Читать книгу Книга несказанного (Егор Ралович) онлайн бесплатно на Bookz (6-ая страница книги)
Книга несказанного
Книга несказанного
Оценить:

5

Полная версия:

Книга несказанного

Ждан смотрел на неё с изумлением.

– Откуда ты знаешь?

Неждана улыбнулась – быстро, хитро.

«Я немая. Меня никто не замечает. Я везде хожу».

Следующая ночь была тёмная, безлунная, тёплая. Пахло цветущей черёмухой, которой было полно в детинце, и дымом от поварни, где до поздна варили что-то на завтрашний обед. Ратша стоял в стороже у ворот поварни – он поменялся с другим гриднем, отдав за это свою очередь на Купальскую ночь. Ждан об этом узнал только потом.

Ждан перелез через тын за конюшнями, там, где брёвна были пониже и где, Ратша говорил, сторожевые не ходят, потому что там всегда воняет навозом. Навозом там и правда воняло. Он пробирался вдоль стены конюшни, слышал, как за стеной фыркают и переступают кони, и сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь детинец.

Ударили полночь.

Он стоял за углом поварни и смотрел на окно Агапита. Окно было тёмное. Потом в окне терема, высоко наверху, там, где были детские покои, мелькнул огонь. Мелькнул и погас. Знак. Неждана сказала, что поставит свечу на окно и уберёт, когда лекарь придёт.

Ждан выждал, пока сосчитает до ста. Потом скользнул к окну.

Ставни были прикрыты. Он просунул в щель нож, тонкий, писарский, которым чинил перья. Пошарил снизу. Крюк нашёлся сразу – и правда слабый, ржавый, едва держался в петле. Ждан поддел его, приподнял. Крюк выскочил с тихим лязгом. Ждан замер, прислушиваясь. Тихо. Только где-то в конюшне ржал конь.

Он открыл ставню и полез внутрь.

В покое было совершенно темно и пахло так, что у Ждана заслезились глаза. Травы, воск, полынь – и тот сладковатый гнилой запах, который он почувствовал в первый раз. Здесь, в темноте, он был сильнее. Ждан нащупал на поясе огниво и крошечную свечку, огарок, который захватил с собой. Высек искру. Руки тряслись, и искра погасла. Высек снова. Огарок затеплился.

Полки. Он видел их в прошлый раз. Склянки, горшки, кувшинчики. Он стал перебирать их, поднося огарок ближе. Склянки были разные – тёмные и светлые, большие и маленькие, на одних – надписи по-гречески, на других – ничего. Ни на одной не было ни белого, ни красного воска.

Он обшарил полки до конца. Ничего.

Стол. На столе – книга с рисунками корней, ступка, пестик, мешочек с какими-то семенами. Ничего.

Сундук. Под лавкой стоял сундучок, небольшой, кованый. Заперт. Ждан потрогал замок – добротный, не сбить. Он выругался про себя.

Потом посмотрел на лавку. Обычная, деревянная, с тюфяком. Он поднял тюфяк. Под ним были доски. Он постучал костяшками пальцев. Одна доска звучала иначе – глуше. Ждан подцепил её ножом. Доска поддалась.

Под ней, в тайнике, обёрнутые в тряпицу, лежали склянки. Шесть штук. Три – с белым воском на горлышке. Три – с красным.

Ждан взял по одной. Обернул в тряпицу, сунул за пазуху, к берестам. Пальцы дрожали так, что он едва не уронил красную. Потом заметил, что под склянками в тайнике лежит ещё что-то – сложенный вчетверо пергамент. Он развернул его. Это был счёт. Ровным греческим почерком – Ждан не мог прочитать ни слова, – но цифры были понятные, гостиградские: столбцы, суммы. И рядом, на полях, другой рукой, по-гостиградски, мелко: «Получено от З. – сорок гривен. Остальное – после Ивана».

После Ивана. Иван Купала.

Ждан сунул и пергамент за пазуху. Положил доску на место. Опустил тюфяк.

И тут за дверью послышались шаги.

Он задул огарок. В темноте сердце его билось где-то в ушах. Шаги остановились у двери. Звякнул ключ. Дверь начала открываться.

