Аптекарь чужих снов

– Ты спросил, кто ждёт?

– Спросил. Она сказала: «Все. Здесь есть библиотека, где все книги дочитаны до конца. И есть карта, по которой можно уплыть куда хочешь. Ты ведь хотел уплыть, Костя?» А я хотел. Я правда хотел. Я «Пятнадцатилетнего капитана» три раза перечитывал. Я маменьке не говорил, но я хотел сбежать в Одессу и наняться юнгой. – Он покосился на мать, и та всхлипнула. – Она откуда-то знала. Я никому не говорил. Только в дневнике написал, а дневник у меня под матрацем, его никто не читал.

– Что было потом?

– Потом она опустила фонарь. Немножко. Чтобы свет не в глаза. И я увидел её лицо.

Павел почувствовал, как у него остановилось сердце. Не замерло – остановилось, на один удар, и потом пошло снова, тяжело, неровно.

– Какое лицо?

– Красивое, – сказал Костя. – Молодое. Тёмные волосы, высоко подобранные. Брови вот так. – Он показал пальцами. – Маленькая родинка над губой. Слева. И глаза.

– Что глаза?

Мальчик нахмурился, подбирая слово.

– Неправильные, – сказал он наконец. – Как у куклы. Знаете, у сестры моей двоюродной есть кукла фарфоровая, из Петербурга, с настоящими волосами. У неё глаза стеклянные, и если на неё долго смотреть, кажется, что она тоже смотрит. Но не видит. Вот так. Красивые глаза, и смотрят, но не видят. Мне стало страшно. И я проснулся. Маменька меня трясла.

Павел медленно встал, вышел из комнаты, поднялся наверх, в спальню, взял с комода фотографическую карточку в деревянной рамке и спустился обратно. Руки у него не дрожали. Он сам удивился, что не дрожат.

– Костя, – сказал он, показывая карточку. – Посмотри. Это она?

Мальчик взял рамку обеими руками и долго, очень долго рассматривал. Мать заглядывала ему через плечо. Уля стояла у двери и смотрела не на карточку, а на Павла.

– Похожа, – сказал Костя наконец. – Очень похожа. Волосы такие. Брови. Родинка. Фонарь – тот самый, я его хорошо разглядел. Но...

– Но?

– Здесь она живая, – сказал мальчик, трогая пальцем стекло. – Здесь она смотрит на кого-то. Видите? Её окликнули, и она повернулась. А там – нет. Там она как будто смотрит, но никого не видит. Это она? Ваша?

– Моя жена, – сказал Павел. – Она пропала девять лет назад.

Евдокия Лемешева ахнула и перекрестилась.

Павел забрал карточку и некоторое время стоял, держа её в руках. Потом положил её на стол лицом вниз.

– Костя, – сказал он, – послушай меня внимательно. Ты не должен спускаться. Ни на одну ступеньку больше. Что бы она ни говорила. Что бы ни обещала. Библиотека, карта, Одесса – это всё неправда. Это приманка. Ты понимаешь?

– Понимаю, – сказал Костя. – А как не спускаться, если ноги сами идут?

Павел не ответил. Он не знал ответа.

Он отпустил Лемешевых с мешочком простого успокоительного сбора и с наказом не спать днём, а ночью – спать при свече, и чтобы мать сидела рядом и будила сына, как только тот начнёт стонать. Сам он понимал, что это не поможет. Сон, который возвращается без настоя, нельзя отогнать свечой.

Когда за ними закрылась дверь, Уля сказала:

– Это не она.

– Что?

– Это не Вера Андреевна. – Уля стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него упрямо и сердито. – Вы слышали, что он сказал. Стеклянные глаза. Кукла. Смотрит и не видит. Это не она. Это кто-то в её лице.

– Ты её никогда не видела.

– Я видела карточку. Каждый день вижу, когда вы её с комода на ночь переставляете, а утром обратно. Думаете, я не замечаю? – Она шмыгнула носом. – На карточке она живая. Мальчишка правду сказал. А та, на лестнице, неживая. Это не она, Павел Ильич. Вы не верьте.

