Читать книгу Книга несказанного (Егор Ралович) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Книга несказанного
Книга несказанного
Оценить:

5

Полная версия:

Книга несказанного

Он не стал их стирать. Пусть река заберёт сама.

Он поднялся, отряхнул песок с колен и пошёл вверх, к Гончарному концу. Горло болело. Голос был совсем сиплый. Но ему было легко – так легко, как не бывало уже очень давно.

На взвозе, у первых домов Гончарного конца, его догнали торопливые шаги.

– Писарь! Эй, писарь, погоди!

Ждан обернулся. По тропе от реки, запыхавшись, поднимался парень лет шестнадцати – тощий, длинношеий, с оттопыренными ушами и с пятнами от травяного сока на пальцах. Ждан узнал его не сразу. Потом вспомнил: ученик Агапита, мальчишка, который растирал лекарю травы в ступке и бегал по детинцу с поручениями. Звали его, кажется, Фомой.

– Ты ведь писарь? Из судной избы? – Фома остановился, хватая ртом воздух. Глаза у него бегали. – Который про чернила князю сказал?

– Я.

– Мне бы… – мальчишка оглянулся через плечо, на стену детинца, на мостки портомойни. Там никого не было. – Мне бы записать одно. Грамоту. Чтоб было записано, понимаешь? Чтоб если что – было.

– Если что? – спросил Ждан.

Фома облизнул губы. Он был бледен, и на лбу у него, несмотря на вечернюю прохладу, выступил пот.

– Я не могу тут. Не сейчас. Мне надо… Я видел кое-что. У хозяина. Я не знаю, что это. Может, и ничего. Но мать говорит: если боишься – запиши у писаря и отдай на хранение в церковь, тогда тебя не тронут, потому что будет известно. Ты запишешь?

– Запишу, – сказал Ждан медленно. – Приходи завтра в избу.

– Нет! – Фома дёрнулся. – Не в избу. Там судья. Там все. Я к тебе домой приду. Ты где живёшь?

– Последний дом на Гончарной, у пустыря.

– У ведьминого дома? – Фома округлил глаза, потом спохватился. – Прости. Я приду. Завтра к ночи приду. Ты только никому не говори, ладно?

– Не скажу.

Мальчишка кивнул, ещё раз оглянулся и бегом бросился вверх по взвозу, к детинцу. Ждан смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за воротами.

«Я видел кое-что. У хозяина».

Он подумал о склянках тёмного стекла на полках у лекаря, о мешочке на поясе, о сладковатом гнилом запахе, которого он не узнал. Потом подумал, что надо было пойти с мальчишкой, или задержать его, или расспросить прямо тут. Но мальчишка уже убежал, и догонять его через весь детинец, на глазах у сторожи, было бы глупо.

Завтра, сказал он себе. Завтра к ночи.

Дома он первым делом поставил на стол чистую бересту, перо и чернильницу – чтобы всё было готово. Потом сел и долго смотрел на дверь, хотя знал, что до завтрашней ночи никто не придёт.

Потом, чтобы занять руки, он взялся за азбуку. Он сидел при лучине и писал её: все буквы, по порядку, крупно, на большом листе бересты. Под каждой – слово, которое с неё начинается. «Аз – азбука. Буки – берег. Веди – вода». Он писал, и думал, какое слово поставить под «Н», и не мог решить. Потом написал: «Наш – Неждана».

Посмотрел. Покраснел. Соскоблил ножом «Неждана» и написал «нива».

Посмотрел снова.

Соскоблил «ниву» и написал обратно.

Глава 7. Утопленник

Фома не пришёл.

Ждан ждал его весь вечер понедельника. Он вернулся из избы засветло, растопил печь, сварил себе пшённой каши, съел половину, остальное поставил на загнетку – вдруг мальчишка будет голодный. Разложил на столе бересту, перо, чернила. Зажёг лучину, потом вторую. Сел у окна.

За окном темнело. Сежа из серебряной стала свинцовой, потом чёрной. На Заречье зажглись огоньки, сначала редкие, потом много, потом снова редкие – люди ложились спать. Ударили сторожа на детинце. Раз, другой. Полночь.

