Аптекарь чужих снов

– Господин следователь.

Туманов обернулся. Павел указал на пятно. Следователь подошёл, присел, потрогал ворс кончиками пальцев, понюхал их. Лицо его не изменилось.

– Вода, – сказал он.

– Речная, – поправил Павел. – И не из колодца, и не из самовара. Чуете? Тина.

– Окно закрыто. Дождя внутри не было. Вчера госпожа Клыкова ходила по саду?

– Она весь день сидела у меня и в церкви, – сказал Никанор из коридора. – В сад не выходила, сыро.

– Пиши, – бросил Туманов городовому. – На ковре у кровати мокрое пятно размером с ладонь, запах речной воды.

Потом они спустились вниз, в гостиную, и Туманов допрашивал Павла около часа, сидя за круглым столом под люстрой, ни разу не повысив голос и ни разу не поблагодарив за ответ. Он спросил, давно ли Павел знает Клыкову (полгода, с тех пор как она пришла в первый раз). Сколько раз она заказывала сны (это был третий; первые два были простые, «тихие», для сна, а этот – первый, где был муж). Не жаловалась ли она на что-нибудь (на сына, на приказчиков, на цены на гречу, на здоровье – нет). Не высказывала ли намерения уйти из дома, в монастырь, к родне, куда-нибудь (нет). Не получала ли писем (Павел не знал). Не было ли у неё долгов, ссор, тайного покровителя (Павел посмотрел на следователя так, что тот впервые за весь допрос опустил глаза в бумаги).

Потом Туманов спросил:

– Вы вчера говорили ей что-нибудь о том, что сон может её не отпустить?

Павел вздрогнул.

– Нет. С чего бы мне такое говорить?

– Её сын сказал, что она вечером, за ужином, будто бы обмолвилась: «Аптекарь велел ночью не вставать, а то сон вернётся». Это ваши слова?

– Мои. Я так говорю всем. Если человек просыпается посреди сноварного сна, ему не надо вставать, нужно полежать, и сон вернётся, и закончится как следует. Если встать, ничего страшного не будет, только голова потом болит.

– А если сон вернётся и не закончится?

– Сны заканчиваются, – сказал Павел. – Все.

– Все?

Павел помолчал.

– Все сны одного человека.

Туманов отложил карандаш и откинулся на спинку стула.

– Вот это мне интересно, – сказал он. – Я про ваше ремесло знаю немного. Знаю, что есть устав. Знаю, что есть правило. Что нельзя варить на двоих. Объясните, почему.

Павел объяснил – так же, как вчера объяснял Уле, про воду в ладонях, про место, которое может удержать. Туманов слушал не перебивая. Когда Павел закончил, он долго молчал, глядя в окно, где по стеклу ползли капли.

– Вы в это верите? – спросил он наконец.

– В правило?

– В то, что сон может стать местом. Что человек может в нём потеряться. Телом, я имею в виду. Не душой, не рассудком. Телом. Чтобы постель осталась тёплой, а человек исчез.

– Я никогда такого не видел.

– Я не спросил, видели ли вы. Я спросил, верите ли.

Павел посмотрел ему в глаза.

– Девять лет назад, – сказал он медленно, – у меня пропала жена. Она тоже была сноварка. Её не нашли. Через полгода на берегу Ворожи нашли её шаль, и полиция записала, что она утонула. Тела не было. Если вы спрашиваете, верю ли я, что человек может исчезнуть из запертой комнаты, оставив тёплую постель, то я не знаю, во что я верю, господин следователь. Я девять лет об этом думаю.

Туманов не ответил. Он что-то записал в книжку, коротко, в одну строку, и закрыл её.

– Вы свободны, – сказал он. – Пока. Из города не уезжайте. Аптеку не закрывайте, работайте как обычно. Если придут другие клиенты с подобными жалобами – немедленно ко мне, в участок на Соборной. Книгу заказов я пришлю забрать. Нет, лучше сам зайду. Сегодня, к вечеру.