Павел посмотрел на ученицу долгим взглядом.

– А если это она, Уля? Если это то, что от неё осталось? Девять лет – долгий срок. Если она девять лет там, внизу, может быть, она такой и стала. Неживой.

Уля открыла рот, закрыла, и глаза у неё вдруг налились слезами.

– Тогда тем более не верьте, – сказала она дрожащим голосом. – Потому что живая Вера Андреевна никогда бы не стала звать детей вниз. Вы сами рассказывали, какая она была. Она девочке темноту в собаку превратила. А эта – мальчишку в Одессу зовёт, чтобы он не вернулся. Это не она.

Павел ничего не ответил. Он поднял карточку со стола, посмотрел на неё – на живое лицо, повёрнутое к кому-то, кто окликнул, – и унёс её наверх.

До обеда он просидел в лаборатории над старыми тетрадями. Тетради были ещё ученические, двадцатилетней давности, исписанные его молодым, неровным почерком: рецепты, которые диктовал Вельяминов, и рецепты, которые Павел собирал сам, у старых травниц в Заречье и у деревенских бабок, по уездным ярмаркам. Среди них был один, записанный со слов слепой старухи из Ольховки, на последней странице, под заголовком «Засов». Старуха называла его средством «от чужого сна» и уверяла, что им в старину поили детей, которых по ночам звала к себе русалка.

Полынь горькая, крепкая, августовская. Крупная серая соль, лучше та, что долго лежала на пороге. Железные опилки с подковы. Зола от осиновых дров. Всё это настаивалось на колодезной воде без лунной, без частицы и, главное, без основы, и пилось на ночь по глотку.

Павел никогда его не варил. Он и сейчас не верил, что старухино средство поможет. Но ничего другого у него не было.

Полынь нашлась в шкафу, соль – на кухне у Аграфены Лукиничны, которая, узнав, зачем, молча отдала ему всю солонку с порога, ту, что стояла там под половиком «от лихих людей» ещё со времён Павловой матери. Подкову Уля принесла от кузнеца на углу. Осиновой золы пришлось ждать, пока Фрол растопит печь в дворницкой. К обеду в маленькой медной кастрюльке стоял мутный, горький, отвратительно пахнущий отвар, и Павел перелил его в бутылку из-под сельтерской.

– Это поможет? – спросила Уля, морщась от запаха.

– Не знаю. Хуже не будет.

Туманов пришёл после обеда. Он был мрачен, и пальто у него было застёгнуто не на те пуговицы, чего Павел прежде за ним не замечал.

– Был у вашего учителя, – сказал он, садясь на табурет в лаборатории. – Два часа. Очень любезный человек. Угостил коньяком и турецким табаком. Показал завод за рекой – не весь, только чистые цеха, где разливают по склянкам. Показал подмоченный погреб. Погреб действительно мокрый. На стенах следы воды выше колена. Бочек там нет, вылиты, говорит. Показал приказ об отзыве сорок седьмой партии, подписанный вчерашним числом. Показал журнал отпуска основы по аптекам. Сорок седьмая ушла в шесть аптек, включая вашу. Сорок склянок. Двадцать уже вернули. Остальные, говорит, вернут к концу недели.

– Двадцать склянок, – повторил Павел. – Из каждой можно сварить по пятнадцать снов.

– Я посчитал. Шестьсот снов. Если по сну на человека – шестьсот человек. Если хоть половина из них видит лестницу...

Он не договорил.

– Что ещё он сказал?

– Что вы его лучший ученик после вашей жены. Что вы очень страдали, когда она пропала. Что вы, возможно, до сих пор страдаете и поэтому склонны видеть в обычной порче основы что-то сверхъестественное. Что он очень за вас беспокоится. – Туманов помолчал. – Очень убедительно говорил.

– Вы ему поверили?