Фома не пришёл.

Ждан говорил себе, что мальчишка испугался. Что передумал. Что хозяин не отпустил – мало ли поручений у лекарского ученика ночью. Что придёт завтра. Он говорил себе это и не верил ни единому слову, потому что помнил, как Фома оглядывался на стену детинца и как у него на лбу блестел пот.

Под утро он задремал прямо у окна, сидя, привалившись головой к косяку. Ему снилась мать. Она сидела за столом в старом доме и писала, а он смотрел ей через плечо и не мог прочитать ни слова, потому что буквы были незнакомые, чужие. «Учись», – сказала мать, не оборачиваясь. – «Учись читать то, что не написано». Потом она встала и пошла к двери, и Ждан увидел, что с подола её белой рубахи течёт вода.

Он проснулся от стука.

Стучали не в дверь, а в окно, громко, кулаком, так что дрожала слюда. Ждан вскочил, ударился коленом о лавку. За окном было серое предрассветное небо и веснушчатое лицо Ратши.

– Открывай! – Ратша был без шапки, волосы растрёпаны. – Открывай, писарь, судья тебя кличет. Срочно.

– Что случилось?

– Утопленник у перевоза. Мальчишка. Лекарев ученик.

Ждан стоял посреди избы и не мог пошевелиться. Колено болело. Каша на загнетке остыла и покрылась коркой.

– Ждан! – Ратша забарабанил снова. – Ты чего?

– Иду, – сказал Ждан.

Они спускались к перевозу почти бегом. Ратша шёл впереди, размахивая руками, и говорил, не оборачиваясь, как говорят люди, которым страшно молчать.

– Я в стороже стоял у Водяных ворот. Под утро прибегает перевозчик, орёт: утоп, утоп! Я с ним к реке. А там он. Я его сразу узнал, по ушам. Он ко мне в гридницу бегал, Агапит его посылал, мази от потёртостей носил. Весёлый был. Всё про травы рассказывал. Говорил, что подорожник – это не трава, а лекарь для бедных. – Ратша споткнулся о корень, выругался. – Шестнадцать лет. Ждан, ему шестнадцать было.

– Знаю.

– Откуда?

Ждан не ответил. Ратша обернулся и посмотрел на него – пристально, с подозрением.

– Ты его знал?

– Он ко мне приходил. Вчера. То есть позавчера. Хотел, чтобы я ему что-то записал.

Ратша остановился так резко, что Ждан чуть не налетел на него.

– Что записал?

– Не знаю. Не успел. Он сказал, что придёт ночью. Не пришёл.

Ратша долго смотрел на него. Лицо его, обычно весёлое, стало твёрдым, взрослым. Ждан никогда не видел его таким.

– Это то же? – тихо спросил Ратша. – То, про что ты в корчме говорил? Про Купалу?

– Не знаю, – сказал Ждан. – Думаю, да.

Ратша выругался – длинно, грязно, как ругаются гридни на учениях. Потом пошёл дальше, быстрее прежнего, и больше не говорил ни слова до самого берега. Только у первых лодок он обернулся и сказал через плечо:

– Если узнаешь, кто, – скажи мне. Мне. Слышишь? Не судье, не воеводе. Мне.

– Скажу, – пообещал Ждан.

Его нашли перевозчики, рано утром, когда собирались гнать паром на Заречье. Тело прибило к сваям перевоза, лицом вниз, в зелёную тину. Когда Ждан с Ратшей спустились к реке, вокруг уже стояла толпа – перевозчики, рыбаки, бабы с вёдрами, ребятишки, которых никто не мог отогнать. Тело лежало на берегу, на мокрой траве, накрытое чьей-то рогожей, из-под которой торчали босые ноги, белые, сморщенные от воды.

Судимир сидел на бревне чуть поодаль, опираясь на палку, и ждал. Рядом стояли двое гридней и сотский с Торга. Увидев Ждана, старик кивнул.

– Садись, пиши. Дознание. Утопленник, Фома, Демьянов сын, холоп… нет, не холоп. Вольный. Ученик лекаря Агапита. Найден у перевоза на рассвете.