– Книга нужна мне для работы.

– Значит, вам придётся работать по памяти. – Туманов поднялся. – Остужев.

– Да?

– Ваша жена. Как её звали?

– Вера Андреевна.

– Она знала состав основы?

Павел замер в дверях.

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что вы о ней заговорили, – сказал Туманов. – А люди на допросе редко заговаривают о том, о чём их не спрашивают, если это не важно. Я запомню. Идите.

Павел вышел во двор. Дождь усилился. Тихон стоял под навесом у ворот и курил дешёвую самокрутку, держа её неумело, по-мальчишечьи, – видно было, что курит он впервые за много лет. Он посмотрел на Павла мокрыми, красными глазами.

– Найдут? – спросил он.

– Не знаю, Тихон.

– Она ведь ничего худого не хотела. Мужа только увидеть. Она ему, знаете, что хотела сказать? Что я, Тихон, при ней остался, не ушёл. Что я её под руку вожу. Она его просить хотела, чтобы он на меня не сердился. Мы ведь с ним, с покойником, поругались перед смертью, из-за счетов. Она хотела, чтобы помирил нас. Во сне.

Павел ничего не ответил. Что тут ответишь.

– Вы, Тихон, вот что, – сказал Павел, помолчав. – Вспомните, не говорила ли она вчера чего-нибудь странного. Перед сном. Может, кому из прислуги. Про то, что видела или слышала.

Старик задумался, шевеля губами.

– Дашка сказывала, – проговорил он нерешительно, – что барыня, как настой выпила, велела ей лампаду поправить. А потом, уже из-под одеяла, спросила: «Дашка, а что это у нас лестницей пахнет?» Дашка не поняла. Какой, говорит, лестницей, барыня? А барыня засмеялась тихонько и говорит: «Каменной. Мокрой. Как в погребе у тятеньки, в Заречье, когда я девчонкой была». И заснула. Дашка ещё подумала, что барыня уже во сне говорит.

– Лестницей, – повторил Павел.

– Так и сказала. Я следователю не говорил, он не спрашивал, а Дашка его боится, она и вовсе язык проглотила. Это важно, батюшка?

– Не знаю, Тихон. Скажите ему сами. Сегодня же. Скажите, что я велел.

Тихон кивнул, бросил окурок в лужу и долго смотрел, как тот размокает.

Он вышел на Хлебную и пошёл пешком, хотя до Солодовой было далеко, через Торговую площадь и мост. Шёл под дождём, без зонта, подняв воротник, и думал о пятне на ковре. О запахе. О погребной основе в новой склянке. О том, что Уля почуяла этот запах ещё вчера, а он – нет. О том, что в той же склянке осталось ещё девять десятых основы. О том, что из этой склянки он вчера отмерил основу ещё для одного сна.

Для Кости Лемешева. Поляна, лето, трава, облака. Три ночи подряд.

Он остановился посреди моста так резко, что на него налетела баба с корзиной и выругалась. Он не обратил внимания. Внизу, под мостом, Ворожа несла мутную осеннюю воду, и от воды тянуло холодом, и тиной, и ещё чем-то, что он не мог назвать.

Потом он пошёл дальше, быстро, почти бегом. Лемешевы жили на Почтовой, в доходном доме Рыкова, на третьем этаже. Павел знал адрес, потому что записывал его в книгу.

Когда он, мокрый, задыхаясь, взбежал на третий этаж и постучал, дверь открыла сама Евдокия Лемешева, в капоте, с папильотками в волосах.

– Павел Ильич? Господи, что случилось?

– Костя, – выдохнул он. – Как Костя спал?

Она растерянно моргнула.

– Хорошо спал. Как убитый. Первый раз за три недели. Утром встал, позавтракал, в гимназию ушёл. Весёлый. Сказал, что видел поляну. А что?

Павел прислонился к косяку и закрыл глаза. Сердце колотилось у самого горла.

– Ничего, – сказал он. – Ничего. Простите. Я... проверяю. Новая партия основы. Хотел убедиться.

