Аптекарь чужих снов

– Вам кого?

– Пухова. Ардальона Петровича.

– А вы кто ему будете?

– Аптекарь. Он у меня брал лекарство. Хотел узнать, как он.

– Аптекарь, – повторила Сысоева и вдруг поставила ведро на землю. – Это вы, значит, ему сонную отраву варили? Девчонка вчера ваша бегала, расспрашивала. Я ей сказала и вам скажу: не знаю, как он. Не выходит. Не отвечает. Я ему и щи под дверь ставила, и стучала – ничего. Запил, видать. Он, когда запивает, всегда тихий. Не буянит. Лежит и в потолок смотрит. Только раньше он хоть до ветру выходил.

– Вы заглядывали к нему?

– А как я загляну? Он на крючок запирается изнутри. Боится, что я у него бумаги стащу. Нужны мне его бумаги. – Она сплюнула. – Ждите, если хотите. Следователь, сказали, будет. Ко мне уж прибегали из участка, велели ничего не трогать.

Павел стал ждать у калитки. Минут через двадцать подъехала пролётка, но вышел из неё не Туманов, а другой человек – грузный, краснолицый, в шинели полицейского ведомства с погонами пристава, с роскошными, расчёсанными на обе стороны усами. За ним вылезли двое городовых.

– Так-так, – сказал пристав, оглядев Павла с головы до ног. – А вы, значит, и есть господин аптекарь. Остужев. Я про вас наслышан. Со вчерашнего вечера только о вас и слышу. Пристав Кузьмичёв, второй участок. Ямская – моя.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, здравствуйте. Что вы здесь делаете в такой час, господин Остужев?

– Жду следователя Туманова.

– Следователь Туманов, – сказал Кузьмичёв, – изволят быть заняты. А у меня тут жилец пропал, говорят. Так что я сам посмотрю. А вы пока постойте. Вон там. У забора. – Он махнул городовым. – Ломай.

– Может быть, дождаться...

– Господин аптекарь, – перебил пристав, и голос его стал медовым, – здесь мой участок, моя улица и мой жилец. Если он там лежит пьяный, я его подниму. Если он лежит мёртвый, я его оформлю. А если его там нет, как той купчихи, о которой весь город гудит, то я, знаете ли, задам вам пару вопросов. И уже не так, как господин Туманов задаёт. Вежливо. А по-нашему. Ломай, я сказал.

Городовые прошли в дом. Сысоева, охая, повела их по скрипучей лестнице наверх, в мезонин. Павел, вопреки приказу, пошёл следом. Пристав покосился на него, но промолчал.

Дверь была хлипкая, крючок внутри – тонкий, и сломалась она с первого удара плечом. Городовой ввалился в комнату и остановился так резко, что второй налетел на него сзади.

Комната была маленькая, с косым потолком, с одним окошком на огород. Узкая железная кровать, стол у окна, заваленный бумагами, этажерка с книгами, стул с вытертым сиденьем. На гвозде у двери висел вицмундир казённой палаты, аккуратно, на плечиках, и под ним стояли начищенные сапоги. На столе – чернильница, перья в стакане, стопка писчей бумаги, придавленная пресс-папье в виде чугунного медведя. Всё было в образцовом порядке, каком редко бывает в комнате одинокого холостяка.

Кровать была пуста. Одеяло откинуто аккуратным треугольником, как откидывают, когда встают ночью по нужде, собираясь вернуться. Подушка взбита. Простыня даже не смята.

На полу у кровати темнели два пятна. Не одно, как у Клыковой, а два, рядом, вытянутые, с отпечатками пальцев, будто человек стоял здесь босиком в мокрых ногах и потом исчез вместе с ногами. Пятна высохли, но оставили на крашеных досках светлый налёт, тонкую корку ила, какая бывает на камнях у берега, когда вода спадает.

– Матерь божья, – сказала за спиной Сысоева и перекрестилась.