Ждан сел на перевёрнутую лодку, положил на колени доску. Пальцы не слушались. Он обмакнул перо и уронил каплю чернил на пергамент. Пришлось присыпать песком.

– Кто нашёл? – спросил Судимир.

Вышел перевозчик, седой, кряжистый, мял в руках шапку. Рассказал, как нашли, где, во сколько. Говорил коротко, по делу. Левая рука Ждана не шевелилась – у перевозчика не было несказанного, только жалость и усталость.

– Сотский, смотрел тело?

Сотский, толстый, с одышкой, подошёл к рогоже, откинул край. Ждан не хотел смотреть, но посмотрел. Фома лежал на спине, лицо синее, распухшее, глаза закрыты. Мокрые волосы облепили лоб. Уши торчали так же, как вчера.

– Синяков нет, – доложил сотский, наклонившись. – На голове, вот тут, ссадина. Об сваю, верно, ударился. Руки целы. Пахнет от него… – Он наклонился ниже и потянул носом. – Медовухой пахнет.

– Пил, значит, – сказал Судимир.

– Выходит, пил, судья. Пьяный пошёл к реке, оступился, упал, головой об сваю – и всё.

– Он не пил, – сказал Ждан.

Это вырвалось само. Опять. Он прикусил губу.

Судимир посмотрел на него.

– Откуда знаешь?

– Я… видел его. Вчера. Позавчера. Он не похож был на пьющего.

– Шестнадцать лет, – сказал сотский, – они все в шестнадцать лет не похожи, а потом вона как.

– Пиши, – сказал Судимир Ждану. Голос его был ровный, без упрёка. – Пиши, что сотский сказал. Свидетель – лекарь Агапит. Где он?

Агапит стоял у самой воды, в стороне от толпы. Ждан его раньше не заметил. Лекарь был в тёмном, без шапки, и чёрные волосы его блестели от тумана. Он подошёл медленно, неохотно.

– Твой ученик? – спросил Судимир.

– Мой.

– Когда видел в последний раз?

– Вчера вечером. – Агапит говорил отрывисто, глядя не на судью, а на рогожу. – Я послал его на Торг за воском. Он не вернулся. Я думал – загулял. Мальчишки.

– Пил он?

Агапит помолчал.

– Бывало, – сказал он. – Я его ругал.

Холод. Левая рука дёрнулась. Ждан не смотрел на неё – он смотрел на лекаря, и в груди у него всё сжималось.

На бересте появилось: «Дурак. Сам полез. Я же предупреждал – не трогай. Зачем полез?»

Ждан стиснул перо так, что оно хрустнуло. Он поспешно взял другое.

– Враги у него были? – продолжал Судимир.

– Какие враги у мальчишки? – Агапит пожал плечами. – Никаких.

Левая рука: «Были. Теперь – нет. Теперь – я один знаю».

– Добро, – сказал Судимир. – Иди. Ещё кто?

Из толпы вытолкнули женщину. Её держали под руки две соседки – она бы не устояла сама. Это была маленькая, высохшая баба в сером платке, с красными руками прачки и с лицом, которое, казалось, разом постарело на двадцать лет. Она не плакала. Она смотрела на рогожу сухими, страшными глазами.

– Мать, – сказал кто-то в толпе. – Демьяниха. Прачка с Заречья.

– Говори, мать, – сказал Судимир мягче.

Женщина молчала. Соседки что-то шептали ей на ухо. Наконец она разлепила губы.

– Сын мой, – сказала она. Голос был деревянный, пустой. – Фома. Один он у меня. Мужа нет. Он у лекаря служил. Хорошо служил. Лекарь хвалил.

– Пил он?

Демьяниха перевела взгляд на судью. Долго смотрела.

– Не знаю, – сказала она. – Может, и пил. Молодой.