– Ой, вы такой внимательный, – умилилась вдова. – Хотите чаю? Вы же мокрый весь.

– Нет, спасибо. Дальше. Мне дальше.

Он уже спускался, когда она крикнула ему вслед, перегнувшись через перила:

– Он только одно сказал странное! Что на краю поляны была лестница! Белая! Вниз, прямо в траве! Но он не пошёл, сказал, что вы велели лежать и смотреть на облака!

Павел остановился на площадке второго этажа и долго стоял, держась за перила, пока внизу не хлопнула дверь парадного и кто-то не стал подниматься ему навстречу.

Глава 3. Белая лестница

По лестнице поднималась Уля. Она была без платка, волосы потемнели от дождя и прилипли ко лбу, в руке она держала что-то завёрнутое в клеёнку. Увидев Павла, она остановилась на две ступеньки ниже и задрала голову.

– Я так и знала, что вы сюда, – сказала она, переводя дух. – Аграфена Лукинична сказала, что вы с Тихоном к Клыковым ушли, а я пришла к Клыковым, а там городовой, и он говорит, что аптекарь пошёл пешком, а куда – не сказал. А я подумала: куда бы я пошла? К Лемешевым. Костя жив?

– Жив. В гимназии.

Уля выдохнула так, что плечи у неё опустились.

– Слава богу. А Мавра Сидоровна?

– Пропала.

– Совсем?

– Совсем. Из запертой комнаты.

Уля помолчала и протянула ему свёрток.

– Я склянку принесла. Ту, вчерашнюю. Подумала, что если придут из полиции, то заберут, а нам надо самим посмотреть. Я её в клеёнку, чтобы не пахло на улице.

Павел взял свёрток и долго держал его в руках, не разворачивая. Потом поднял глаза на ученицу.

– Ты молодец, – сказал он. – Только больше так не делай.

– Как?

– Не бегай одна по городу с этим.

– А с кем мне бегать? Вы же убежали.

Он не нашёлся, что ответить.

Они вернулись на Солодовую на извозчике. Павел заплатил вдвое, чтобы ехать быстрее, и всю дорогу держал склянку на коленях, как держат больного ребёнка. Уля сидела рядом, смотрела на мокрые крыши и молчала. Только у самого моста сказала, не поворачивая головы:

– Это ведь не настой. Это основа.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что настой вы варили как всегда. Я весь вечер смотрела. Всё как всегда. Липа, чабрец, капли. Если бы вы ошиблись, я бы заметила. А основа пахла не так.

– Это мог быть просто запах.

– Мог, – согласилась она. – Но вы так не думаете. Иначе бы к Лемешевым не побежали.

Аптеку Павел не открыл. Повесил на дверь табличку «По болезни хозяина закрыто до вечера», запер засов и прошёл с Улей в лабораторию. Аграфена Лукинична принесла им горячего чаю и бутербродов, посмотрела на мокрого хозяина, ничего не сказала и только перекрестила его в спину, уходя.

В лаборатории было холодно и сумрачно. Павел зажёг лампу, разжёг маленькую чугунную печку в углу, придвинул к столу второй табурет. Развернул клеёнку. Склянка зелёного стекла стояла на столе – пузатая, с обломками сургуча на горлышке и с бумажной этикеткой, на которой типографским шрифтом было отпечатано: «Сноварная управа губернского города Звенца. Основа сонная, простая. Завод за рекой». И ниже, чернилами, от руки: номер партии и дата.

– Сорок седьмая партия, – прочла Уля. – Месяц назад.

– Посмотри в книгу. Когда мы её получили?

Уля полистала книгу прихода, которую, к счастью, держали отдельно от книги заказов.

– Две склянки сорок седьмой партии пришли в начале месяца. Первую вы открыли... – она провела пальцем по строчке, – девятнадцать дней назад. Вторую – вчера.

– Из первой кому варили?