Кузьмичёв протолкался вперёд, оглядел комнату, заглянул под кровать, в угол за этажеркой, подёргал раму окна. Окно не открывалось – было заколочено на зиму двумя гвоздями, и гвозди сидели крепко, проржавев в дереве. Пристав выпрямился и повернулся к Павлу, и лицо у него было уже не медовое.

– Ну-с, господин аптекарь.

– Я его не видел три недели, – сказал Павел. – С тех пор как он брал у меня тихий сон.

– А что ж вы тогда сюда пришли ни свет ни заря?

– Потому что тихий сон он брал из той же партии основы, что и госпожа Клыкова.

– Партии основы, – протянул пристав. – Слова-то какие. Партия основы. А может, это не в партии дело, господин аптекарь? Может, это в вас дело? Вы ведь, я слышал, вдовец? Жена у вас тоже, говорят, пропала? Лет десять назад?

– Девять.

– Девять. И тоже, говорят, тела не нашли. Шаль только. – Кузьмичёв подошёл ближе, так близко, что Павел почувствовал запах табака и вчерашней водки. – Нехорошо получается, господин аптекарь. Где вы – там люди пропадают.

– Пристав.

Голос раздался от двери, ровный и холодный. Туманов стоял на пороге, без фуражки, с мокрыми от мороси волосами, и смотрел на Кузьмичёва так, как смотрят на муху в тарелке.

– Господин следователь, – сказал пристав, не отступая. – А мы тут без вас начали.

– Я вижу. Вы сломали дверь, затоптали пол, впустили в комнату половину дома и допрашиваете свидетеля без протокола. По какому праву?

– По праву участкового пристава, Глеб Корнеевич. Ямская – мой участок.

– Дело Клыковой – моё дело. И всё, что с ним связано, – тоже моё. Распоряжение прокурора окружного суда, вчерашнее, за подписью. Хотите – покажу. – Туманов не сделал ни одного движения, чтобы показать. – Освободите комнату. Городовых оставьте у двери. Хозяйку – вниз, я её допрошу позже. Господина Остужева я допрошу сам.

Кузьмичёв постоял ещё мгновение, покачиваясь на каблуках. Потом усмехнулся в усы.

– Как прикажете. Только я, господин следователь, своё мнение в рапорте изложу. Полицмейстеру. Что люди пропадают, а аптекарь гуляет. Чтоб потом не говорили, что пристав Кузьмичёв не предупреждал.

– Излагайте, – сказал Туманов.

Пристав вышел, задев Павла плечом, и тяжело затопал по лестнице. Сысоева, причитая, ушла за ним. Городовые встали в коридоре. Туманов закрыл за ними сломанную дверь, насколько она закрывалась, и повернулся к Павлу.

– Я просил вас прийти в участок к десяти.

– Я хотел увидеть сам.

– Увидели?

– Увидел.

Туманов подошёл к пятнам на полу, присел, потрогал корку ила, растёр между пальцами, понюхал.

– То же самое, – сказал он. – Только больше. И старше. Он ушёл не сегодня ночью. Позавчера, а может, и раньше. Ил успел высохнуть. Хозяйка говорит, что последний раз слышала его вечером в воскресенье, он ходил по комнате и что-то бормотал. Значит, воскресенье. За сутки до Клыковой.

– Почему он? – спросил Павел. – Он пил настой три недели назад. Тихий сон, одну ночь. После него ничего у меня не брал.

– Клыкова тоже пила тихий сон один раз, а потом видела лестницу сама. Без вашего настоя. Три раза. – Туманов встал и подошёл к столу. – Посмотрим, что видел он.

Ардальон Петрович Пухов, писец казённой палаты, был человеком аккуратным. На столе у него лежали стопкой переписанные набело бумаги – служебные, взятые на дом для сверки, с казёнными печатями. Отдельно, в картонной папке, лежали его собственные записи. Туманов развязал тесёмки.

Это было что-то вроде дневника, но не такого, как у Клыковой. Пухов не писал о себе. Он вёл записи, как вёл бы опись имущества или реестр входящих бумаг: число, время, предмет, примечание. Почерк был безупречный – мелкий, округлый, писарский, с завитками у прописных букв.

