Аптекарь чужих снов

– Не вижу, – сказал Павел. – Ни лестницы. Ничего.

– Жаль, – сказал старшина, и в его прозрачных глазах на мгновение что-то мелькнуло – облегчение или разочарование, Павел не понял. – Жаль. Ну, иди. Отдохни. И не читай «Листок», там одни глупости.

Павел вышел в коридор. Дверь за ним мягко закрылась. Он постоял немного, прислушиваясь, но из кабинета не доносилось ни звука.

В конце коридора, у лестницы, была ещё одна дверь – приёмная секретаря старшины. Она была открыта настежь. Секретаря за столом не было, но на вешалке у двери висели пальто и шляпа, и Павел, проходя мимо, машинально скользнул по ним взглядом и остановился.

Пальто было серое, хорошего сукна. Шляпа тоже серая, с широкой лентой. А в стойке для зонтов рядом стояла трость с костяным набалдашником в виде собачьей головы.

– Вы кого-то ищете, Павел Ильич?

Павел обернулся. На лестнице стоял человек лет сорока пяти, невысокий, плотный, с гладко выбритым круглым лицом и с белёсыми ресницами. На нём был серый сюртук, серый жилет и серый галстук, и весь он был какой-то серый, неприметный, будто его нарочно сшили из той же ткани, что и пальто. Павел знал его. Это был Савва Ильич Корсак, секретарь управы, служивший при Вельяминове лет пятнадцать. Тихий, исполнительный, неразговорчивый человек, которого никто никогда не замечал.

– Нет, – сказал Павел. – Я видел вас сегодня утром. На Ямской.

Корсак не смутился. Он поднялся на последнюю ступеньку, подошёл к вешалке и поправил на ней шляпу, хотя шляпа висела ровно.

– Был, – сказал он спокойно. – По поручению Ипполита Марковича. Когда в городе начинают говорить, что сноварный настой виноват в пропаже людей, управа обязана проверить, не нарушен ли устав. Я и проверял. Пристав Кузьмичёв любезно сообщил мне, что ничего такого не обнаружено. Только пятна воды. Вы ведь их тоже видели?

– Видел.

– Сырой дом, – сказал Корсак. – Овраг рядом. Протекает, наверное. – Он улыбнулся одними губами, и ресницы его дрогнули. – Всего доброго, Павел Ильич. Берегите себя. Сейчас такое время, что всякий может простудиться.

Павел вышел на Соборную площадь. Над собором кружили галки. Моросило. Склянки сорок восьмой партии оттягивали карманы, тёплые, тяжёлые.

Он не пошёл домой. Он пошёл к реке, на старую пристань у Рыбного ряда, где в этот час не было никого, кроме двух мальчишек с удочками. Сел на мокрую скамью, достал одну склянку, сломал сургуч, вынул пробку. Понюхал.

Воск. Липа. Закрытые глаза.

Ни реки, ни свечей, ни моли.

Он вылил несколько капель основы прямо в Ворожу, свесившись через край пристани, и смотрел, как они уходят в мутную воду. Облачко. Дым. Ничего больше.

Значит, хорошая. Значит, Вельяминов не солгал хотя бы в этом.

Но он солгал в другом – Павел был в этом уверен, хотя не мог бы объяснить, откуда эта уверенность. Подмоченная бочка не даёт спирали в сорок витков. Испорченная основа не зовёт людей по имени. Сырой дом не оставляет на полу ила в форме босых ног.

И ещё он солгал, когда спросил про сны. Спросил не как учёный. Спросил как человек, который боится ответа.

Павел заткнул склянку, сунул её в карман и долго сидел на скамье, глядя на реку. Мальчишки с удочками ушли. Начало темнеть. Где-то на том берегу, за рекой, над крышами управского завода, зажёгся одинокий фонарь, и Павлу на мгновение показалось, что стёкла в нём зелёные.

Потом он моргнул, и фонарь стал жёлтым, обычным. Как все.

– Павел? Ты что тут сидишь, как цапля на болоте?

