Аптекарь чужих снов

Павел стоял на коленях у кровати и смотрел на свою ладонь. Ладонь была мокрая. Между пальцами застряла тонкая серая нитка речной травы.

Туманов медленно выпрямился. Лицо у него было белое, как простыня, и руки, которые только что держали мальчика, висели вдоль тела, мокрые до локтей.

– Я видел, – сказал он тихо, словно самому себе. – Я видел своими глазами.

Уля сидела на полу, прижав к груди Костину мокрую рубашку, и не плакала. Она смотрела на стену, на карту, на то место, где обрывались следы.

– Он знал, что это не она, – сказала она. – Он видел глаза. А ноги всё равно пошли.

– Ноги всё равно пошли, – эхом повторил Павел.

Туманов подошёл к стене, присел на корточки и потрогал последнюю лужицу. Потом выпрямился, подошёл к столику, взял свои часы и посмотрел на них.

– Два часа двадцать три минуты, – сказал он, и голос его снова стал ровным, служебным, будто кто-то внутри него повернул ключ. – Запишите, барышня, если можете писать. Два часа двадцать три минуты. Свидетели: судебный следователь Туманов, аптекарь Остужев, Устинья Пескова, мать пропавшего. Гимназист Константин Лемешев, пятнадцати лет, исчез из постели в присутствии свидетелей. Способ исчезновения...

Он замолчал.

– Способ исчезновения не установлен, – сказал он наконец. – Пишите так. Не установлен.

Внизу хлопнула дверь парадного, и по лестнице затопали тяжёлые сапоги – кто-то из жильцов уже сбегал за городовым. Евдокия Петровна сидела на полу в гостиной под портретом мужа и раскачивалась взад и вперёд, повторяя одно и то же слово, и слово это было «Одесса».

Павел поднялся с колен. Ноги не слушались. Он посмотрел на свою мокрую ладонь, на нитку речной травы, на пустую кровать, на гравюру с кораблём под всеми парусами.

– Она сказала, что ждёт меня, – произнёс он вслух.

– Не смейте, – сказала Уля, не поднимая головы. – Слышите? Не смейте даже думать.

Глава 9. Пристав

Пристав Кузьмичёв приехал на Почтовую в начале пятого утра, когда за окнами ещё не начинало светать, а в квартире Лемешевых уже толпились соседи, дворник, двое городовых и какая-то старуха с первого этажа, которая принесла святой воды и кропила ею всё подряд, включая Туманова.

Пристав вошёл в Костину комнату, не снимая шинели, огляделся, посмотрел на мокрую постель, на лужицы у стены, на карту Чёрного моря, и усмехнулся в усы.

– Ну-с, – сказал он. – Опять, значит.

– Пристав, – сказал Туманов от окна. Голос его был хриплым, но ровным. – Это не ваш участок.

– Не мой, – согласился Кузьмичёв. – Почтовая – это третий участок, пристава Гвоздева. Только Гвоздев с вечера в Подгорье на пожаре, а полицмейстер велел мне быть за него. Вот, извольте. – Он достал из-за обшлага сложенную бумагу и помахал ею в воздухе, не разворачивая. – Велено мне, значит, во всех случаях пропажи людей, связанных со сноварными настоями, действовать безотлагательно. Подпись полицмейстера, полковника Обрезкова. Вчерашняя.

– Вчерашняя, – повторил Туманов. – Интересно, кто его надоумил вчера.

– Город надоумил, господин следователь. Город волнуется. «Листок» читали? – Пристав повернулся к Павлу, который сидел на сундуке, всё ещё держа в руке нитку речной травы. – Господин Остужев. Опять вы. Опять у постели. Опять человек пропал. Это сколько уже будет? Жена, купчиха, писарь, теперь мальчонка. И всё ваши настои.

– Мальчик не пил настоя, – сказал Павел. – Ни вчера, ни позавчера. Следователь забрал пузырёк три дня назад.

– А что же он пил? – Кузьмичёв шагнул к столику, взял бутылку из-под сельтерской, понюхал и сморщился. – Вот это, что ли? Тьфу, гадость. Это что за отрава?