Холод. Сильный, резкий, как удар. Левая рука Ждана рванулась по бересте – глубоко, с нажимом, прорезая бересту местами насквозь:

«Не пил он! Никогда! Он мне позавчера сказал – мама, мне страшно. Хозяин меня на Бор посылает, к чернецу Пимену, носить склянки. Я, говорит, одну открыл, понюхал – там смерть. Я, говорит, пойду к писарю и запишу, чтоб было известно. Я ему говорю – не ходи, сынок, не лезь, бедным лезть нельзя. А он пошёл. Не к писарю – на реку пошёл. Убили его. Убили. А я молчу, потому что у меня ещё дочка, Груня, маленькая. Скажу – и её убьют. Молчу. Господи, прости меня, молчу».

Ждан смотрел на бересту, и буквы плыли у него перед глазами. Он моргнул раз, другой. Слёзы мешали. Он отвернулся, будто от ветра, и вытер глаза рукавом.

– Всё, мать? – спросил Судимир.

– Всё, – сказала Демьяниха.

Соседки увели её.

Судимир помолчал. Потом сказал, глядя в сторону реки:

– Пиши, Ждан. «Фома, Демьянов сын, утонул по нечаянности, будучи во хмелю. Вины ничьей нет. Тело отдать матери. Вира не взыскивается».

Ждан записал. Правая рука выводила слова ровно, как всегда. Он смотрел на эти слова – «по нечаянности», «во хмелю», «вины ничьей нет» – и ему казалось, что он пишет их кровью. Или нет. Не кровью. Речной водой. Такой же мутной, как та, что выносит тела к сваям перевоза.

Он записал это. Двенадцать лет назад другой писарь записал: «Ведана, ведунья, повинна в лживом письме». И тоже, наверное, писал ровно.

Судимир встал, опираясь на палку.

– Расходитесь, – сказал он толпе. – Нечего глазеть. Ратша, пусть тело отнесут матери. Ждан, пергамент в избу.

Толпа нехотя расходилась. Ждан сидел на лодке, сжимая в руках доску, и смотрел, как перевозчики поднимают рогожу. Тело было лёгкое, мальчишеское. Одна рука свесилась, и Ждан увидел на пальцах зелёные пятна от травяного сока.

Судимир подошёл к нему и остановился рядом.

– Ты его знал? – спросил он тихо.

– Немного.

– Жалко мальчишку. – Старик вздохнул. – Река берёт каждый год. По весне особенно. Сежа – река злая, тут много кто тонул.

Ждан поднял на него глаза.

– Много кто, – повторил он.

Судимир смотрел на него сверху вниз. Лицо у старика было спокойное, усталое, морщинистое. И в нём не было ничего – ни вины, ни угрозы, ни жалости. Ничего. Как у иконы, с которой стёрлась краска.

– Иди в избу, Ждан, – сказал он. – Иди. Работа ждёт.

Ждан пошёл в избу. Он работал до полудня – переписывал набело дознание, и каждый раз, доходя до слов «во хмелю», останавливался и смотрел на них, будто ждал, что они сами исчезнут с пергамента. Они не исчезали. В полдень он сказал служке, что живот прихватило, и ушёл. Никто его не держал.

Он перешёл на Заречье на пароме. Паромщик, тот же седой перевозчик, что нашёл тело, посмотрел на него, но ничего не сказал. Только, когда паром ткнулся в берег, буркнул:

– Демьянихин двор – третий от кузни. С синими ставнями.

– Спасибо, – сказал Ждан.

– Не за что. – Перевозчик сплюнул в воду. – Мальчишка не пил. Я его знал. Он моему внуку ногу лечил, травками. Даром.

Заречье было бедное, низкое, болотистое. Дома здесь стояли на сваях, потому что по весне Сежа разливалась и подходила к самым порогам. Улицы были не улицы, а тропы, вымощенные горбылём, который чавкал под ногами. Пахло дублёной кожей – кожемяцкие чаны стояли прямо во дворах, – тухлой рыбой и сыростью. Ребятишки, грязные, босые, бегали между домами с собаками. Где-то стучал молот.

Двор Демьянихи был маленький, огороженный плетнём. На верёвках сушилось чужое бельё – боярское, тонкое, с вышивкой. Ставни на окнах и правда были синие, облупившиеся. Дверь была открыта, и из неё доносилось тихое, монотонное причитание.

Ждан постоял у плетня. Потом вошёл.