По пристани, придерживая шляпу, шёл Аким Фомич Зарецкий, полицейский врач, – маленький, круглый, в очках, с потёртым саквояжем в руке. Они знали друг друга лет пятнадцать, с тех пор как Зарецкий приехал в Звенец из уезда и стал покупать у Павла порошки от мигрени, которой страдала его жена. Потом они стали играть по четвергам в шахматы. Потом Зарецкий был шафером на свадьбе Павла. Потом – тем, кто девять лет назад приехал на берег Ворожи опознавать шаль.

– Думаю, – сказал Павел.

– Думать надо в тепле. – Зарецкий сел рядом, поставив саквояж на колени. – Я с Ямской. Смотрел комнату писаря. Туманов велел. Ничего не нашёл, кроме ила. Ил обыкновенный, речной. Я такой на утопленниках вижу каждую весну.

– На утопленниках, – повторил Павел.

– Не придирайся к словам. – Доктор снял очки и протёр их платком. Глаза у него без очков были близорукие, беззащитные. – Ты плохо выглядишь.

– Мне все это сегодня говорят.

– Значит, правда. – Зарецкий надел очки. – А я вот, знаешь, в последнее время хорошо сплю. Удивительно хорошо. Мне Лиза снится.

Павел повернулся к нему. Дочь Зарецкого, Лиза, умерла два года назад от дифтерита, восьми лет от роду. После похорон доктор полгода не выходил из дому, а жена его так и не оправилась и уехала к сестре в Тверь.

– Ты пьёшь настои?

– Нет-нет. – Зарецкий махнул рукой. – Сама снится. Без всяких настоев. Будто сидит у окна, а за окном огни, и она мне говорит: «Папенька, тут светло». И мне так хорошо после этого, Павел. Как будто она не умерла, а просто уехала. – Он помолчал. – Ты-то как? Всё так же? Ничего?

– Ничего.

– Ты ведь никому не говорил? Ну, про это?

– Никому, кроме тебя. А ты?

Зарецкий не ответил сразу. Он смотрел на реку, и стёкла очков отражали серое небо.

– Да кому я скажу, – произнёс он наконец. – Мне некому. Пойду я. Холодно. Заходи в четверг, сыграем.

Он ушёл, сгорбившись, с саквояжем в руке, и Павел долго смотрел ему вслед, пока круглая фигура не скрылась за углом Рыбного ряда.

Он встал и пошёл домой. До прихода Туманова оставалось три часа, а он ещё не решил, что расскажет ему о Вере, а что оставит при себе.

Глава 6. Зелёное стекло

Туманов пришёл в половине десятого, когда Аграфена Лукинична уже убрала со стола и ушла к себе, а Уля, после долгого препирательства, всё-таки отправилась домой, к тётке в Заречье, взяв с хозяина слово, что он «ничего такого без неё не будет делать». Что именно «такого», она не уточнила.

Следователь снял пальто в прихожей, повесил его на крюк, подумал и повесил рядом фуражку. Потом прошёл в столовую, сел к столу, на котором стоял графинчик и две рюмки, и посмотрел на Павла.

– Вы были в управе.

– Был.

– Мне доложили. Вас видели на Соборной площади. А потом на пристани у Рыбного ряда. Вы там сидели два часа и выливали что-то в реку.

– Вы за мной следите?

– За вами следит пристав Кузьмичёв, – сказал Туманов. – А его городовой докладывает и ему, и мне. Его городовые всегда докладывают обоим, потому что я плачу лучше. Что вы выливали?

Павел налил две рюмки, поставил одну перед следователем и рассказал про Вельяминова. Про подмоченные бочки и отзыв партии, про просьбу молчать о составе основы, про тёплые склянки сорок восьмой партии, которые он проверил на пристани и которые оказались чистыми. Про Корсака в сером пальто. Про вопрос о снах. Последнее он рассказал не сразу и неохотно, и Туманов это заметил.

– Почему вас смутил этот вопрос?

– Потому что я не вижу снов.

Туманов поднял бровь.

– Совсем?