Уля стала читать вслух, медленно, ведя пальцем по строчкам. Список был длинный: за три недели из первой склянки ушло на четырнадцать заказов. Тихие сны, сны для отдыха, два сна-утешения, один «весёлый» для хозяйки шляпной мастерской, которая хотела во сне потанцевать на балу. И среди прочих – второй тихий сон для Мавры Сидоровны Клыковой, двенадцать дней назад.

– Она ничего не говорила? – спросил Павел. – Когда приходила вчера?

– Вам – нет. Мне... – Уля нахмурилась, вспоминая. – Мне она сказала, пока вы в лаборатории были: «А у твоего хозяина в прошлый раз луг был с причудой». Я спросила, с какой. А она засмеялась и говорит: «Лесенка там была. Как в сказке. Я, говорит, по ней не пошла, побоялась». Я подумала, что это просто так. Что ей приснилось. Ну, сны же меняются, вы сами говорили, что люди своё добавляют.

– Добавляют, – сказал Павел. – Только Костя Лемешев тоже добавил лестницу. Белую. Вниз.

Уля побледнела.

Павел взял с полки чистую фарфоровую чашку, налил в неё воды из графина, кипячёной, остывшей. Потом взял стеклянную палочку, обмакнул её в основу и стряхнул одну каплю в воду.

Капля упала, как падала всегда: тяжело, медленно, вытянувшись, словно сама не хотела отрываться от палочки. Обычная основа в воде расходилась облачком, мутным, золотистым, похожим на дым над самоваром, а через минуту оседала на дно ровным тонким слоем. Эта сделала по-другому. Она ушла на дно, не расплываясь, и уже там, на дне, начала медленно разворачиваться спиралью. Спираль поднималась вверх, виток за витком, тонкая, как нитка, и каждый виток был чуть шире предыдущего.

– Как лестница, – прошептала Уля. – Винтовая.

– Вниз, – сказал Павел. – Смотри. Она не вверх идёт. Смотри на верхний виток.

Верхний виток спирали не доходил до поверхности. Он загибался внутрь и уходил обратно, к центру, и там, в самом центре, на дне, была маленькая тёмная точка, к которой стремилась вся спираль.

Они смотрели, пока спираль не растаяла, оставив на дне тот же тонкий слой, что и всегда. Потом Павел повторил опыт со старой склянкой, сорок четвёртой партии, где ещё оставалось на донышке. Облачко. Дым. Ровный слой на дне.

– Понюхай, – сказал он.

Уля наклонилась над первой чашкой, потом над второй.

– Первая – погреб. Река. Ладан. Вторая – просто основа.

– Ладан ты уверена?

– Ну, не совсем ладан. Как в церкви, когда потушили свечи. Воск и дым. И ещё что-то сухое, пыльное. Как от моли, когда старую шубу из сундука достаёшь.

– Моль, – повторил Павел и записал на клочке бумаги: «Погреб. Речная вода. Погашенные свечи. Пыль, как от моли».

Он долго смотрел на эту запись. Потом взял лупу и стал рассматривать капли основы на стёклышке, поворачивая его под лампой. В обычной основе были видны только мелкие пузырьки воздуха и светлые прожилки. В этой, если смотреть очень долго и под определённым углом, в глубине вспыхивали крошечные искорки, серые, переливчатые, похожие на пыльцу с крыльев бабочки.

– Это не наше, – сказал он наконец. – Не наше и не завода. Основу так не варят. В неё что-то добавили.

– Кто?

– Не знаю.

– Зачем?

– Не знаю, Уля.

Он отодвинул стёклышко и потёр глаза.

Потом он достал чистый лист и переписал на него из книги всех, кому за последние девятнадцать дней варил из сорок седьмой партии. Четырнадцать фамилий из первой склянки и две из второй: Клыкова и Лемешев. Против каждой фамилии он поставил адрес.

– Фрол грамотный? – спросил он.

– Читает по складам, – сказала Уля. – А что?