– Полынь, соль, зола и железо. Я сварил это, чтобы мальчик не видел снов.

– Вы сварили, – с удовлетворением сказал пристав. – Вы сварили, вы дали, мальчик выпил и пропал. Так и запишем. – Он повернулся к городовому. – Изъять. Бутылку, рубашку, одеяло. Всё.

– Я присутствовал при всём, – сказал Туманов, не повышая голоса. – От начала до конца. Мальчик не исчез оттого, что выпил полынь. Он исчез у нас на глазах. Сквозь стену. Я держал его за руку.

Кузьмичёв повернулся к нему всем своим грузным телом и долго, со вкусом, рассматривал следователя – его бледное лицо, мокрые рукава, пальто, застёгнутое не на те пуговицы.

– Сквозь стену, – повторил он. – Вы, господин следователь, это в рапорте напишите? Полицмейстеру? Прокурору? «Держал за руку, а он сквозь стену ушёл»? – Пристав покачал головой с притворным сочувствием. – Не советую. Не советую, Глеб Корнеевич. Скажут – заработался человек. Скажут – нервы, контузия, турецкая кампания. Я ведь знаю, что вы по ночам не спите. Весь участок знает. Отправят на воды лечиться, а дело передадут кому поспокойнее. Мне, например.

Туманов ничего не ответил. Он стоял у окна, и Павел видел, как у него на скуле ходит желвак.

– А вас, господин аптекарь, – продолжал Кузьмичёв, поворачиваясь к Павлу, – я задерживаю. По подозрению в отравлении. До выяснения. Встаньте.

Уля вскочила с пола.

– Вы не имеете права!

– Имею, барышня, имею. Вон бумага. – Пристав снова помахал свёрнутым листом. – А вы кто ему будете? Ученица? Тоже, значит, настои варите? Может, и вас задержать?

– Пристав, – сказал Павел, вставая. – Оставьте её. Она ни при чём. Я пойду.

– Пойдёте, конечно, куда вы денетесь. – Кузьмичёв кивнул городовым. – Взять.

Городовые подошли к Павлу с двух сторон. Один взял его за локоть – не грубо, а скорее неловко, как берут под руку пожилого человека на скользкой мостовой. Павел не сопротивлялся.

– Глеб Корнеевич, – сказал он, проходя мимо следователя. – Чердак.

Туманов чуть заметно кивнул.

На лестнице Павла догнала Уля. Она протиснулась мимо городового, схватила хозяина за рукав и зашептала ему на ухо, быстро и горячо:

– Я спрятала. Склянку сорок седьмой, ту, вчерашнюю. И тетрадь со спиралями. Я ещё вечером унесла к тётке. Они не найдут. Слышите? Не найдут.

– Умница, – одними губами сказал Павел.

Городовой оттёр её плечом, и Уля осталась стоять на площадке второго этажа – маленькая, в съехавшей шали, с Костиной мокрой рубашкой, которую она так и не выпустила из рук.

Его повезли не в участок, а сначала на Солодовую. Кузьмичёв ехал впереди в пролётке, Павел – сзади, в другой, зажатый между двумя городовыми. Светало. Город просыпался медленно и неохотно, как просыпается больной: где-то стучали ставнями, где-то дворник шаркал метлой по мостовой, где-то брехала собака. На углу Торговой площади мальчишки-газетчики уже раскладывали на лотках утренний «Листок», и Павел, проезжая мимо, успел прочитать заголовок крупными буквами: «Третья жертва сноварения? Город требует ответа».

Третья, подумал он. Ещё не знают о Косте. Завтра будет «четвёртая».

У аптеки стояла толпа. Человек двадцать, может быть, больше: лавочники с Солодовой, бабы с корзинами, мастеровые, какие-то незнакомые люди в картузах. Когда пролётка с Павлом остановилась у крыльца, толпа зашумела и подалась вперёд. Кто-то крикнул: «Отравитель!» Кто-то другой: «Ведьмак!» В стекло витрины ударился камень и отскочил, оставив звёздочку трещины.

– Разойдись! – рявкнул Кузьмичёв, выбираясь из пролётки. – Разойдись, кому говорят! Полиция!