«Седьмого числа. Принят сноварный настой (тихий сон, аптека Остужева). Видел луг. Спал девять часов. Отдохнул. Примечание: на краю луга белая лестница, ведущая вниз. Каменная. Ступени ровные, одинаковой высоты. Счёл неважным».

«Девятого числа. Без настоя. Видел лестницу. Стоял наверху. Насчитал до первого поворота сорок ступеней. Внизу, ниже поворота, огни. Примечание: огни ровные, не мерцают. Не свечи. Не керосин. Что-то иное».

«Одиннадцатого числа. Лестница. Спустился до двадцатой ступени. Встретил женщину с фонарём. Фонарь кованый, стёкла зелёные. Лица не разглядел. Сказала: "Вас ждут, Ардальон Петрович. Там всё в порядке". Спросил: в каком порядке? Ответила: "В полном". Примечание: голос приятный, низкий».

«Четырнадцатого числа. Спустился до первой площадки. Сорок ступеней ровно. На площадке дверь, приоткрыта. За дверью – улица. Похожа на нашу Соборную, только чище. Фонари горят днём. Все окна светлые. Примечание: людей не видел, но слышал, как кто-то пишет пером. Скрип пера. Знакомый звук».

«Восемнадцатого числа. Был на улице за дверью. Прошёл до угла. Табличка: "Нижняя Соборная". Нашёл здание, похожее на нашу казённую палату. Вошёл. Там стол у окна. На столе бумаги. Все в порядке. Все сведены. Ни одной ошибки. Женщина сказала: "Это ваше место, если захотите". Примечание: очень хочу».

«Двадцатого числа. Столоначальник опять кричал, что я перепутал ведомость. Я не перепутал. Он сам перепутал и свалил на меня. Тридцать лет одно и то же».

«Двадцать второго числа. Женщина сказала, что за мной придут в воскресенье. Что не надо ничего брать. Что всё будет. Примечание: страшно. Примечание: не очень страшно».

Последняя запись была без даты.

«Ухожу. Бумаги палаты на столе, сверены, ошибок нет, прошу передать столоначальнику. Жалованье за этот месяц прошу отдать Матрёне Сысоевой в счёт долга за квартиру. Должен ей семь рублей сорок копеек. Простите, если что не так. А. П.»

Туманов дочитал, закрыл папку и некоторое время стоял неподвижно, глядя в окно на мокрый огород.

– Он знал, – сказал он наконец. – Он знал, что уйдёт. И приготовился. Сверил бумаги. Посчитал долг. Повесил вицмундир. Это не похищение, Остужев. Это не убийство. Это переезд.

– Куда?

– Вы мне скажите. Вы же сновар.

Павел молчал. Он смотрел на последнюю строчку – «Простите, если что не так» – и думал о том, что за три недели до этого маленький аккуратный человек стоял у его прилавка, мял в руках фуражку и стеснительно спрашивал, нельзя ли сон подешевле, потому что жалованье задерживают, а спать он не может, всё ведомости снятся. Павел отдал ему тихий сон за полтинник вместо рубля. Пухов благодарил так, будто ему подарили дом.

Подарили, подумал Павел. Подарили.

– Нижняя Соборная, – сказал Туманов. – Огни, которые не мерцают. Женщина с зелёным фонарём. Писарь думает о порядке – и ему показывают порядок. Купчиха думает о муже – и её зовут к мужу. Каждому своё. Кто-то знает, на что их ловить.

– Сон всегда показывает то, чего хочет спящий, – медленно сказал Павел. – Это азбука ремесла. Мы варим сны, но не придумываем их до конца. Мы даём рамку, а человек сам наполняет её тем, чего ему не хватает. Если сон стал местом, место тоже будет знать, чего не хватает. Оно будет показывать это. Звать этим.

– Место не может знать.

– Обычное место – нет. А это может.

Туманов повернулся к нему.

– Ваша жена, – сказал он. – Вы обещали мне рассказать.