– Я заметил, что он ни разу не снял перчаток. Даже когда наливал коньяк. Даже когда трогал стену в погребе. И ещё я заметил, что стены в погребе мокрые, но плесени на них нет. Совсем. А погреб у реки, которому месяц как подтопило, не может быть без плесени. Значит, его подтопили не месяц назад. А позавчера. Нарочно. К моему приходу.

Павел посмотрел на него с невольным уважением.

– А секретарь?

– Корсак? Был при нас всё время. Молчал. Записывал. Один раз, когда я спросил старшину про вашу жену, он уронил перо. – Туманов достал книжку и заглянул в неё. – Вельяминов сказал, что Вера Андреевна была гениальной сноваркой, что болезнь помутила ей рассудок, что в последние месяцы она варила себе опасные сны и что он пытался её остановить. Что основу ей носил, чтобы она не покупала у кустарей, которые продают всякую дрянь. Что после её исчезновения забрал с чердака эту основу и сжёг. Ничего больше не брал.

– Он лжёт.

– Возможно. Доказать не могу. – Следователь убрал книжку. – У вас что?

Павел рассказал про Костю. Про двадцатую ступеньку. Про библиотеку и карту. Про лицо с родинкой и стеклянными глазами.

Туманов слушал, не перебивая, и только когда Павел дошёл до фотографической карточки, медленно выдохнул сквозь зубы.

– Значит, её лицо, – сказал он.

– Её лицо. Не её глаза.

– Девчонка ваша права, – неожиданно сказал Туманов. – Я тоже думаю, что это не она. То, что зовёт людей вниз, знает, чего они хотят. Купчиха хочет мужа, писарь – порядка, мальчишка – Одессы. Оно надевает то, что приманит. А вам оно, если вы спуститесь, покажет вашу жену. Живую. Настоящую. С правильными глазами. Именно поэтому вам туда нельзя.

– Я и не собираюсь.

– Собираетесь, – сказал Туманов. – У вас на лице написано. Но не сегодня.

Он встал.

– Сегодня ночью мы с вами будем сидеть у постели мальчишки Лемешевых. Вы, я и ваша ученица, раз уж она всё равно не отстанет. Мать пусть спит в соседней комнате, нам она будет мешать. Если он начнёт спускаться – будить. Каждый час. Если не проснётся – смотреть. Я хочу видеть своими глазами, как человек уходит сквозь стену. Если это вообще происходит.

– А если это происходит? – спросила Уля из дверей. – Что тогда?

Туманов посмотрел на неё, и впервые за всё время Павел увидел на его узком бледном лице что-то похожее на растерянность.

– Тогда, барышня, – сказал он, – мы будем знать, что именно мы ищем. Это больше, чем мы знаем сейчас.

Вечером, перед закрытием, в аптеку зашёл ещё один человек. Высокий, тощий, длинноволосый, в пальто с потёртым бархатным воротником и с футляром для скрипки под мышкой. Он представился Ефремом Дудиным, первой скрипкой городского оркестра, и сказал, что у него в субботу сольный концерт в Дворянском собрании, а он не спит уже неделю от волнения, и ему нужен сон – непременно сон, в котором он сыграет концерт без единой ошибки, потому что если он сыграет его во сне, то и наяву сыграет.

Павел отказал. Объяснил про отзыв основы. Объяснил про пропавших.

Скрипач слушал вежливо и рассеянно, глядя куда-то поверх Павловой головы, будто слышал музыку, которой никто больше не слышал. Потом сказал:

– Я понимаю. Вы боитесь. А я боюсь сыграть плохо. Мой страх сильнее, господин аптекарь. Простите. Я пойду к Штерну.

И ушёл, бережно прижимая к груди футляр.

Павел долго смотрел ему вслед. Потом повернулся к Уле.

– Штерн, – сказал он. – Шляпница сказала, что у Штерна своя основа.

– Штерн говорит, что у него своя, – поправила Уля. – А покупает он, как все, на складе. Я видела его разносчика. Он с Сенькой Жмыхом приятельствует, у них одна телега.