– Мне нужно знать, как они спали. Все. Сегодня же. Я не могу ходить сам, меня ждёт следователь. Возьми Фрола, разделите улицы. Заходите и спрашивайте: хорошо ли спали после настоя, не снилось ли чего, кроме заказанного. Особенно – лестницы. Если кто скажет «да» – записывайте слово в слово. Ничего не объясняйте. Говорите, что аптекарь проверяет новую партию.

– А если спросят, опасно ли?

Павел помолчал.

– Скажи, что пока никто не знает. И что настоев больше пить не надо. Ни моих, ни чужих.

Уля ушла с листом, и вернулась только через три часа, с покрасневшими от ветра щеками и с исписанной на обороте страницей. Фрол обошёл Заречье и Подгорье, она – Торговую сторону и Соборную. Двенадцать человек спали хорошо, видели то, что заказывали, ничего лишнего не помнили. Шляпница танцевала на балу и хотела ещё. Двое – старик-лавочник с Гончарной и девица из белошвейной мастерской – сказали, что «на краю было что-то белое, вроде ступенек», но вниз не смотрели и внимания не обратили.

– А четырнадцатый? – спросил Павел.

Уля посмотрела в свои записи.

– Пухов, Ардальон Петрович. Писец казённой палаты, Ямская, дом Сысоевой. Хозяйка сказала, что жилец со вчерашнего вечера из комнаты не выходит и на стук не отвечает. Она думала, он запил. Он, говорит, иногда запивает, когда жалованье задерживают. Я хотела подняться, а она не пустила. Сказала, что сама утром посмотрит.

Павел взял у неё лист и долго смотрел на фамилию.

– Утром, – сказал он. – Утром.

К вечеру, как и обещал, пришёл Туманов. Он пришёл не один: за ним шёл тот же городовой с мокрой шинелью, неся под мышкой папку. Павел открыл им заднюю дверь.

– Книга заказов, – сказал Туманов вместо приветствия.

Уля молча подала книгу. Туманов принял её, полистал, будто взвешивал, и передал городовому.

– Опишешь в участке. Каждую страницу. С фамилиями. – Городовой ушёл. Туманов остался стоять посреди кухни в мокром пальто, и Аграфена Лукинична, не спрашивая, поставила перед ним стакан горячего чаю. Он посмотрел на стакан с некоторым удивлением, потом снял фуражку и сел.

– У меня к вам разговор, – сказал он Павлу. – Не допрос. Пока не допрос.

– У меня тоже, – сказал Павел.

– Начинайте.

Павел рассказал ему про основу. Про сорок седьмую партию, про запах, про спираль. Туманов слушал, держа стакан обеими руками и не отпивая. Когда Павел предложил показать опыт, следователь кивнул, и они прошли в лабораторию. Спираль развернулась снова, точно так же, виток за витком, к тёмной точке на дне. Туманов смотрел на неё молча, с тем же каменным лицом, что и утром в спальне Клыковой, но Павел заметил, что пальцы его, лежащие на краю стола, побелели от напряжения.

– Это может быть подделкой, – сказал Туманов, когда спираль растаяла. – Вы могли сами что-то подмешать.

– Мог.

– Зачем бы вы мне это показывали?

– Чтобы вы искали не там, где ищете.

– А где я ищу?

– У меня.

Туманов хмыкнул.

– Я ищу везде, Остужев. Это моё ремесло. – Он полез во внутренний карман пальто и вынул оттуда маленькую книжку в коленкоровом переплёте, перевязанную выцветшей лентой. – Это дневник госпожи Клыковой. Нашли в комоде, под бельём. Она его вела три года, с тех пор как овдовела. Пишет мало, но аккуратно. Почти каждый день. Почерк скверный, грамоты мало, но прочесть можно. Читайте. Вот отсюда.

Он раскрыл книжку на закладке – засушенном листке подорожника – и подвинул к Павлу.

Почерк действительно был скверный, крупный, с наклоном в разные стороны, с пропущенными буквами. Но Павел читал его без труда, потому что за двадцать лет привык разбирать рецепты, написанные куда хуже.

