто.