Толпа отступила, но не разошлась. Павел видел лица – знакомые и незнакомые. Сосед-часовщик с первого этажа смотрел на него из своей двери с жалостью и страхом. Шляпница Анфиса Гурьевна стояла в первом ряду, прижимая к груди сумочку, и в глазах у неё было что-то похожее на торжество. Лавочник с Гончарной, которому Павел вчера дал успокоительный сбор, отвёл взгляд.

– Ключи, – сказал пристав.

Павел отдал ключи.

Обыск длился два часа. Городовые ходили по аптеке, открывали шкафы, выдвигали ящики, вытряхивали на пол содержимое банок и мешочков. Павел стоял у прилавка под присмотром третьего городового и смотрел, как двадцать лет его работы превращаются в груду травы, осколков и рассыпанных порошков. Кузьмичёв руководил, сидя на Павловом табурете у кассы и куря папиросу за папиросой.

– Это что? – спрашивал он, когда ему подносили очередную банку.

– Ромашка аптечная.

– Изъять. Это что?

– Мята перечная.

– Изъять. А это?

– Лунная вода. Для настоев.

– Лунная вода, – повторил пристав с отвращением. – Колдовство. Изъять.

Из лаборатории вынесли все склянки с основой – и обе склянки сорок восьмой партии, полученные от Вельяминова, и пустую склянку из-под сорок седьмой, первую, которую Павел так и не выбросил, и початые склянки старых партий. Их сложили в ящик, переложив соломой, и Кузьмичёв лично запечатал ящик сургучом.

– В управу, – велел он. – На экспертизу. Старшина Вельяминов любезно согласился посмотреть, что там намешано.

Павел посмотрел на пристава долгим взглядом.

– Старшина, – сказал он. – Согласился. Любезно.

– А кто ж ещё? – Кузьмичёв выпустил дым. – Он в этом деле лучше всех понимает. Вы ведь сами у него учились, господин аптекарь. Вот пусть учитель и посмотрит, чему ученик научился.

Сверху, из квартиры, спустилась Аграфена Лукинична. Она была одета, причёсана, в чистом переднике, будто собиралась к обедне, и держалась так прямо, как держалась, наверное, лет пятьдесят назад, когда впервые поступила в услужение к Павловой матери.

– Ты, батюшка, – сказала она приставу, – по комнатам-то не лазь. Нечего там тебе. Барин не прячет ничего. Чего искать – тут, внизу, ищи.

– Ты, бабка, помолчи, – отмахнулся Кузьмичёв. – Не тебе указывать. Иванов, Петров – наверх. Всё перерыть.

Городовые затопали по лестнице. Аграфена Лукинична посмотрела им вслед, потом подошла к Павлу и сунула ему в руку что-то маленькое, тёплое, завёрнутое в платок.

– Тут сухари, – сказала она громко, для городового. – И сала кусочек. Там, говорят, худо кормят.

А тише, почти не шевеля губами, добавила:

– Чердак не тронут. Я им сказала, что там голуби дохлые и что доски гнилые, провалятся. Не полезут.

– Спасибо, Аграфена Лукинична.

– Не за что, батюшка. Ты только смотри. Там, в остроге-то, не спи крепко. Мало ли.

Наверху городовые громыхали мебелью. Что-то упало, разбилось. Павел подумал о фотографической карточке на комоде и стиснул зубы.

Потом сверху спустился городовой, тот, которого пристав звал Петровым, и подал Кузьмичёву карточку в деревянной рамке.

– Вот, ваше благородие. На комоде стояла. Баба какая-то. С фонарём.

Кузьмичёв взял карточку, посмотрел на неё, и что-то в его лице изменилось. Совсем чуть-чуть. Он смотрел на неё дольше, чем смотрят на фотографию незнакомой женщины.

– Жена? – спросил он, не поднимая глаз.

– Жена.

– Красивая была. – Пристав положил карточку на прилавок лицом вниз. – Изымать не будем. Пусть стоит. – Он встал с табурета и застегнул шинель. – Всё. Опечатать. Аптеку закрыть до особого распоряжения. Бабку – пусть живёт наверху, раз уж там живёт, но в аптеку чтоб ни ногой. Девчонку, ученицу, сюда не пускать. Если придёт – гнать. Господина аптекаря – в острог.