Ждан метнулся за полог в углу – там висел тяжёлый занавес, отгораживавший уголок с рукомойником. Он вжался в стену. Ткань пахла полынью и пылью.

Кто-то вошёл. Не Агапит – Ждан понял это сразу. Шаги были другие, тяжелее, неуверенные, как у человека, который не знает, где что стоит. Вошедший закрыл за собой дверь, постоял. Потом зашуршало, щёлкнуло огниво, и сквозь щель в пологе Ждан увидел свет.

Он осторожно наклонился к щели.

Человек стоял к нему спиной. Широкий, в тёмном плаще, с капюшоном на голове. Он держал маленький фонарь со слюдяными стенками и оглядывал полки. Потом подошёл к столу, порылся в книге, полистал. Потом к сундучку. Достал из-за пазухи ключ. Ключ! У него был ключ от сундучка. Человек открыл, порылся внутри, достал какой-то свёрток и сунул за пазуху. Закрыл сундучок.

Потом он повернулся, и свет фонаря упал ему на лицо.

Ждан не узнал его. Человек был немолодой, бородатый, с грубым лицом, с перебитым носом. Такие лица Ждан видел тысячами – на Торгу, в избе, на перевозе. Но на руке у него, на той, что держала фонарь, был перстень – тяжёлый, серебряный, с печаткой. А на печатке, когда человек поднял фонарь, Ждан увидел знак: волчью голову.

Как на фибуле воеводы Твердяты.

Человек стоял посреди комнаты и принюхивался. Потом посмотрел на окно. На ставню, которая была закрыта, но без крюка. Крюк висел на петле.

Человек медленно поднял фонарь выше.

Ждан не дышал. Человек сделал шаг к окну. Ещё шаг. Потом остановился, посмотрел на полог – прямо на него, так что Ждан видел его глаза, мутные, светлые, – и долго смотрел.

Где-то во дворе ударили в доску. Сторожа.

Человек вздрогнул. Опустил фонарь. Быстро пошёл к двери, вышел, и ключ снова звякнул в замке.

Ждан стоял за пологом и не мог пошевелиться. Ноги не держали. Он сосчитал до двухсот. Потом ещё до ста. Потом вылез, на ощупь пробрался к окну, открыл ставню и полез наружу.

Подоконник был узкий, высокий. Ждан перекинул ногу, вторую. Рубаха зацепилась за что-то – за гвоздь, за щепку в раме. Ждан дёрнулся. Ткань затрещала. Что-то посыпалось из-за пазухи – мягко, шелестя, на землю под окном.

Бересты.

Он спрыгнул, присел, шаря руками в темноте. Бересты лежали в траве под окном – он нащупал одну, другую, третью. Склянки были целы, он чувствовал их тяжесть под рубахой. Пергамент со счётом – тоже. Он собрал всё, что нашёл, судорожно, торопливо, ощупывая траву вокруг.

Шаги. Со стороны ворот. Кто-то шёл с факелом.

Ждан вскочил и побежал. Вдоль поварни, за угол, мимо конюшен, к тыну. Перелез, ободрав ладони. Спрыгнул с другой стороны в заросли крапивы. Лежал, обжигаясь, слушая, как колотится сердце. Шаги с факелом прошли вдоль тына, остановились. Потом ушли.

Он полежал ещё. Потом поднялся и пошёл вниз, к Гончарному концу, обходя улицы, по задворкам, по оврагу, по руслу ручья.

Дома он запер дверь, задвинул засов, занавесил окно рогожей и только тогда зажёг лучину.

Выложил на стол всё, что принёс.

Две склянки в тряпице. Тёмные, тяжёлые. На одной – белый воск, на другой – красный. Пергамент со счётом и пометкой «Получено от З.». Бересты.

Он пересчитал бересты.

Пять – с Нежданой, с воскресенья. Две – со вчерашнего вечера. Одна – дознание Фомы, с несказанным Агапита и Демьянихи. Одна – князя, из гридницы. Одна – Агапита, с лестницы. Береста с росписью Гудимовых должников.

Ещё раз.