– Сорок седьмая?

– Не знаю. Узнаю.

Павел кивнул и пошёл одеваться. Бутылку из-под сельтерской с горьким старухиным «Засовом» он завернул в газету и сунул в карман пальто, туда, где ещё вчера лежал Улин пузырёк со спиралью. Впереди была ночь на Почтовой, у постели мальчика, который хотел уплыть в Одессу, и Павел не знал, хватит ли на эту ночь полыни, соли и ржавой подковы.

Глава 8. Ночь у постели

Квартира Лемешевых на третьем этаже доходного дома Рыкова состояла из трёх комнат: маленькой гостиной с геранью на подоконнике и с портретом покойного главы семейства в мундире губернского секретаря, спальни вдовы и узкой, похожей на пенал комнатки, в которой жил Костя. Комнатка была обклеена картами. Карта полушарий, карта Африки с пометками карандашом вдоль течения Нила, карта Чёрного моря, выдранная, судя по всему, из какого-то атласа, с Одессой, обведённой в кружок. Над кроватью висела гравюра – трёхмачтовый корабль под всеми парусами в бурном море. На этажерке теснились книги: Жюль Верн, Майн Рид, Купер, потрёпанные, зачитанные, с загнутыми уголками страниц.

– Он мне ни разу не говорил, – прошептала Евдокия Петровна, стоя на пороге и глядя на Одессу в кружке. – Я думала, он просто любит картинки.

– Идите спать, Евдокия Петровна, – мягко сказал Павел. – Мы посидим. Если что – позовём.

– Я не усну.

– Тогда лежите в своей комнате и молитесь. Это тоже помогает.

Она ушла, оглядываясь. Дверь в её спальню осталась приоткрытой, и через минуту оттуда донёсся тихий шёпот.

Туманов взял стул из гостиной и поставил его у изголовья кровати, спинкой к стене. Павел сел в ногах, на сундук. Уля устроилась на полу у этажерки, подтянув колени к подбородку и укрывшись своей шалью. Между ними на столике у кровати горела толстая восковая свеча в медном подсвечнике – Павел принёс её из аптеки, церковную, на три часа горения, и ещё две такие же лежали в его кармане.

Костя лежал под одеялом в ночной рубашке и смотрел на них по очереди с любопытством, которое не могла заглушить даже усталость.

– Вы всю ночь будете сидеть? – спросил он.

– Всю ночь.

– И смотреть, как я сплю?

– И будить тебя каждый час, – сказал Туманов. – Так что выспаться тебе сегодня не удастся. Зато и вниз не уйдёшь.

– А если я всё-таки уйду?

– Не уйдёшь, – сказал Павел и достал из кармана бутылку из-под сельтерской, завёрнутую в газету. – Сначала выпей это. Глоток. Большой.

Костя взял бутылку, понюхал и скривился так, что Уля фыркнула.

– Это что?

– Полынь, соль, железо, зола. Старинное средство. Называется «Засов». От чужого сна.

– Оно поможет?

– Не знаю. Пей.

Мальчик зажмурился и отхлебнул. Лицо его перекосилось, он закашлялся, замахал руками, и Уля поспешно подала ему кружку с водой. Он пил долго, жадно, потом откинулся на подушку и сказал, отдышавшись:

– Хуже рыбьего жира.

– Зато действует, – сказал Павел, хотя сам в это не верил.

Костя заснул быстро, через четверть часа, словно провалился. Дыхание его стало ровным и глубоким. Туманов вынул из кармана часы, открыл крышку и положил их на столик рядом со свечой.

– Десять сорок, – сказал он. – Будим в одиннадцать сорок.

Они сидели молча. В доме было тихо. Где-то внизу, во втором этаже, плакал младенец, потом затих. На улице проехал извозчик, потом другой. Из соседней комнаты доносился шёпот вдовы, потом и он стих: видно, она всё-таки задремала. Свеча горела ровно, не мигая, и запах воска смешивался с горьким запахом полыни, который ещё висел в комнате.