– Девять лет. С той ночи, как пропала жена. Ни одного. Я засыпаю – и темнота. Просыпаюсь – темнота кончилась. Ничего между. Я пробовал свои настои, чужие, двойную основу. Ничего. Об этом знали двое. Моя кухарка и мой друг, доктор Зарецкий. Вельяминову я никогда не говорил.

– А доктор мог сказать?

– Я его сегодня спросил. Он сказал, что некому.

– Он соврал, – спокойно сказал Туманов. – Или Вельяминов спрашивал наугад. Одно из двух. Я пока не знаю, что именно, но запишу. – Он действительно что-то записал в книжку, коротко. – Теперь о вашей жене. С самого начала, как я просил.

Павел долго молчал, вертя в пальцах рюмку.

– С самого начала – это долго.

– У меня вся ночь.

И Павел начал.

Вера Андреевна Лучинина была дочерью и внучкой фонарщиков. Её дед зажигал фонари в Звенце ещё в те времена, когда они были масляные, и фонарь с зелёными стёклами был его – старинный, кованый, с гнутой ручкой, сделанный каким-то заезжим мастером по особому заказу. Дед говорил, что зелёный свет видно дальше в тумане, а на Ворже туманы бывают такие, что собственной руки не разглядишь. Отец Веры фонарей уже не зажигал – город перешёл на керосин, а потом и на газ на главных улицах, – и служил в городской управе по хозяйственной части. Но фонарь хранился в семье, и Вера с детства любила с ним играть: зажигала в нём свечку и ходила по тёмному дому, и зелёные тени ложились на стены, и она говорила, что это подводное царство.

В сноварение она пришла сама, в девятнадцать лет, без родни и без протекции, и Вельяминов взял её в ученицы не потому, что его просили, а потому, что на вступительном испытании она по одному запаху разобрала сорокатравный сбор и назвала все сорок трав, а потом добавила, что в сорок первую, которой нет в рецепте, кто-то из учеников уронил в котёл свой волос, и сон теперь будет немножко про него. Так оно и оказалось.

– Как ваша ученица, – заметил Туманов.

– Как Уля, – согласился Павел. – Только Уля злее. Вера была добрая. И весёлая. И она всё время спрашивала.

Они познакомились в лаборатории управы, когда Павел уже получил свидетельство и приходил за основой, а Вера ещё доучивалась. Она спросила его, почему он кладёт мяту перед душицей, а не после. Он сказал, что так учили. Она сказала, что это не ответ. Через год они обвенчались в соборе на Соборной площади, и Вельяминов стоял у них посажёным отцом, потому что Верин отец к тому времени умер, а мать была слаба и не могла выстоять всю службу.

– Как вы ей предложили? – вдруг спросил Туманов, и Павел удивлённо поднял глаза. – Простите. Это не для протокола. Мне нужно понять, какой она была.

– Я не предлагал, – сказал Павел, и впервые за вечер что-то похожее на улыбку тронуло его лицо. – Она предложила. Мы засиделись в лаборатории управы, все ушли, а на улице поднялся туман, такой, что фонарей не видно. Я сказал, что провожу её. Она достала из шкафчика свой фонарь – она его всегда носила с собой, как другие носят зонтик, – зажгла свечу, и мы пошли через всю Соборную площадь в зелёном свете. Прохожие шарахались. А у её дома она остановилась и сказала: «Павел Ильич, я хочу, чтобы этот фонарь стоял у нас на комоде. У нас, понимаете? Если вы не поняли, я повторю завтра». Я понял с первого раза.

Туманов кивнул, ничего не записав.

Первые три года были хорошие. Вера варила сны вместе с ним, в этой самой лаборатории, и аптека «Сова и ступка» стала лучшей в городе, потому что Верины сны были не похожи ни на чьи. Она умела сварить сон, в котором человек не просто видел то, что хотел, а находил в нём то, что потерял. Старухе, забывшей лицо умершего сына, она сварила сон, где старуха вспомнила его лицо до последней родинки, и проснулась, и плакала от счастья, и потом прожила ещё десять лет. Девочке, которая боялась темноты, она сварила сон, где темнота оказалась большой ласковой собакой, и девочка перестала бояться. Об этом говорили по всему городу. К ним приезжали из уезда, из соседних губерний.