«Двенадцатого. Ходила к аптекарю Остужеву, взяла тихий сон, второй. Пила. Видела луг, как он обещал. Хорошо было, тепло, пчёлы гудели. А на краю луга, где лес, лестница вниз. Белая, каменная. Ступеньки мокрые, как после дождя. Внизу огни, много, как в городе ночью, если с горы смотреть. И женщина стоит на ступеньке, не на верхней, а пониже. В руке фонарь. Зелёный. Махала мне. Я не пошла. Страшно. Проснулась – подушка мокрая, а я не плакала. Никиша, если ты там, позови меня сам».

«Тринадцатого. Голова болела до обеда. Никанор опять кричал из-за сукна».

«Пятнадцатого. Снилась лестница. Без настоя. Сама. Женщина опять махала. Ближе стоит. Лица не видно, свет от фонаря в глаза».

«Восемнадцатого. Опять лестница. Я на верхней ступеньке стою. Внизу кто-то поёт, как в церкви на Пасху. Хорошо поют. Женщина сказала: тебя ждут на нижней площадке. Я спросила: Никиша ждёт? Она не ответила. Улыбнулась».

«Двадцать первого. Пойду к Остужеву за сном с Никишей. Пусть он сам меня позовёт. Если он позовёт, спущусь. Если нет, не спущусь. Господи, помилуй меня, дуру старую».

Последняя запись была сделана вчера, другими чернилами, видимо, поздно вечером. Буквы плясали ещё сильнее.

«Пила. Лягу сейчас. Лестницей пахнет в комнате. Никиша, жди».

Павел закрыл книжку и долго сидел, положив на неё ладонь.

– Она видела этот сон без настоя, – сказал он наконец. – Три раза. После одного приёма. Такого не бывает. Настой действует одну ночь. Самый крепкий – две. Сон не может возвращаться сам.

– Значит, может, – сказал Туманов. – Или она сошла с ума и ушла ночью из дома через окно, которое потом закрылось само. Выбирайте, что вам больше нравится.

– Мне ничего не нравится.

– Мне тоже. – Следователь взял дневник, перевязал лентой и убрал в карман. – Вы сказали, что мальчишка Лемешевых тоже видел лестницу.

– Да. Вчера. Первый раз.

– Он сегодня будет пить ваш настой?

– Я не знаю. Я сказал матери – три ночи подряд. Я не успел ей запретить.

Туманов встал.

– Тогда идёмте. Сейчас.

Они пошли вдвоём, без городового, по мокрой Солодовой, через Торговую площадь, мимо закрывающихся лавок. Уля осталась в аптеке – Павел запретил ей идти, и на этот раз она подчинилась, хотя и смотрела ему вслед из окна с выражением, которое не обещало ничего хорошего.

Евдокия Лемешева открыла дверь, уже не в капоте, а в тёмном платье, и испуганно уставилась на следователя в форменной фуражке.

– Костя ещё не пил? – спросил Павел с порога.

– Нет, он уроки делает, я ему перед сном...

– Не давайте. – Павел вошёл в прихожую, не дожидаясь приглашения. – Где пузырёк?

– В буфете. Павел Ильич, да что случилось?

– Принесите.

Она принесла. Пузырёк был полон на две трети. Павел взял его, взвесил на ладони и отдал Туманову. Тот спрятал его в карман пальто, рядом с дневником.

– Сударыня, – сказал Туманов, – вашему сыну больше нельзя принимать сноварные настои. Никакие. Ни от господина Остужева, ни от кого другого. Это распоряжение следователя. Если кто-то будет предлагать, сообщите мне. Если мальчик будет видеть дурные сны, сообщите мне. Если он скажет вам, что видел лестницу, сообщите мне в ту же минуту, днём или ночью, участок на Соборной, спросите Туманова.

Вдова прижала руки к груди.

– Господи. Да что же это. Отравили?