Одной не хватало.

Он перебрал всё снова, медленно, по одной. Развернул каждую. Перечитал. Пересчитал.

Той, первой, с несказанным воеводы Твердяты, не было.

«Князь до Купальской ночи не доживёт. А мне и печали нет».

Ждан сидел за столом, глядя на бересты, и лучина трещала, и по стенам ходили тени. Он снова ощупал рубаху – прореха под мышкой, широкая, в ладонь. Ощупал мешочек на шнурке – материн оберег был на месте.

Береста осталась там. В траве под окном лекаря. Или её подобрал тот, кто шёл с факелом. Или человек с волчьей печаткой, если вернулся.

Ждан закрыл лицо руками.

На бересте не было его имени. Не было ничего, что указывало бы на него. Левая рука писала чужим почерком – с наклоном влево, с длинными хвостами. Никто не узнает, кто это писал.

Никто, кроме человека, который знал его мать. Который видел её бересты. Который знал, что у неё был дар и что она писала левой рукой – тем же наклоном, теми же хвостами.

Ждан сидел так до самого рассвета, не в силах уснуть. На столе лежали две склянки, тёмные, тяжёлые, и в свете лучины красный воск на одной из них блестел, как свежая кровь.

Ратша пришёл, когда солнце уже встало над Заречьем. Он сменился со сторожи, лицо у него было серое от бессонной ночи, глаза красные. Он сел на лавку, не снимая сапог, и долго смотрел на склянки.

– Достал, – сказал он.

– Достал.

– Видел тебя кто?

Ждан рассказал про человека с фонарём. Про перстень с волчьей головой. Ратша слушал, и лицо его каменело.

– Волчья голова, – повторил он. – У воеводы на фибуле. И у его ближних, кто с ним с Перемильской войны. Их человек пять осталось. Перстни им сам воевода дарил, после той битвы, где брат его погиб. – Ратша помолчал. – С перебитым носом, говоришь? Бородатый? Это Жила. Воеводин стремянной. Он за воеводой всюду, как тень.

– Значит, воевода послал.

– Значит, послал. – Ратша потёр лицо ладонями. – Ждан, я ничего не понимаю. Воевода с лекарем заодно? Или воевода у лекаря что-то забирал? Ключ-то у Жилы был свой.

– Не знаю.

Ждан взял со стола хлебную корку и раскрошил её на две кучки. Потом взял склянку с красным воском. Отколупнул воск ножом, вытащил деревянную пробку. Из горлышка потянуло сладким, гнилым – тем самым запахом. Ратша отшатнулся.

Ждан капнул одну каплю на первую кучку крошек. Закупорил. Потом открыл белую, капнул на вторую.

В углу у печи стояла мышеловка – глиняный горшок с приманкой, накрытый дощечкой на лучинке. В ней со вчерашнего дня сидели две серые мыши. Ждан осторожно вытряхнул одну в пустую кадку и бросил ей крошки с красной каплей. Вторую – в другую кадку, с белой.

Они сидели и смотрели. Мыши обнюхали крошки и принялись есть.

Первая перестала есть почти сразу. Застыла. Потом задрожала, повалилась на бок, засучила лапками. Через несколько вздохов она лежала неподвижно.

Вторая доела свои крошки и стала умываться.

– Белая медленная, – сказал Ждан тихо. – Для князя. По три капли в утро, чтоб глаза гасли и чтоб никто не догадался. А красная – быстрая. Для всех.

Ратша смотрел в кадку на мёртвую мышь. Губы у него побелели.

– Для всех, – повторил он. – На Купалу. В меды.

Он встал, прошёлся по избе, ударил кулаком в стену так, что с полки свалилась ложка.

– Слушай, – сказал он, обернувшись. – Я забыл. Я тебе не сказал. Под утро, как я сменялся, сторожевой Мирошка, который у поварни ходит, хвастался – нашёл, говорит, под лекаревым окном бересту исписанную. Думал, грамота любовная, хотел посмеяться, а там про князя что-то. Испугался, понёс сотнику. А сотник сказал: нечего мне таким голову морочить, неси судье. Судье Судимиру. Он и понёс.