Потом Вера начала кашлять.

Сначала думали – простуда. Потом – бронхит. Потом доктор Зарецкий, тогда ещё молодой, только что приехавший, послушал её трубкой, долго молчал и сказал Павлу в прихожей, не глядя в глаза, слово, которое Павел и сейчас не мог произнести вслух без того, чтобы у него не перехватило горло.

Чахотка. Быстрая. Год, может быть, полтора.

– Она узнала раньше меня, – сказал Павел. – Она всегда всё узнавала раньше меня. Она сама себя слушала. Она знала, ещё когда Зарецкий только достал трубку.

Вера не плакала. Она поехала в Ялту, как велели врачи, прожила там три месяца, вернулась похудевшей и с горящими глазами и сказала Павлу: «Там я умру через год. Здесь, может быть, через два. Но здесь у меня есть лаборатория». И с того дня она почти не выходила с чердака.

– С чердака? – переспросил Туманов.

– У нас наверху есть комната. Под крышей. Когда-то там была сушильня для трав. Вера устроила там свою лабораторию. Отдельную. Говорила, что ей нужна тишина, что внизу её отвлекают покупатели. Я не возражал. Я думал, ей нужно чем-то заниматься, чтобы не думать.

– Чем она занималась?

– Снами. Она говорила, что во сне тело не болит. Что, если научиться спать правильно, можно дать телу отдохнуть так, чтобы оно начало выздоравливать само. Что болезнь – это усталость, а сон – лекарство от усталости, просто мы не умеем его как следует приготовить. Она варила себе сны каждую ночь. Разные. Записывала. Иногда спала по двое суток, и я не мог её разбудить, и сидел рядом, и слушал, как она дышит.

– Ей становилось лучше?

– Иногда. – Павел поставил рюмку. – Иногда она просыпалась и неделю не кашляла. Румянец появлялся. Ела. Смеялась. Я думал – получается. А потом снова кровь на платке. И снова наверх, на чердак.

– Вельяминов знал, чем она занимается?

Павел помолчал.

– Он приходил к ней. Часто. В последние полгода – почти каждую неделю. Поднимался на чердак, и они сидели там часами. Я думал, он её поддерживает. Учитель. Как отец. Он приносил ей основу – особую, говорил, крепкую, с завода. Без пошлины. Она его благодарила. А мне говорила: «Ипполит Маркович мне помогает с одной вещью. Когда получится, я тебе покажу». Я спрашивал – с какой? Она смеялась: «С местом, где мы будем вместе. Где мне не будет больно».

Туманов перестал писать.

– Место, – повторил он.

– Я тогда не понял. Я думал, это она про загробную жизнь. Про то, что мы встретимся там. Она была верующая. Я думал – утешает себя и меня. – Павел потёр лицо ладонями. – За неделю до... до той ночи она попросила у меня прядь волос. Сказала – для медальона. Хочу, говорит, носить тебя с собой. Я отрезал ей. Смеялся ещё – что же ты, жена, как гимназистка. А она серьёзно так посмотрела и сказала: «Ты мне потом спасибо скажешь».

– Медальон у неё был?

– Не помню. Не видел. Может, не успела.

Туманов долго молчал, глядя на свою книжку.

– Расскажите про ту ночь.

Павел налил себе вторую рюмку и не выпил.

– Это было в конце октября. Как сейчас. Дождь шёл три дня. Вера весь вечер была наверху. Спустилась к ужину – весёлая, как давно не бывала. Без кашля. Поцеловала меня. Сказала: «Сегодня, кажется, получится». Я спросил – что получится? Она сказала: «Завтра расскажу». Мы легли вместе, внизу, в спальне. Вот здесь, за стеной. Она заснула первая, держала меня за руку. Я лежал и слушал, как она дышит. Ровно, спокойно, без хрипа. Я так давно не слышал, чтобы она так дышала. Я заснул счастливым. – Он замолчал. – Последний раз, когда я видел сон, это было той ночью. Я видел лестницу.