В одиннадцать сорок Туманов положил руку мальчику на плечо и легонько потряс.

– Костя.

Мальчик открыл глаза сразу, без всякого перехода, и посмотрел на следователя ясным взглядом.

– Я тут, – сказал он.

– Что видел?

– Лестницу. – Костя приподнялся на локте. – Только она закрыта. Там решётка. Прямо на верхней ступеньке. Железная, ржавая, как ворота у кладбища. Я стою перед ней, а пройти не могу. А она внизу стоит, далеко, и смотрит.

Павел и Туманов переглянулись.

– Помогло, – прошептала Уля из угла.

– Спи дальше, – сказал Павел. – Если решётка – стой перед ней. Не трогай.

Костя кивнул, лёг и через минуту снова дышал ровно.

– Старухино средство, – сказал Туманов тихо. – Полынь и подкова. Кто бы мог подумать.

– Это пока, – так же тихо ответил Павел. – Посмотрим, что будет дальше.

В двенадцать сорок Костя проснулся сам, раньше, чем Туманов успел его тронуть, и сказал, что решётка на месте, что женщина подошла ближе и стоит теперь на десятой ступеньке, и что она ничего не говорит, только смотрит. Павел дал ему ещё глоток «Засова». Мальчик выпил, на этот раз не кашляя, и снова уснул.

Потом они долго сидели молча, и молчание это стало тяжёлым, и первой его нарушила Уля.

– Господин следователь, – сказала она шёпотом из своего угла, – а вы правда думали, что это Павел Ильич?

Туманов повернул к ней голову.

– Правда.

– А почему?

– Потому что так бывает почти всегда, барышня. Когда пропадает человек, виноват обычно тот, кто был рядом. Муж, жена, сосед, приказчик, аптекарь. В девяти случаях из десяти. Я двенадцать лет служу следователем и могу пересчитать по пальцам одной руки, когда это было иначе.

– А сейчас иначе?

– Сейчас я сижу у постели мальчика и жду, не уйдёт ли он сквозь стену, – сказал Туманов. – Если бы мне неделю назад сказали, что я буду это делать, я бы написал рапорт о помешательстве. На себя. Так что да. Сейчас иначе.

Уля помолчала.

– Сенька Жмых сказал, – проговорила она, – что Штерну в начале месяца привезли три склянки сорок седьмой. Он сам их грузил. И ещё он сказал, что на складе в тот день был господин Корсак и сам отмечал, кому какие склянки. Обычно он никогда не отмечает. Обычно кладовщик.

– Когда он тебе это сказал? – спросил Павел.

– Сегодня вечером. Я к нему на склад бегала, пока вы бутылку заворачивали.

– Уля.

– Я днём бегала, Павел Ильич. Не ночью. И не одна, а с Фролом. – Она насупилась. – И ещё Сенька сказал, что господин Корсак велел ему отвезти в Подгорье две склянки не по описи. Без бумаги. В какой-то дом у оврага. Он адреса не помнит, но дом приметный: с зелёными ставнями и без собаки во дворе. Сенька говорит, что во всём Подгорье это единственный двор без собаки.

Туманов вынул книжку и записал, придвинувшись к свече.

– Дом с зелёными ставнями, Подгорье, у оврага, – повторил он. – Без собаки. Барышня, вам надо служить в сыскной полиции.

– Женщин не берут, – сказала Уля с обидой.

– Тем хуже для сыскной полиции, – ответил Туманов, и Павлу показалось, что в полутьме он улыбнулся.

Павел смотрел на спящего мальчика и думал о другом.

– Почему он? – сказал он вслух. – Почему именно они? Шестьсот снов из сорок седьмой партии. Сотни людей. А пропадают трое. Клыкова, Пухов, теперь, может быть, Костя. Почему не шляпница? Почему не лавочник с Гончарной? Они ведь тоже видели белое на краю.

– Видели, но не захотели спуститься, – предположил Туманов.