В избе было темно и тесно. На лавке у окна лежал Фома, обмытый, в чистой рубахе, со сложенными на груди руками. В изголовье горела свеча. Рядом сидела Демьяниха и причитала – тихо, без слёз, раскачиваясь из стороны в сторону. На печи, свесив ноги, сидела девочка лет шести, с таким же оттопыренным ухом, как у брата, и смотрела на мать огромными испуганными глазами.

Демьяниха подняла голову и увидела Ждана.

– Ты кто? – спросила она.

– Писарь. Из судной избы. Я утром писал.

Она смотрела на него долго, не понимая. Потом лицо её исказилось.

– Писарь, – сказала она. – Это ты, значит. Это к тебе он шёл.

Ждан почувствовал, как у него подгибаются колени.

– Он сказал тебе?

– Сказал. Сказал, что есть в судной избе писарь, хрипун, который князю правду сказал про чернила. Что ты, может, не побоишься записать. – Она встала. Маленькая, сухая, она подошла к Ждану вплотную и смотрела снизу вверх. – Записал бы ты, и что? Что бы было? Он бы живой был?

– Не знаю, – сказал Ждан. – Может быть.

– Может быть. – Она горько усмехнулась. – Может быть. А ты знаешь, что он мне сказал? Что ты один такой. Что все в избе – сволочи, а ты один такой. Дурак он был. Добрый дурак.

Она отвернулась. Плечи её затряслись. Ждан стоял и не знал, что делать. Потом достал из кошеля всё, что там было, – три ногаты и горсть резан, – и положил на стол.

– Не надо, – сказала Демьяниха, не оборачиваясь.

– Для Груни, – сказал Ждан.

Она обернулась. Посмотрела на деньги, на него, на девочку на печи.

– Откуда ты знаешь, как её звать?

Ждан не ответил.

Демьяниха смотрела на него долго, и в глазах её что-то менялось – медленно, как лёд на реке трогается по весне. Потом она подошла к сундуку в углу, открыла крышку, порылась и достала что-то маленькое, свёрнутое.

– Он это оставил, – сказала она. – Позавчера. Сказал – мама, спрячь, если со мной что, отдай писарю. Я не хотела отдавать. Думала, сожгу. Боялась. А ты пришёл сам.

Она протянула ему. Это был клочок пергамента, обрезок, какие остаются у переписчиков. На нём было написано неровным, торопливым, мальчишеским почерком:

«Склянки у хозяина: тёмная с белым воском – для князя, три капли в утро. Тёмная с красным воском – на Бор, чернецу Пимену, к Иванову дню. Красную я понюхал – там болиголов и ещё что-то, сладкое, не знаю. Хозяин сказал: красная – для всего двора, на Купальские меды. Збыслав-поморец платит. Игумену, говорит, ни слова, игумен боится. Записал я, Фома, своей рукой, на случай».

Ждан читал, и у него холодели пальцы.

Для всего двора. На Купальские меды.

Не только князь. Весь двор. Все, кто будет на пиру в Купальскую ночь. Бояре, дружина, гости.

– Ты знаешь, что тут? – спросил он хрипло.

– Я грамоте не знаю, – сказала Демьяниха. – И знать не хочу. Забери. Забери и уходи. И больше не приходи. У меня Груня.

Ждан спрятал обрезок за пазуху, к другим берестам. Поклонился – низко, до земли, как кланялся ему Онфим.

– Прости меня, мать, – сказал он.

Демьяниха не ответила. Она вернулась к лавке, к сыну, села и снова начала раскачиваться, тихо причитая.

Ждан вышел. На пороге он обернулся. Девочка на печи смотрела на него, не мигая.

– Дядя, – сказала она вдруг тонким голосом. – А Фомка теперь где?

Ждан не знал, что ответить. Он помолчал и сказал:

– Там, где не страшно.

Девочка подумала и кивнула, будто его ответ её устроил.

Он шёл обратно к перевозу по чавкающему горбылю, мимо кожемяцких чанов, мимо собак и ребятишек, и думал только об одном. «Ты один такой». Фома шёл к нему. Шёл, потому что поверил. А Ждан сказал: «Завтра к ночи». Сказал: «Приходи завтра». Мог сказать: «Пойдём сейчас». Мог взять мальчишку за руку и отвести к себе, на Гончарный, и записать всё в тот же вечер. И мальчишка был бы жив. Может быть.