Туманов поднял голову.

– Какую лестницу?

– Я не помнил её девять лет, – сказал Павел медленно. – Я вспомнил её сегодня. Когда читал записи Пухова. Сорок ступеней. Белая. Мокрая. Внизу огни. Я стоял наверху, а Вера стояла внизу, у первого поворота, и держала свой фонарь, и звала меня рукой. А я не пошёл. Я не знаю, почему я не пошёл. Мне стало страшно. Я подумал – если я спущусь, я не вернусь. И проснулся.

– И её не было.

– Её не было. Постель тёплая. Дверь заперта изнутри – я сам запирал. Окно закрыто. Фонаря на комоде нет. А на полу у кровати – мокрый след. Босой ноги. Пахло рекой.

Туманов отложил карандаш.

– Вы рассказали это тогдашнему следствию?

– Всё, кроме лестницы. Лестницу я не помнил. Следователь был старик, Пыжов, его уже нет в живых. Он записал. Потом приходил Кузьмичёв, тогда ещё помощник пристава. Посмотрел на пол, на окно, сказал – ушла, мол, ночью, а вы, сударь, крепко спали. Больная, в бреду, ушла к реке. Обыскали берег, ничего. Через полгода, весной, когда лёд сошёл, рыбаки нашли на отмели у Песчаной косы её шаль. Пуховую, серую, с кистями. Зарецкий опознал. Дело закрыли. «Утонула в болезненном помрачении рассудка». Похоронили пустой гроб.

– А фонарь?

– Фонаря не нашли. Никогда.

В столовой было тихо. За окном шумел тополь. Где-то на Солодовой проехала запоздалая пролётка, и стук колёс по булыжнику долго затихал вдали.

– Остужев, – сказал Туманов наконец, и голос его был другим, тише, – почему вы мне сразу не сказали, что та ночь была такой же? Как у Клыковой. Как у Пухова. Тёплая постель, запертая дверь, мокрый след. Вы ведь поняли это ещё вчера утром. Я видел ваше лицо.

– Понял.

– Почему молчали?

Павел посмотрел ему в глаза.

– Потому что девять лет назад мне никто не поверил. Ни следователь, ни пристав, ни соседи. Мне говорили, что я сошёл с ума от горя. Мне говорили, что я сам её не уберёг. Мне говорили – за спиной, я слышал, – что я её, может быть, сам и... – Он не договорил. – Пристав сегодня сказал это вслух. «Где вы – там люди пропадают». Я не хотел, чтобы вы тоже так подумали.

– Я так подумал, – сказал Туманов. – Вчера утром. Сегодня утром тоже.

– А сейчас?

Следователь не ответил сразу. Он встал, подошёл к окну, отодвинул занавеску и долго смотрел на улицу, на одинокий фонарь на углу, на мокрую мостовую.

– Я служил на турецкой кампании, – сказал он, не оборачиваясь. – Прапорщиком. Под Карсом. Там была ночь, когда наша рота стояла в карауле у оврага, и турки пошли на нас из темноты. Я не буду рассказывать, что было дальше. Скажу только, что из сорока человек утром нас осталось семеро. И с тех пор, каждую ночь, вот уже семнадцать лет, мне снится тот овраг. Каждую ночь, Остужев. Я ложусь и знаю, что увижу его. Я научился с этим жить. Я сплю по три часа. Я много работаю, чтобы уставать, и тогда сон короче.

Он отпустил занавеску и повернулся.

– Вы не видите снов девять лет. Я вижу один и тот же сон семнадцать лет. Нам обоим не позавидуешь. Но я точно знаю одно: сон может держать человека. Не телом – может быть, и телом, я пока не знаю. Но держать – может. Я в это верю, потому что меня он держит. – Он вернулся к столу и сел. – Так что нет. Сейчас я так не думаю.

Павел молча кивнул. Ему вдруг стало трудно говорить.