– Обещал.

– Тогда не здесь. – Следователь сунул папку под мышку. – Здесь сейчас будет фотограф, потом врач, потом снова Кузьмичёв со своими рапортами. Вам здесь быть не нужно. Идите домой. Я приду к вам вечером, после девяти. Закройте аптеку. Ученицу отпустите. Будем говорить вдвоём.

Павел спустился по скрипучей лестнице. Внизу, в сенях, на лавке сидела Сысоева и вытирала глаза концом платка.

– Он мне семь рублей был должен, – сказала она, не глядя на Павла. – Сорок копеек. Я его ругала за это. Каждую неделю ругала. А он мне на Пасху кулич приносил. Сам пёк, представляете? Писец, а пёк. Говорил, у матери научился. Вкусный был кулич.

Павел вышел на улицу. Возле калитки стоял пристав Кузьмичёв, курил папиросу и разговаривал с каким-то человеком в сером пальто и в серой шляпе. Человек стоял спиной, и лица его Павел не видел, только заметил, что пальто у него дорогое, хорошего сукна, а в руке трость с костяным набалдашником. Когда Павел проходил мимо, человек в сером неторопливо повернулся к нему боком и, не глядя, приподнял шляпу. Потом пошёл к ожидавшей его закрытой карете, сел, и карета тронулась.

– Кто это был? – спросил Павел у Кузьмичёва, сам не зная зачем.

Пристав выпустил дым ему в лицо.

– А вам что за дело, господин аптекарь? Идите-ка домой. Пока я добрый.

Павел пошёл. На углу Ямской и Почтовой мальчишка-газетчик выкрикивал заголовок «Звенецкого листка», размахивая свежим номером:

– Купчиха пропала из запертой спальни! Сноварная отрава! Аптекарь на подозрении! Покупайте «Листок»!

Павел купил. На второй странице, под заметкой о пожаре в Подгорье, было напечатано мелким шрифтом: «Как стало известно нашему корреспонденту, вдова купца второй гильдии М. С. Клыкова, бесследно исчезнувшая в ночь на вторник, накануне посетила аптеку господина О., известного в городе сновара. По слухам, полиция подозревает, что причиной таинственного происшествия мог стать неудачно сваренный сноварный настой. Напоминаем читателям, что Сноварная управа губернского города Звенца строжайше следит за соблюдением устава, и всякое нарушение карается лишением свидетельства».

Он сложил газету и сунул её в карман.

Дома его ждала Уля. Она сидела в лаборатории над чашкой с водой, в которой медленно разворачивалась очередная спираль, и что-то рисовала в тетради. Когда он вошёл, она подняла голову, и по его лицу всё поняла.

– Его нет, – сказала она.

– Его нет.

– Тоже лестница?

– Тоже. Он спустился до первой площадки. Сорок ступеней. Там дверь и улица. Нижняя Соборная.

Уля долго молчала. Потом повернула к нему тетрадь. На странице карандашом была нарисована спираль – та самая, из чашки, – и Уля, видимо, долго и терпеливо считала её витки, потому что рядом стояла цифра, обведённая несколько раз: сорок.

– Сорок витков до первого поворота, – сказала она. – Я считала три раза. Каждый раз сорок. Потом она загибается, и там дальше ещё, но я не могу разглядеть, слишком мелко.

Павел сел на табурет. Ноги не держали.

– Уля, – сказал он. – Я сегодня иду в Управу.

– Зачем?

– Затем, что основу варят там. Затем, что кто-то в неё что-то подмешал. Затем, что старшина Управы – мой учитель, и он единственный в городе, кто знает, из чего она сделана.

– А если это он подмешал?

Павел посмотрел на неё, и она смутилась, но взгляда не отвела.

– Это Ипполит Маркович, – сказал он. – Он учил меня двадцать лет назад. Он был на моей свадьбе. Он выхлопотал мне свидетельство, когда меня не хотели допускать из-за молодости. Он сидел со мной ночами, когда пропала Вера. Он не мог.