– В острог? – переспросил Павел. – Не в участок?

– В участке у меня мест нет. Пьяных с Подгорья навезли с пожара. А в остроге – пожалуйста. Там у нас и одиночки есть, для благородных.

Павла вывели на улицу. Толпа снова зашумела. Камень больше никто не кидал, но крики стали громче, злее. Какая-то женщина в чёрном платке протиснулась вперёд и закричала ему прямо в лицо, брызгая слюной:

– Ты моего мужа отравил! Он у тебя сон брал на прошлой неделе! Он теперь не спит! Сидит ночами у окна и смотрит! Говорит, лестницу видит! Ирод!

Павел остановился, несмотря на то, что городовой тянул его за локоть.

– Как его зовут? – спросил он. – Вашего мужа?

Женщина опешила.

– Баранов, – сказала она растерянно. – Игнат Баранов. Булочник с Торговой. Он у тебя сон брал, чтобы... чтобы...

– Чтобы печь во сне, – вспомнил Павел. – Он хотел научиться печь хлеб, как пёк его отец. По отцовскому рецепту. Он забыл рецепт и хотел вспомнить.

Женщина заплакала.

– Не давайте ему спать, – сказал Павел быстро, пока городовой не уволок его к пролётке. – Слышите? Не давайте. Будите каждый час. Если он скажет вам, что его зовут по имени, – идите к следователю Туманову. Только к Туманову. Ни к кому больше.

– Пошёл, пошёл, – подтолкнул его городовой.

Павла посадили в пролётку. Кузьмичёв сел рядом, тяжело, так, что рессоры заскрипели.

– Агитируешь, значит, – сказал он, когда пролётка тронулась. – Народ стращаешь. Нехорошо.

– Я её предупредил. Её муж в опасности.

– Её муж, – сказал пристав, глядя прямо перед собой, – в опасности не больше, чем мы с тобой. Ты лучше о себе подумай, Остужев. Ты в остроге посидишь, подумаешь. Может, и вспомнишь, что ты в эти настои подмешивал. А может, и вспомнишь, куда жену девал девять лет назад. Я ведь тогда тоже на это дело ходил. Помню тебя. Сидел ты на кровати, бледный, и всё про запертую дверь твердил. А дверь-то, может, ты сам и запер. После.

Павел повернулся к нему.

– Вы ведь знаете, что это не так.

Кузьмичёв не ответил. Он смотрел вперёд, на конский круп, на мокрую мостовую, и усы его чуть заметно шевелились.

– Я знаю то, что мне велено знать, – сказал он наконец, так тихо, что Павел едва расслышал за стуком колёс. – И тебе советую. Сиди тихо. Не умничай. Может, и выйдешь.

Губернский тюремный замок, который в городе по старинке звали острогом, стоял на высоком берегу Ворожи за Подгорьем, на самой окраине, и был виден издалека: белые стены, четыре круглые башни по углам, зелёная крыша караульни. Павла провели через ворота, через двор, где несколько арестантов в серых халатах кололи дрова под присмотром надзирателя, через длинный сводчатый коридор, пахнущий карболкой, кислой капустой и сыростью.

Одиночная камера оказалась узкой, как Костина комнатка-пенал: шесть шагов в длину, три в ширину. Железная койка, привинченная к стене. Табурет. Деревянная параша в углу. Крошечное окошко под потолком, забранное решёткой, сквозь которое было видно кусочек серого неба. На стене кто-то нацарапал гвоздём крест и под ним несколько слов, полустёртых, неразборчивых.

Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

Павел сел на койку. Развернул платок Аграфены Лукиничны – там действительно были сухари и кусок сала, а ещё, на самом дне, маленький медный образок Николая Угодника на шнурке, который она, видимо, сняла с себя. Он долго смотрел на образок. Потом надел его на шею.

За окошком начинался дождь. Капли стучали по жести карниза – редко, потом чаще, потом ровно и монотонно, как стучит метроном. Павел лёг на койку, на жёсткий соломенный тюфяк, и стал смотреть в потолок, по которому ползла трещина, похожая на реку на карте.