– Чердак, – сказал Туманов. – Лаборатория вашей жены. Она цела?

– Заколочена. Я заколотил её через месяц после похорон. Не мог туда ходить.

– Вы её разбирали? Бумаги, записи?

– Нет. Ничего не трогал. Полиция тогда смотрела, ничего не нашла. Склянки, травы, котелки. Записей никаких. Вера, видимо, держала их в голове. Или... – Он запнулся.

– Или их кто-то забрал, – закончил Туманов. – Кто бывал на чердаке после её исчезновения?

Павел задумался.

– Пыжов. Кузьмичёв. Зарецкий. И Вельяминов. Он приходил на следующий день. Сказал, что хочет забрать свою основу, которую ей приносил, чтобы она не попала в чужие руки. Я не возражал. Я тогда ничего не соображал.

– Он что-нибудь унёс, кроме основы?

– Не знаю. Я с ним не поднимался.

Туманов снова записал. Потом закрыл книжку и убрал её в карман.

– Завтра я пойду к Вельяминову, – сказал он. – Сам. Он ведь вас просил передать, что ждёт меня. Не будем его разочаровывать. А вы завтра откройте аптеку и работайте. Как обычно. Только не продавайте настоев. Никаких. Говорите, что основа отозвана управой. Это будет правдой. Если кто-то придёт и расскажет про лестницу – запишите и пришлите за мной.

– А чердак?

– Чердак пока не трогайте. Я хочу, чтобы его вскрыли при мне. И при понятых. Через день-два. Сейчас у меня нет на это бумаги.

Он встал, надел в прихожей пальто и фуражку. У двери остановился.

– Ваша жена, – сказал он. – Когда вы видели её во сне на лестнице. Вы видели её лицо?

Павел закрыл глаза, пытаясь вспомнить. Лестница. Мокрые ступени. Огни внизу. Зелёный свет фонаря.

– Нет, – сказал он. – Свет бил в глаза. Я знал, что это она. Но лица не видел.

– Клыкова тоже не видела, – сказал Туманов. – Пухов тоже. Свет в глаза. – Он помолчал. – Доброй ночи, Остужев. Постарайтесь поспать.

Когда за ним закрылась дверь, Павел долго стоял в прихожей. Потом поднялся по узкой деревянной лестнице на третий этаж, где кончались жилые комнаты и начиналась лесенка на чердак. Дверь наверху была заколочена двумя досками крест-накрест, и гвозди, вбитые его собственной рукой девять лет назад, проржавели в дереве, как гвозди в окне Пухова.

Он положил ладонь на доски. Дерево было холодное и чуть влажное.

И ему показалось – он не был уверен, может, это шумел за окном дождь, а может, кровь в ушах, – что из-за двери, оттуда, где девять лет никто не дышал, тянет еле уловимым запахом. Речной водой. Погашенными свечами.

Он постоял ещё. Потом убрал руку и спустился вниз, в спальню, и лёг, не раздеваясь, поверх одеяла, повернувшись лицом к фотографической карточке на комоде.

Вера смотрела вбок, будто её окликнули. Фонарь в её руках был серым на карточке, но Павел знал, какого он цвета.

Он заснул под утро. Темнота пришла, как всегда. Но на этот раз на самом её краю, далеко-далеко, кто-то сказал женским голосом, низким и очень усталым, одно только слово, которое он не разобрал.

Глава 7. Гимназист

Утром Павел открыл аптеку в восемь, как обычно, и к девяти понял, что обычного дня не будет.

Первой пришла шляпница Анфиса Гурьевна, та самая, что танцевала во сне на балу и хотела ещё. Она вошла, звеня браслетами, раскрасневшаяся от ветра, и с порога объявила, что прочла «Листок», ни единому слову не верит и требует свой бал, потому что за свой бал она заплатила бы и пять рублей, а не то что три. Павел объяснил ей, что основа отозвана управой и что настоев он пока не варит. Шляпница не поверила. Шляпница обиделась. Шляпница ушла, хлопнув дверью так, что колокольчик звенел ещё полминуты, и громко сказала на улице, что пойдёт к Штерну на Дворянскую, у Штерна основа своя, хорошая, и никто её не отзывает.