– Нет, – сказал Павел. – Нет, не отравили. Просто новая партия плохая. Я проверяю всех. Костя здоров?

– Здоров... Костя! Костенька!

Из дальней комнаты вышел мальчик – тощий, длинный, в гимназической куртке, с чернильным пятном на пальце и с книжкой, заложенной пальцем на середине. Лицо у него было живое, любопытное, с припухшими от недосыпа веками.

– Вы аптекарь, – сказал он Павлу. – Спасибо за поляну. Я хорошо выспался.

– Ты видел там лестницу?

Мальчик покосился на мать, потом на следователя, и Павел понял, что вопрос ему неприятен.

– Видел. На краю. Белая. Я не пошёл. Вы ведь сказали – лежать.

– Правильно сделал. А больше там ничего не было?

Костя помолчал.

– Там внизу кто-то стоял. На ступеньках. С фонарём. Я хотел рассмотреть, но она далеко. Женщина, кажется.

– Какого цвета фонарь?

– Зелёный, – сказал мальчик и вдруг улыбнулся. – Как бутылочное стекло. Знаете, когда на солнце бутылку смотришь, и всё такое зелёное становится. Красиво было.

Павел почувствовал, как пол под ногами качнулся.

Он попрощался, не помня, что сказал. На улице Туманов шёл рядом молча, засунув руки в карманы, и только у поворота на Соборную остановился.

– Зелёный фонарь, – сказал он. – Вы побелели, когда он это сказал. Почему?

Павел смотрел на мокрую мостовую, в которой отражались фонари – обычные, жёлтые, городские.

– У моей жены был фонарь с зелёными стёклами, – сказал он. – Старинный. Она его любила. Она пропала вместе с ним.

– Есть ещё один, – сказал Павел. – Писец Пухов, Ямская улица. Пил из той же партии три недели назад. Со вчерашнего вечера не выходит из комнаты и не отвечает на стук. Хозяйка думает, что запил.

Туманов коротко выругался – впервые за весь день.

– Почему вы молчали?

– Я не молчал. Я узнал за час до вашего прихода. А вы сказали – сначала мальчик.

– Ямская далеко, – сказал Туманов. – Ночью я туда никого не пошлю, все городовые на пожаре в Подгорье. Утром, первым делом.

Туманов долго молчал.

– Завтра в десять, – сказал он наконец. – У меня в участке. Принесите обе склянки. И расскажите мне про вашу жену всё, что помните. С самого начала.

Он козырнул и ушёл в темноту, не оборачиваясь. Павел стоял на углу, пока не замёрз, а потом пошёл домой, и всю дорогу ему казалось, что за его спиной, на краю видимости, там, где кончается свет последнего фонаря, кто-то стоит и держит в руке зелёный огонёк.

Глава 4. Второй

Ямская улица начиналась у старой почтовой станции и тянулась вдоль оврага к городской заставе. Дома здесь были деревянные, серые, с покосившимися заборами и с огородами на задах; жили в них мелкие чиновники, отставные солдаты, ремесленники и вдовы, сдающие углы. Дом мещанки Сысоевой ничем не отличался от соседних, разве что был выкрашен когда-то в голубой цвет, от которого теперь остались только редкие пятна под карнизом.

Павел пришёл туда в восьмом часу утра, раньше Туманова. Он не спал всю ночь – вернее, лежал в темноте и ждал, не придёт ли к нему из той пустоты, в которую он проваливался девять лет, хоть что-нибудь: лестница, огни, зелёный свет. Не пришло ничего. Под утро он встал, оделся, выпил на кухне холодного чаю и ушёл, не дожидаясь, пока проснётся Аграфена Лукинична.

Хозяйка, Матрёна Сысоева, оказалась толстой, одышливой женщиной в стоптанных валенках и в двух платках, один на голове, другой на плечах. Она стояла у калитки с ведром помоев и смотрела на Павла с подозрением, как смотрят на всякого прилично одетого человека, явившегося на Ямскую в такую рань.