– Вы сами говорили, – тихо сказала Уля, – что сон показывает то, что человек хочет видеть.

Павел не ответил. Он встал, снял с крючка пальто, которое так и не успел толком повесить, и пошёл к двери.

– Закрой аптеку, – бросил он не оборачиваясь. – И не пей ничего, кроме воды из колодца. И к вечеру уходи домой. Ко мне придёт следователь.

– Павел Ильич!

Он остановился.

– Возьмите, – сказала Уля и протянула ему маленький пузырёк с притёртой пробкой. – Это вода из чашки. Со спиралью. Пусть он сам посмотрит. Ваш учитель. И скажет, что это.

Павел взял пузырёк, сунул во внутренний карман, к сердцу, и вышел.

Глава 5. Управа

Сноварная управа занимала старый двухэтажный особняк на Соборной площади, напротив собора и наискосок от здания губернского правления. Особняк когда-то принадлежал разорившемуся помещику, и над парадным крыльцом до сих пор сохранился его герб, полустёртый, с какой-то птицей и колосьями. Позже, когда управа выкупила дом, над гербом повесили медную доску с надписью, и птица оказалась как бы под надписью, придавленная ею, что звенецкие остряки находили символичным.

Павел бывал здесь много раз. Здесь он сдавал экзамен на свидетельство, здесь приносил клятву, положив руку на устав в чёрном кожаном переплёте, здесь каждый год платил пошлину и подписывал бумаги. Он знал, что на первом этаже – канцелярия, где сидят трое писцов, и приёмная, где на стенах висят портреты прежних старшин, суровых бородатых людей с одинаковыми, будто списанными друг с друга, взглядами. А на втором этаже, в конце коридора с вытертой ковровой дорожкой, – кабинет старшины.

Писец в приёмной, молодой, прыщавый, в нарукавниках, узнал его и вскочил.

– Павел Ильич! А мы как раз о вас... То есть... Ипполит Маркович велели сказать, если вы придёте, чтобы сразу к нему.

– Он меня ждёт?

– Велели сказать, – повторил писец, краснея, и Павел понял, что газету здесь уже читали.

Он поднялся по лестнице. Ковровая дорожка глушила шаги. Из-за дверей по обе стороны коридора не доносилось ни звука. Дверь в конце коридора была приоткрыта, и из неё тянуло табачным дымом – хорошим, сладким, турецким – и ещё чем-то, что Павел узнал не сразу: запахом свежей основы, тёплым, восковым, липовым.

– Входи, Павел, – сказали из-за двери. – Я слышу, как ты стоишь.

Ипполит Маркович Вельяминов сидел за широким письменным столом у окна. Ему было шестьдесят два года, но выглядел он моложе – прямой, сухой, с густыми седыми волосами, зачёсанными назад, с аккуратной белой бородкой и с удивительно светлыми, почти прозрачными серыми глазами, которые всегда казались немного влажными, будто старшина только что смеялся или вот-вот заплачет. Он был в тёмном сюртуке и, как всегда, в тонких серых перчатках из лайки. Перчатки он не снимал никогда – ни за столом, ни в лаборатории, ни на свадьбе Павла, когда поднимал бокал. Говорили, что у него на руках давний ожог от кипящей основы, ещё с молодости.

Кабинет был таким же, каким Павел его помнил. Книжные шкафы до потолка. Конторка у стены. Большой глобус на подставке. Чучело совы на шкафу – старое, облезлое, с одним стеклянным глазом, другой выпал лет десять назад, и его так и не вставили. Когда-то, увидев эту сову, Павел и назвал свою аптеку «Сова и ступка», и Вельяминов тогда смеялся и говорил, что это лучший комплимент, какой ему делал ученик.

– Садись, – сказал старшина, указывая на кресло напротив. – Чаю? Или покрепче? Ты выглядишь так, будто не спал.

– Я не спал.

– Тогда покрепче. – Вельяминов открыл ящик стола, достал графинчик и две маленькие рюмки, налил. Перчатки при этом мягко поскрипывали. – За что пьём?