Ждан медленно опустился на лавку.

– Судимиру, – сказал он.

– Ну да. А что там было-то? Твоя?

Ждан смотрел в кадку, где лежала мёртвая мышь, маленькая, серая, с поджатыми лапками.

– Моя, – сказал он.

Глава 9. Пустое место

Судимир в избу не пришёл.

Это случалось редко. За десять лет Ждан мог по пальцам пересчитать дни, когда старика не было на судейском месте с самого утра. Он болел однажды горячкой, две седмицы, и тогда судил второй судья, Хотен, который путал имена и засыпал на долгих делах. Ещё раз уезжал на похороны брата в Звенигорье. И всё. В остальные дни Судимир сидел в избе с утра до сумерек, сложив пальцы домиком, и его полуприкрытые глаза видели всё.

Сегодня судил Хотен. Он пришёл заспанный, ворчливый, сел, зевнул и сказал Ждану:

– Судимир велел передать – ногу ломит, не придёт. А тебя велел к себе звать вечером. После вечерни. Сказал – непременно.

– Зачем?

– А я почём знаю? Велел – иди. – Хотен снова зевнул. – Кто там первый? Давай, давай, зови, не стой.

Ждан звал. Писал. Левая рука подбирала обычный мусор, правая выводила ровные строки. Он не думал ни о чём. Он заставил себя не думать. Каждый раз, когда мысль начинала сворачивать туда, к столу в доме с садом и к бересте, которая на нём, наверное, лежит, – он заставлял её свернуть обратно. Межа. Долг. Коза. Межа.

Утром, до избы, он спрятал склянки и счёт. Он долго думал, куда. Дома нельзя – если придут искать, найдут короб под лавкой, а там и всё остальное. Отдать Ратше – тот живёт в гриднице, в общей избе с десятком других гридней. Отдать Неждане – она в тереме, под боком у Збыслава.

В конце концов он вспомнил про иву.

На пустыре между его домом и обгорелым остовом материного дома росла старая ива – огромная, раскидистая, с дуплом у самой земли, куда мальчишкой Ждан прятал свои сокровища: рыболовные крючки, гладкие камешки, нож со сломанной рукоятью. Дупло было глубокое, сухое, прикрытое снаружи корнями и крапивой. Никто, кроме него, о нём не знал. Ждан сунул туда свёрток, заткнул вход пучком сухой травы, а сверху навалил прошлогодних листьев.

Потом постоял, глядя на обгорелый дом. Сквозь провалившуюся крышу было видно небо. Над остатками печи качался куст бузины.

Он пошёл в избу.

Вечерня кончилась. Ждан шёл по Торгу к дому Судимира, и ноги у него были ватные. Торг пустел, торговцы сворачивали лотки, грузили на телеги нераспроданное. Пахло луком, дёгтем, сеном. Мальчишки гоняли по площади собаку с привязанной к хвосту жестянкой, и жестянка гремела по камням. У колодца бабы набирали воду и смеялись чему-то. Жизнь шла как всегда. Никто не знал, что через двадцать дней в Купальские меды подольют отраву для всего двора.

Калитка в заборе была открыта. Ждан вошёл в сад. В саду было тихо, только в пруду плеснул карась. Дорожка вела к крыльцу, и на крыльце его уже ждал служка, тот же рябой парень.

– Иди, – сказал служка. – Судья в горнице.

Горница у Судимира была большая, светлая даже вечером – окна в ней были слюдяные, широкие, выходили на закат. Вдоль стен стояли полки с книгами – настоящими, в кожаных переплётах, с застёжками. Ждан никогда не видел столько книг в одном месте. Говорили, у Судимира их больше, чем в монастыре на Бору. На столе посреди горницы стояла доска для шахмат с расставленными фигурами – тёмные и светлые, резные, костяные. Партия была не окончена. У тёмных было на две фигуры больше.

Судимир сидел в кресле у окна, вытянув больную ногу на скамеечку. Перед ним на маленьком столике лежала береста.

Ждан узнал её с порога. Опалённый край. «…нязь».

– Входи, Ждан, – сказал Судимир. – Садись.