Может быть.

Он остановился у края воды. Паром был на том берегу. Сежа текла мимо, быстрая, мутная, полная весенней травы и щепок. Где-то под ней, у поворота, был омут. Где-то под ней двенадцать лет назад лёг на дно камень с верёвкой.

«Река берёт каждый год. Тут много кто тонул».

Ждан стоял на берегу и смотрел на воду, и ему казалось, что он слышит её. Не шум течения, не плеск у свай. Что-то другое. Будто река тоже держала в себе несказанное – целую реку несказанного, всё то, что не успели сказать те, кого она взяла.

Паром приближался. Перевозчик тянул канат, мерно, тяжело.

Ждан достал обрезок Фомы и перечитал ещё раз. «Записал я, Фома, своей рукой, на случай».

На случай.

Он спрятал обрезок и подумал, что теперь знает, что делать дальше. Не знает как. Но знает что. Нужно забрать склянки. Нужно увидеть их своими глазами, нужно иметь их в руках. Тогда будет не несказанное, не береста, которой никто не поверит, а вещь. Отрава. Доказательство.

А для этого нужно попасть к Агапиту. Ночью.

Паром ткнулся в берег. Перевозчик посмотрел на Ждана и молча отвязал канат.

– Видел её? – спросил он, когда они отчалили.

– Видел.

– Плохо ей.

– Плохо.

Перевозчик помолчал, перебирая канат.

– Если тебе что надо будет, писарь, – сказал он вдруг, не глядя, – ну, переправить кого ночью, или спрятать, – скажи. Мокею не говори, Мокей продаст. Мне скажи. Меня Ерёмой звать.

Ждан посмотрел на него.

– Почему?

– А потому, – сказал Ерёма и сплюнул в реку. – Потому что мальчишка не пил.

Больше они не говорили до самого берега.

Глава 8. Ночная грамота

– Склянки, – повторил Ратша. – Ты хочешь украсть у лекаря склянки.

Они сидели у Ждана в избе, за столом, на котором лежал обрезок Фомы. Было уже за полночь. Ратша пришёл после сторожи, усталый, злой, и Ждан, как обещал, рассказал ему всё – всё, кроме дара. Про Фому, про записку, про красную печать на воске и Купальские меды. Про то, что Фома сам видел, сам понюхал, сам записал.

Ратша прочитал обрезок трижды, шевеля губами. Грамоту он знал плохо, по складам, и Ждан ждал терпеливо. Когда Ратша дочитал, он положил обрезок на стол и долго смотрел на него.

– Для всего двора, – сказал он. – Там же наши будут. Вся гридница. На Купалу всем медов наливают, и сторожевым тоже, после смены. Там и я буду.

– И ты.

– Сволочи. – Ратша сжал кулаки. – Ждан, это надо к князю. Прямо сейчас. Я тебя проведу, я знаю, кто сегодня на крыльце.

– И что я ему покажу? Обрезок, написанный мальчишкой, который утонул пьяный? Агапит скажет, что мальчишка был дурак и врун. Что он его выгнать хотел. Что записку писал из мести. Судимир уже записал – вины ничьей нет. А князь… – Ждан замолчал.

Про князя он не сказал Ратше. Про то, что князь не видит. Это была не его тайна.

– Что – князь? – спросил Ратша.

– Князь лекарю верит. Пять лет верит. Нужны сами склянки. Если в руках будет отрава – тогда другое дело. Отраву можно дать собаке. Можно показать знахарке. Это не слова, это вещь.

Ратша почесал затылок.

– Агапит из своего угла почти не выходит, – сказал он. – Днём у князя, у поварни, у себя. Ночью спит. Ключ на шее носит. К нему не влезешь.

– Знаю. Нужно, чтоб его не было.

– И как ты это сделаешь?

Ждан помолчал.

– Есть один человек в тереме, – сказал он наконец. – Я её спрошу.

Ратша поднял брови.

– Её?