– Ни за что.

– Тоже верно. – Старшина выпил свою рюмку одним глотком, не поморщившись. – Ну, рассказывай. Я читал «Листок». Я, разумеется, не верю ни одному слову. Но хотел бы услышать от тебя.

Павел рассказал. Всё по порядку: Клыкова, тёплая постель, мокрое пятно на ковре, запах реки, дневник, Пухов, ил на полу, записи писаря, лестница в сорок ступеней, Нижняя Соборная, женщина с зелёным фонарём. Он рассказывал ровно, сухо, как рассказывают врачу симптомы, стараясь не пропустить ничего и не добавить ничего от себя. Вельяминов слушал, сцепив пальцы в перчатках на столе, и только один раз, когда Павел дошёл до зелёного фонаря, глаза его чуть сузились.

Потом Павел достал из кармана Улин пузырёк и поставил на стол.

– Вода с основой из сорок седьмой партии, – сказал он. – Если капнуть каплю этой основы в чистую воду, она не расходится облаком, как обычная. Она закручивается на дне спиралью. Сорок витков до первого поворота. Потом поворот и вниз, к точке. Пахнет речной водой, погашенными свечами и чем-то вроде пыли от моли. Под лупой видны искры, серые, как пыльца с крыльев. Обычная основа так себя не ведёт. Я двадцать лет с ней работаю.

Вельяминов взял пузырёк двумя пальцами, поднёс к окну и долго рассматривал на свет. Потом поставил обратно. Лицо его было спокойно.

– Сорок седьмая партия, – повторил он. – Да. Знаю.

– Знаете?

– Знаю, что с ней неладно. Не знал, насколько. – Старшина встал и подошёл к окну, заложив руки за спину. – Месяц назад на заводе за рекой было подтопление. Ворожа поднялась от дождей, вода зашла в нижний погреб, где у нас стоят бочки для выдержки. Три бочки оказались подмочены. Мастер доложил мне, я велел их вылить. Он, видимо, вылил не все. Две склянки этой партии ушли в продажу, прежде чем я узнал. Теперь, выходит, больше двух.

– Подмоченная бочка не даёт спирали.

– Ты не знаешь, что даёт подмоченная бочка, – мягко сказал Вельяминов, не оборачиваясь. – Ты не знаешь, из чего сделана основа. Ты никогда не спрашивал. Я ценил это в тебе, Павел. Ты всегда был хорошим учеником. Не задавал лишних вопросов.

Павел почувствовал, как у него холодеют пальцы.

– Сейчас я задаю.

– Я вижу. – Старшина повернулся. – И я отвечу тебе, насколько могу ответить, не нарушая устава. В основе есть речная вода. Особая. Её берут в одном месте Ворожи, в определённое время, и это всё, что я скажу. Если бочку подтопило, вода в ней стала другой – не той, что нужна, обычной речной, с илом, с тиной. Это могло исказить связь. Сделать её... слишком крепкой. Сон, который должен был остаться в ладонях, стал вытекать за их края. Отсюда и твоя спираль. И лестница. И то, что сон возвращается сам, без настоя.

– А люди? Люди, которые пропадают из запертых комнат?

Вельяминов вздохнул.

– Павел. Я верю, что ты видел тёплую постель и мокрый пол. Но позволь старику усомниться в том, что пожилая купчиха и пьющий писец ушли во сне сквозь стены. Купчиха могла уйти из дому ещё вечером, до того как прислуга заперла дверь, – а ключ мог повернуть кто угодно. Писец мог вылезти в окно и вбить гвозди обратно снаружи, если очень хотел исчезнуть, – а он, судя по твоему рассказу, хотел. Люди пропадают в Звенце каждый месяц. Тонут, уходят на заработки, бегут от долгов. Обычно их никто не ищет. Сейчас их ищут, потому что «Листок» нашёл, на кого свалить. На тебя. И на сноварение. И на управу.

– Они видели одно и то же. Одну лестницу. Одну женщину.