Ждан сел на лавку у стены. Судимир махнул служке, и тот вышел, прикрыв дверь.

Они молчали. Закат светил сквозь слюду, и в горнице всё было розовое – книги, стены, шахматы, лицо старика. Только береста на столике была белая.

– Знаешь, что это? – спросил наконец Судимир.

Ждан молчал.

– Её нашли сегодня ночью под окном лекаря Агапита, – продолжал Судимир спокойно. – Сторожевой принёс сотнику, сотник – мне. Сторожевой – дурак, он думал, это любовное письмо. Сотник – не дурак, он прочитал и испугался. И правильно испугался. За такую бересту в Гостиграде вешают. Сначала того, кто написал. Потом того, кто нашёл. Потом того, кто читал.

Он взял бересту двумя пальцами и поднёс к свету.

– «Князь до Купальской ночи не доживёт. А мне и печали нет», – прочитал он вслух. – Сильно. Почерк, правда, странный. С наклоном. С хвостами. Левая рука, верно. Знаешь, Ждан, я такой почерк видел. Давно. Двенадцать лет назад.

У Ждана похолодело внутри.

– Я не знаю, о чём ты, судья, – сказал он.

– Знаешь. – Судимир положил бересту на столик. – Ты знаешь, и я знаю. Давай не будем тратить время. У тебя его мало, а у меня ещё меньше – я старый.

Он повернулся в кресле и посмотрел на Ждана прямо. Глаза его, обычно полуприкрытые, были открыты широко. Они были светлые, серые, очень ясные. Ждан понял вдруг, что никогда не видел их так близко.

– Твоя мать, – сказал Судимир, – умела слышать несказанное. Она писала его левой рукой, вот этим самым почерком. Я знал её. Я знал её лучше, чем ты думаешь. Она мне рассказала. Давно, ещё до тебя. Я один при дворе знал. Когда её судили, я молчал, потому что, если бы я сказал правду, её бы сожгли вместо того, чтобы утопить. Ведьм у нас жгут. Лжеписцев топят. Я выбрал ей лёгкую смерть. Ты понимаешь?

Ждан молчал. Горло сжалось так, что он не мог бы сказать ни слова, даже если бы захотел.

– А потом я пришёл за тобой, – продолжал старик. – Потому что я знал, что у неё был сын. И что дар переходит. И что если ты останешься один на Гончарном, ты пропадёшь. Либо напишешь что-нибудь не тому человеку и тебя убьют, либо сопьёшься от того, что слышишь. Я взял тебя к себе. Я дал тебе перо и место. Я десять лет смотрел, как ты пишешь левой рукой на бересте, и никому не сказал. Ни одному человеку.

– Ты знал, – прошептал Ждан.

– Знал. С первого дня. – Судимир чуть улыбнулся. – Ты думаешь, я не вижу, как у тебя дрожит рука? Как ты бледнеешь, когда кто-то лжёт? Как ты прячешь бересты в рукав? Я старый, Ждан, но я не слепой. В отличие от некоторых.

Последние слова он сказал тихо, почти небрежно. Ждан вздрогнул.

– Значит, ты знаешь про князя.

– Знаю. Князь слепнет. Это знают трое: лекарь, князь и я. Теперь четверо. – Судимир кивнул на бересту. – А ещё я знаю, что кто-то хочет его смерти. Это я тоже давно знаю. Я сорок лет при дворе, Ждан. Кто-нибудь всегда хочет смерти князя. Вопрос в том, кто сможет.

– Воевода, – сказал Ждан.

– Воевода. – Судимир вздохнул. – Ты слышал его несказанное. Он не хочет убивать. Он хочет не мешать. Это разные вещи. Это то, что в нём живёт двенадцать лет, с тех пор как князь казнил его брата за трусость в бою. Брат не был трусом, его оклеветали. Твердята знает. Князь – нет. Твердята служит, потому что дал клятву. Но любить не обязан. Это я тоже знал.

– А лекарь?

Судимир молчал. Смотрел на Ждана.