– Клыкова тоже не хотела. Она записала: «Не пошла – страшно». А потом пошла. Пухов не хотел – «страшно, не очень страшно». Костя не хочет – он знает, что глаза неправильные. Их зовут. Именно их. Остальным показывают лестницу, а этих зовут по имени.

– Значит, кто-то выбирает, – сказал Туманов. – По какому признаку?

Павел не знал. Он смотрел на карту Чёрного моря с Одессой в кружке и думал о вдове, которая хотела помириться с мужем, о писаре, который хотел, чтобы бумаги были в порядке, о мальчике, который хотел уплыть. Ничего общего. Ничего.

Во втором часу задремал Туманов.

Павел не сразу это заметил. Следователь сидел так же прямо, прислонившись спиной к стене, со скрещёнными на груди руками, и только голова его чуть склонилась набок. Но потом дыхание его изменилось – стало частым, рваным, – и пальцы, лежавшие на локтях, сжались так, что побелели костяшки. Лицо исказилось. Губы шевелились беззвучно.

– Глеб Корнеевич, – тихо позвал Павел.

Туманов не ответил. Он дышал всё чаще, и Павел увидел, как по его виску стекает капля пота. Губы его теперь шептали отчётливо, и Павел разобрал:

– Ложись... ложись, Федотов... не вставай... они идут из оврага... не вставай...

Павел встал с сундука, обошёл кровать и положил руку на плечо следователя. Туманов вздрогнул всем телом, открыл глаза – пустые, чёрные, невидящие – и рука его метнулась к поясу, туда, где когда-то висела шашка. Потом он увидел Павла. Увидел свечу, мальчика, карты на стенах. Медленно опустил руку.

– Простите, – сказал он хрипло.

– Ничего.

– Я не должен был засыпать. Это непозволительно. – Он вытер лоб тыльной стороной ладони. – Который час?

– Без четверти два.

– Будите мальчика. Я посижу у окна. Постою. Чтобы не уснуть.

Он встал и подошёл к окну, и Павел видел, как он стоит там, держась обеими руками за подоконник, и смотрит на тёмную Почтовую, и плечи его ходят ходуном.

Уля, которая всё это время не сводила глаз со следователя, тихо сказала:

– У него тоже свой овраг.

– У всех свой овраг, – ответил Павел и повернулся к Косте.

В час сорок пять мальчик проснулся с трудом. Туманов, отойдя от окна, тряс его минуту, прежде чем тот открыл глаза, и глаза эти были мутные, сонные.

– Решётка, – пробормотал Костя. – Решётка ещё есть. Но она подошла к ней. С той стороны. Стоит прямо за прутьями. Она что-то сказала.

– Что?

– Что решётку поставил не я. Что решётку поставил тот, кто знает старые рецепты. И что она его знает. – Мальчик повернул голову и посмотрел на Павла. – Она сказала: «Передай Павлу, что я его жду». Это вы – Павел?

У Павла пересохло во рту.

– Я.

– Она вас знает.

– Выпей ещё, – сказал Павел, протягивая бутылку. Рука его дрогнула, и несколько капель пролилось на одеяло.

Костя выпил. Уснул.

Свеча догорела до половины. Павел зажёг от неё вторую, а первую погасил, и в комнате на мгновение стало темнее, а потом снова светло. Уля в углу шевельнулась.

– Павел Ильич.

– Что?

– Чуете?

Павел втянул воздух. Полынь. Воск. Пыль от старых книг. И ещё – слабое, на самом краю, едва различимое – холод. Сырость. Тина.

Туманов тоже почуял. Он отошёл от окна и встал у кровати, глядя на спящего мальчика.

– Будить? – спросил он.

– Будить. Сейчас.

Туманов наклонился и потряс Костю за плечо. Мальчик не проснулся. Туманов потряс сильнее. Голова Кости мотнулась на подушке, но глаза не открылись. Дыхание его было ровным, глубоким, спокойным – слишком спокойным.