– Её.

– Это кто ж такая?

– Неважно.

Ратша смотрел на него, и по лицу его медленно расползалась ухмылка – первая за весь этот тяжёлый день.

– Ах ты, тихоня, – сказал он. – Ах ты, хрипун. Я-то думал, ты только перо и любишь. Из терема, значит. Из девичьих?

– Ратша.

– Ладно, ладно. Молчу. – Ратша поднял руки. – Только скажи потом, как звать. На свадьбе-то мне гулять.

Ждан запустил в него обрезком бересты. Ратша увернулся и засмеялся. Смех вышел невесёлый, но всё-таки смех, и Ждан был ему за это благодарен.

В среду вечером он пришёл на портомойню, как условились. Солнце уже село, но было ещё светло – стояли самые долгие дни, и сумерки тянулись до полуночи. Над Сежей висела розовая дымка, у перевоза кричали чайки. Мостки были пустые. Ждан прошёл до самого конца, сел на песчаную косу и стал ждать.

Она пришла, когда на колокольне Николы ударили к повечерию. Быстро, почти бегом, оглядываясь. Села рядом, переводя дух. Щёки у неё горели.

Ждан достал бересту и уголь. Но Неждана покачала головой. Она вытащила из-за пазухи свёрнутую трубкой бересту – ту самую, с азбукой, которую он передал ей через ключницу, будто бы роспись для княгини, – и развернула. На обороте, кривыми, крупными, неровными буквами, с ошибкой в каждой второй, было нацарапано:

«ЖДАН. Я ВЫУЧИЛА ДВАДЦАТЬ БУКВ. ОСТАЛЬНЫЕ ПОТОМ».

Ждан смотрел на это и не мог ничего сказать. Буквы прыгали, «Ж» была похожа на жука с оторванной ногой, а в «двадцать» не хватало «д». Но это было написано. Её рукой. Её словами. Сказанное, а не несказанное.

Он поднял глаза. Неждана смотрела на него с вызовом и с ожиданием, закусив губу.

– Это лучшая грамота, какую я видел, – сказал он хрипло.

Она толкнула его плечом – сердито и довольно сразу. И ямочка на щеке появилась.

Говорить, конечно, пришлось по-старому. Писать сама она могла только медленно, по букве в три вздоха, и слов ей не хватало. Так что Ждан вёл запись своих слов, а левая рука отвечала за неё. Он рассказал про Фому. Неждана слушала, и лицо её темнело.

«Я знала его, – написала левая рука. – Он мне мазь давал, когда я руку обварила. Даром. Я не знала, что это он утонул. В тереме сказали – какой-то пьяный».

– Он не пил.

«Знаю. Он от медовухи нос воротил. Говорил, у него от неё сыпь».

Ждан рассказал про склянки и про то, что нужно, чтобы лекаря не было у себя. Неждана думала недолго.

«Святша болеет. Маленький. Третий день жар. Княгиня Агапита к нему не пускает – говорит, у нас в Поморье своих знахарок звали. А знахарку не найдут, Збыслав не даёт. Если я скажу княгине, что жар сильнее, – она испугается. Она его позовёт. Ночью. Он у Святши будет сидеть до утра, она его не отпустит. Она его не отпустит, если я ей скажу, что без лекаря нельзя».

– Ты сможешь?

«Я немая. Я не скажу. Я покажу. Я умею показывать».

– А если он к ребёнку что-нибудь…

Неждана посмотрела на него. Взгляд у неё стал жёсткий.

«Я буду рядом. Всю ночь. Я ему ничего не дам сделать. Княгиня тоже. Она за Святшу горло перегрызёт – и ему, и брату, и кому угодно. Это она только за себя боится, а за сына – нет».

Ждан долго молчал. Ему не нравилось это. Совсем не нравилось. Ребёнок, больной, рядом с человеком, который травит его отца.

– Когда?

«Завтра. Завтра ночью. Как на детинце ударят полночь – он уже будет у нас. Ключ он носит на шее, но окно у него на двор, со ставнями, а ставни изнутри на крюк. Я видела, крюк слабый. Его ножом снизу поддеть можно».

bannerbanner