– Лекарь травит князя, – сказал Ждан. Голос его был хриплый, ломкий. – Не лечит, травит. Медленно. Я слышал. И не только князя. На Купалу…

– На Купалу, – перебил Судимир, – будет пир. Да. И ты думаешь, что в меды подольют отраву. Ты прочитал записку мальчишки.

Ждан замер.

Он не говорил о записке. Никому, кроме Ратши.

– Откуда ты знаешь про записку? – спросил он.

Судимир не изменился в лице. Он помолчал и сказал спокойно:

– Демьяниха. Мать утопленника. Она приходила ко мне сегодня утром, плакала. Сказала, что отдала тебе записку сына, а теперь боится. Просила, чтоб я тебя остановил, чтоб ты её не впутывал. За дочку боится.

Ждан смотрел на него. Это было похоже на правду. Демьяниха боялась. Демьяниха могла прийти к судье. Это было похоже на правду. Очень похоже.

– Ждан, – сказал Судимир мягко, наклоняясь вперёд. – Послушай меня. Ты влез туда, куда тебе лезть нельзя. Ты хороший, честный мальчик, ты сын своей матери, и я тебя люблю, как сына, которого у меня не было. Но ты влез в болото по пояс. Ещё шаг – и с головой. Я этого не хочу. Отдай это мне.

– Что отдать?

– Всё. – Старик развёл руками. – Бересты. Все свои бересты, что ты двенадцать лет собираешь. Я знаю, что ты их хранишь. Твоя мать тоже хранила. Отдай их мне, я их спрячу так, что никто никогда не найдёт. Записку мальчишки. И склянки, что ты унёс у лекаря. Отдай, а я сам пойду к князю. Я знаю, к кому идти, кому говорить, как говорить. Меня послушают. Тебя – нет. Тебя повесят раньше, чем ты рот откроешь.

Ждан сидел неподвижно.

Склянки.

Он не говорил про склянки. Никому, кроме Ратши. Демьяниха не знала про склянки. Только Ратша знал. И тот, кто их хватился.

– У меня нет берест, – сказал Ждан медленно. – Я их сжигаю. Каждый вечер.

– Сжигаешь, – повторил Судимир.

– Сжигаю. Я не хочу их хранить. Это страшно.

– А склянки?

– Какие склянки? – Ждан посмотрел старику в глаза. – Я ничего не уносил у лекаря. Береста выпала. Я подходил к его окну вечером, хотел с ним поговорить про горло. Он не открыл. Я ушёл. Наверное, тогда и выпала.

Судимир смотрел на него долго. Очень долго. Закат догорал, и розовое в горнице становилось серым.

Потом Ждан сделал то, чего сам от себя не ждал.

– Судья, – сказал он. – Можно, я запишу, что ты мне велишь? Для памяти. Я ведь ещё и путаю, когда устаю. Ты много сказал, я боюсь забыть.

Он достал из кошеля бересту и писало. И уголёк. Положил бересту на колено.

Судимир смотрел на его руки. На бересту. На писало в левой руке. На лице его ничего не отразилось. Совсем ничего.

– Пиши, – сказал он.

Ждан обмакнул уголёк в слюну, чтобы лучше писал, и начал выводить правой рукой: «Судья Судимир велит…»

– Велю тебе, – сказал Судимир медленно, отчётливо, будто диктовал грамоту, – беречь себя. Велю не ходить ночью по детинцу. Велю не говорить ни с кем о том, что слышал. Велю принести мне всё, что у тебя есть, если вдруг найдётся, что ты не сжёг. Велю помнить, что я тебе не враг. Что я твою мать любил. Да, любил, Ждан. Я никому этого не говорил. Сорок лет. Я её любил, а она меня – нет. Она вышла за гончара, за Луку, за простого человека, у которого руки были в глине. А я остался судьёй. И когда её судили, я сидел рядом и молчал, потому что ничего не мог сделать. Ничего. Ты понимаешь?

Голос его дрогнул. Впервые за все десять лет Ждан слышал, как у Судимира дрожит голос.

Правая рука Ждана выводила слова одно за другим.

Левая лежала на бересте.

Неподвижно.

Ждан ждал. Холода не было. Пальцы были тёплые, обычные. Писало лежало в них мёртвым куском кости.