– Костя! – позвал Павел громко. – Костя, просыпайся!

Ничего.

Уля вскочила и схватила бутылку с «Засовом».

– Дать ему?

– Он не проглотит, захлебнётся. – Павел сам наклонился над мальчиком, приподнял ему веко. Зрачок был огромный, чёрный, во весь глаз, и не сузился от света свечи. – Он там. Он уже там.

Запах реки становился сильнее. Теперь его чуяли все трое – сырой, холодный, тяжёлый, будто кто-то открыл в комнате окно прямо на Ворожу. Пламя свечи вдруг качнулось, хотя сквозняка не было, вытянулось вверх и стало тонким, длинным, синеватым у основания.

– Матерь божья, – сказал Туманов.

Павел увидел, что одеяло на Косте темнеет. Не всё – там, где лежали его ступни. Тёмное пятно расползалось по ткани снизу вверх, медленно, как расползается вода по промокательной бумаге. Мокрое.

Он схватил мальчика за руку.

Рука была холодная. Не прохладная, как у спящего, а ледяная, мокрая, как будто Костя только что вынул её из реки. Павел сжал её изо всех сил.

– Держу, – сказал он. – Я его держу. Глеб Корнеевич, держите вторую.

Туманов схватил вторую руку. Уля упала на колени у кровати и вцепилась в Костино плечо.

– Костя! – кричала она. – Костя, не ходи! Слышишь? Это не она! Это кукла! Не ходи!

Из соседней комнаты выбежала Евдокия Петровна, растрёпанная, в капоте, и закричала, увидев их.

Павел не обращал на неё внимания. Он держал руку мальчика и чувствовал, как она меняется в его ладони. Становится легче. Мягче. Как будто кости в ней размокали, как будто плоть превращалась в воду и уходила сквозь пальцы. И он слышал. Слышал не ушами, а чем-то другим, тем, чем девять лет назад слышал лестницу во сне, – тихий, ровный голос мальчика, считающий:

– Двадцать один. Двадцать два. Двадцать три...

– Костя, вернись!

– Двадцать четыре. Она открыла решётку. Она сказала, что вы её всё равно не удержите. Двадцать пять. Тут так светло, Павел Ильич. Тут огни. Двадцать шесть...

– Костя, это не она!

– Я знаю, – сказал голос, и Павлу показалось, что в нём впервые прозвучал страх. – Я вижу глаза. Но ноги идут. Двадцать семь. Двадцать восемь...

Тело мальчика под одеялом становилось прозрачным. Павел видел это и не мог поверить, что видит. Сквозь Костину руку, которую он держал, проступали складки простыни. Сквозь бледное лицо – узор наволочки. Это было похоже на то, как тает утренний туман над рекой: ещё минуту назад он был плотный, белый, и вдруг его нет, а ты не заметил, когда он истончился.

– Держите! – хрипел Туманов. – Держите, Остужев!

Павел держал. Он держал так, что ногти впивались ему в ладонь. Но держать было уже нечего. В его кулаке была только вода, холодная, мутная, она текла сквозь пальцы и капала на пол.

– Тридцать восемь, – сказал голос где-то очень далеко. – Тридцать девять. Сорок. Тут дверь. Павел Ильич, тут дверь, и за ней...

Голос оборвался.

Свеча вспыхнула ярко, жёлто, как обычно, и пламя её снова стало ровным.

Кровать была пуста.

Одеяло лежало на простыне плоско, мокрое снизу до середины. Подушка хранила вмятину от головы. Ночная рубашка мальчика лежала тут же, на простыне, смятая, мокрая насквозь, будто её только что вытащили из реки. И на полу у кровати, на крашеных досках, расплывались лужицы – не две, а много, цепочкой, от кровати к стене, где висела карта Чёрного моря. У самой стены цепочка обрывалась. Будто мальчик прошёл сквозь Одессу в кружке.

Евдокия Петровна закричала так, что внизу снова заплакал младенец, а потом захлопали двери по всему дому.