– Потому что пили одну и ту же испорченную основу. Это ты сам сказал. – Вельяминов вернулся к столу и сел. – Я понимаю тебя. Правда понимаю. Тебе страшно, что это ты виноват. Ты не виноват. Виноват мой мастер, который не вылил бочку, и виноват я, что не проверил. Я сегодня же отзову всю сорок седьмую партию. Пошлю разносчиков по всем аптекам. Те склянки, что остались у тебя, – отдай мне. Я заменю их бесплатно, сорок восьмой партией, она хорошая, я сам пробовал.

Он открыл другой ящик стола и выставил на стол две склянки зелёного стекла с нетронутым сургучом.

– Вот. Возьми.

Павел смотрел на склянки и не двигался.

– Ипполит Маркович, – сказал он, – следователь Туманов спрашивал меня о составе основы.

Лицо старшины не изменилось. Только перчатки на столе чуть сжались.

– И что ты ему ответил?

– Что не знаю. Это правда.

– Это правда, – согласился Вельяминов. – И лучше, чтобы она такой и оставалась. Павел, ты приносил клятву. Ты знаешь, что написано в уставе. Тайна основы – тайна управы. Если она станет известна полиции, она станет известна всем. Начнутся подделки. Каждый кустарь в Заречье начнёт варить свою основу в корыте. Ты представляешь, что тогда будет? Ты представляешь, сколько людей тогда действительно потеряется во сне? Не две, а двести?

– А если двести уже теряется?

– Не теряется. – Голос Вельяминова стал твёрже. – Не теряется, Павел. Пропали двое. Двое – из тех, кто пил испорченную основу. Остальные спят спокойно. Я отзову партию, и это кончится. А полиции скажи вот что: управа сама ведёт расследование. Управа сотрудничает. Управа отзывает партию. Если следователю нужно что-то ещё – пусть придёт ко мне. Сам. Я с ним поговорю.

– Он придёт.

– Пусть приходит. – Старшина улыбнулся. – Я давно не разговаривал с умными людьми. А он, судя по тому, что я слышал, умный.

Павел медленно протянул руку и взял склянки сорок восьмой партии. Они были тёплые, будто их только что сняли с огня, хотя ящик стола был холодный.

– Хорошо, – сказал он. – Я отдам вам оставшуюся основу. И передам следователю ваши слова.

– Вот и славно.

Павел встал. Вельяминов тоже встал, обошёл стол и положил ему руку на плечо. Перчатка была мягкая, тёплая.

– Ты похудел, – сказал он. – С тех пор, как Вера... Ты совсем себя не бережёшь. Я понимаю. Я тоже по ней скучаю. Она была лучшей из всех, кого я учил. Лучше тебя, уж не обижайся.

– Я знаю.

– Она тоже задавала вопросы об основе, – тихо сказал Вельяминов. – Помнишь? Перед самым... Она всё хотела понять, как она работает. Почему связывает. Я ей говорил то же, что и тебе: не спрашивай. Не надо. Есть вещи, которые лучше не знать. Она не послушалась.

Павел поднял на него глаза.

– Вы никогда мне этого не говорили.

– Не хотел тебя мучить. Ты и так мучился. – Старшина убрал руку. – Иди, Павел. Отдохни. Выспись хоть раз. Ты... – Он помолчал, словно колеблясь, и спросил совсем другим, лёгким голосом: – Ты сам-то сны видишь? До сих пор?

Вопрос был задан так просто, так между прочим, что Павел едва не ответил «нет». Он уже открыл рот, и слово было у него на языке, и он почувствовал его вкус. А потом закрыл рот и посмотрел на учителя.

Он никогда не говорил Вельяминову, что не видит снов. Никогда. Знали только Аграфена Лукинична и Зарецкий.

– Почему вы спрашиваете?

– Ну как же, – Вельяминов развёл руками, – ты ведь работаешь с этой основой. Ты её нюхал, пробовал, наверное. Если бы ты видел сны, ты бы, может, и сам увидел эту лестницу. Мне интересно, как действует. Как учёному.