Судимир говорил. Про Ведану. Про то, как она смеялась. Про то, как он увидел её впервые на Торгу, тридцать лет назад, с корзиной яиц. Про то, как он ходил к ней за письмами, хотя писать умел и сам. Про то, как плакал, когда она умерла. Он говорил долго, тихо, с паузами, и в этих паузах, Ждан знал по опыту, всегда что-нибудь прячется. У любого человека. Когда человек рассказывает о любви, о смерти, о вине, – он всегда что-нибудь глотает. Всегда.

Левая рука лежала неподвижно.

Ничего.

Ждан двенадцать лет записывал несказанное. Тысячи людей. Мужики, бабы, бояре, холопы, попы, дети. Даже князь. Даже воевода, который говорил ровно то, что думал, – и в том в конце нашлось. У каждого было хоть что-то. Хоть одно слово. Хоть «скорей бы обедать». Не бывает людей, которые говорят всё, что хотят сказать. Не бывает.

У Судимира не было ничего.

Пустое место.

Старик говорил о любви, о смерти, о слезах – и внутри у него было пусто, как в выеденном яйце. Как в колодце, из которого вычерпали всю воду. Как в доме, из которого вынесли всё до последней лавки.

Ждан почувствовал, как по спине у него бежит пот.

– Записал? – спросил Судимир.

– Записал, – прошептал Ждан.

– Покажи.

Ждан протянул ему бересту. Судимир взял, прочитал правый столбец. Посмотрел на левый, чистый. Улыбнулся – той же тонкой, сухой улыбкой.

– Хорошо записал, – сказал он. – Всё верно. – И вернул бересту. – Иди, Ждан. Подумай над тем, что я сказал. Я буду ждать. Три дня. Через три дня принеси мне всё, что у тебя есть. Если, конечно, найдётся.

Он взял со столика бересту Твердяты и сунул за пазуху.

– А это останется у меня, – добавил он. – Для твоей же безопасности.

Ждан встал. Поклонился. Ноги держали плохо. Он пошёл к двери, и уже у самой двери Судимир окликнул его:

– Ждан.

Ждан обернулся.

Старик сидел в кресле, в полумраке, и лицо его было почти не видно. Только глаза блестели.

– Ты ведь понял, да? – сказал Судимир тихо. – Что у меня в левом столбце пусто.

Ждан не ответил.

– Это потому, – сказал старик, – что мне нечего прятать. Я всё говорю, что хочу. Всегда. Вот и всё. Не ищи тайны там, где их нет. Иди.

Ждан вышел.

Он шёл через сад, мимо пруда, мимо яблонь, и сумерки сгущались вокруг, синие, тёплые. В пруду плеснул карась. Где-то в малиннике пела птица. Калитка скрипнула за ним и закрылась.

Он шёл по Торгу, по пустой площади, и не видел ничего.

«Мне нечего прятать».

Неправда. Это Ждан знал наверняка – так же, как знал, что вода мокрая, а огонь жжётся. Люди, которым нечего прятать, не бывают. Он двенадцать лет на это смотрел. Даже святые – а он записывал однажды одного старца-отшельника, которого привели свидетелем, и тот был по-настоящему свят, – даже у святого нашлось: «Господи, как я устал от людей».

Пустота – это не честность. Пустота – это что-то другое. Что-то, чего Ждан не понимал и что пугало его больше любой бересты.

И склянки. Старик знал про склянки. Значит, лекарь хватился и сказал. Сказал – кому? Судимиру. Почему Судимиру? Почему не воеводе, не князю, не Збыславу?

Ждан остановился посреди площади. В темноте за его спиной кто-то шёл. Он слышал шаги – мягкие, осторожные, на расстоянии. Остановился – и шаги остановились. Пошёл – и шаги пошли.

Он не обернулся. Он пошёл дальше, к Гончарному концу, медленно, ровно, как ходил всегда. А в голове у него билась одна мысль, страшная, как камень на верёвке.

«Я выбрал ей лёгкую смерть».

Кто выбирает смерть, тот её и назначает.

bannerbanner