Потом пришёл старый лавочник с Гончарной, из тех, кому Уля накануне задавала вопросы. Он мял шапку и спрашивал, не опасно ли, что ему на краю сна что-то белое мерещилось, и не надо ли чего принять, чтобы оно больше не мерещилось. Павел дал ему простой сбор с мятой и пустырником, без основы, велел пить на ночь и прийти через три дня. Лавочник ушёл успокоенный.

Потом пришли две барышни из гимназии, которые хотели купить сон «про любовь», хихикали и краснели. Потом мастеровой с завода, которому нужно было от зубной боли. Потом жена почтмейстера, которой нужно было от мигрени. Потом снова барышни, другие, и снова про любовь. Павел отказывал, отпускал порошки, отказывал. Уля стояла за прилавком рядом с ним, вела счёт и молчала, но молчание её было громче любых слов.

В десятом часу, когда в зале было пусто, звякнул колокольчик, и вошла Евдокия Лемешева. За руку она вела сына.

Павел увидел их лица и вышел из-за прилавка.

– В заднюю комнату, – сказал он. – Уля, запри дверь. Повесь табличку.

Костя Лемешев сел в то самое плюшевое кресло, в котором три дня назад сидела Мавра Сидоровна. Он был бледен, под глазами залегли тени, но держался прямо и смотрел на Павла с тем же живым любопытством, что и тогда, в прихожей на Почтовой. Мать стояла за креслом, вцепившись в его спинку.

– Он не пил, – сказала она быстро, не дожидаясь вопроса. – Клянусь, Павел Ильич. Ни капли. Пузырёк же ваш господин следователь забрал. А он всё равно. Две ночи подряд. Я слышу – стонет. Бужу – а он смотрит и не узнаёт. Потом узнаёт и говорит: «Маменька, я опять там был». Господи, Павел Ильич, где там? Где?

– Сядьте, Евдокия Петровна, – сказал Павел. – Уля, принеси воды. – Он придвинул себе стул и сел напротив мальчика, так, чтобы их колени почти соприкасались. – Костя. Расскажи мне. Всё, что помнишь. С самого начала. Не торопись.

Мальчик облизнул пересохшие губы.

– Первую ночь, когда я ваш настой выпил, я лежал на поляне. Как вы сказали. Смотрел на облака. Хорошо было. А потом повернул голову и увидел – там, где трава кончается, лестница. В землю уходит. Белая. Я подумал – как в книжке про пещеры. Хотел посмотреть, но вы сказали лежать. Я лежал. Утром проснулся.

– Это я знаю. Дальше.

– Вторую ночь – это когда вы приходили и забрали пузырёк – я просто лёг. Без ничего. И сразу оказался там. Не на поляне. Прямо у лестницы. Стою на верхней ступеньке. Поляны нет – вокруг темно, только лестница светится, будто изнутри. И внизу огни. Очень много огней. Как будто город, только под землёй. И она там стоит. Женщина. С фонарём.

– Далеко?

– Далеко. Ступенек на тридцать. Она мне рукой помахала. Не страшно, а так, по-доброму. Как будто ждала. Я не пошёл. Проснулся.

– А вчера?

Костя помолчал. Взял у Ули стакан с водой, отпил. Руки у него не дрожали, и Павел подумал, что у мальчишки крепкие нервы – крепче, чем у его матери.

– Вчера я спустился, – сказал он тихо. – Не хотел. Ноги сами пошли. Я считал ступеньки. Я всегда считаю, когда по лестнице иду, у нас в гимназии их сорок две до третьего этажа. Тут я досчитал до двадцати, и она оказалась прямо передо мной. На соседней ступеньке. Высокая. В светлом платье, длинном, старомодном. Фонарь в руке – кованый, зелёный. Свет прямо в глаза, ничего не видно. Она сказала: «Здравствуй, Костя. Тебя здесь ждут».