Он думал о Косте. О руке, которая становилась водой в его ладони. О голосе, считающем ступени. «Тут дверь, Павел Ильич, тут дверь, и за ней...»

Он думал о Барановой, которая кричала ему в лицо. О булочнике, который сидит у окна и смотрит на лестницу.

Он думал о Вельяминове, который «любезно согласился» посмотреть основу. О том, что все склянки сорок седьмой партии теперь у него. Все, кроме одной, спрятанной у тётки в Заречье.

Он думал о том, что Кузьмичёв дольше, чем нужно, смотрел на Верину карточку.

И он думал о том, что впервые за девять лет ему страшно уснуть.

К вечеру за стеной перестали молиться, и вместо молитвы раздался стук – три коротких удара в камень, потом пауза, потом ещё три.

Павел сел на койке и прислушался. Стук повторился. Потом голос – глухой, пробивающийся сквозь щель между камнями у самого пола, где штукатурка давно осыпалась:

– Эй. Новенький. Слышишь?

– Слышу.

– Ты за что?

Павел помолчал.

– Говорят, за отравление.

– Ишь ты. – Голос за стеной хмыкнул. – А я за конокрадство. Прохором звать. Третий месяц сижу. Ты кого отравил?

– Никого.

– Все так говорят. – Прохор закашлялся. – Ты слышь, новенький, ты спать-то тут будешь?

– Буду, наверное.

– Ты это... ты, если лестницу увидишь, не ходи.

Павел замер.

– Какую лестницу?

– А такую. – Голос за стеной стал тише. – Белую. Вниз. Тут у нас половина коридора её видит, с прошлой седмицы. Надзиратель смеётся, говорит – со скуки мерещится. А Сёмка-фальшивомонетчик из восьмой три ночи назад как лёг, так и не встал. Утром дверь открыли – нету Сёмки. Койка мокрая. Надзиратель сказал – сбежал. Как он сбежит, когда тут засов снаружи и окошко в пол-аршина? Записали – сбежал. Чтоб начальство не ругалось.

– Он видел женщину с фонарём?

Прохор долго молчал.

– Ты откуда знаешь?

– Знаю.

– Видел, – сказал наконец Прохор. – Говорил – красивая, в светлом. Говорила ему, что внизу деньги не нужно подделывать, там у всех всего вдоволь. Сёмка-то по деньгам мастер был. Такие бумажки рисовал – от казённых не отличишь. Руки золотые. – Он снова закашлялся. – А мне она не показывается. Я только лестницу вижу. Издалека. Видать, конокрады ей без надобности.

Павел приложил ладонь к холодному камню.

– Прохор. Тебе в остроге настои давали? Сноварные? Хоть раз?

– Какие тут настои, барин. Тут баланду дают. Хотя... – Прохор помолчал. – Лекарь приходил прошлой осенью. Мы тогда все кашляли. Давал капли от кашля, по ложке на ночь. Сладкие такие, медовые. Говорил, из управы прислали, для арестантов, бесплатно. Благодеяние. Мы смеялись – первый раз от начальства сладкое.

– Какой лекарь?

– А я почём знаю. Маленький такой, в очках. С саквояжем.

Павел медленно убрал руку от стены.

– Ты не ходи вниз, Прохор, – сказал он. – Что бы ни показывали.

– Не пойду, – отозвался голос. – Мне бы наверх. На волю. А вниз мне не надо.

И за стеной снова стали молиться – тихо, монотонно, сбиваясь и начиная сначала.

Дождь стучал. Трещина на потолке становилась всё темнее, всё шире. Павел закрыл глаза, потом снова открыл их и долго лежал, прислушиваясь к собственному дыханию. Где-то в коридоре кашлял надзиратель. Где-то за стеной кто-то тихо, монотонно молился.

Потом он закрыл глаза снова и не открывал их больше.

Темнота пришла, как всегда.

Но на этот раз она была не пустой.

Глава 10. Склянки

Тётка Устиньи, Марфа Пескова, жила в Заречье, в самом конце Бережной улицы, в покосившейся избе, задние окна которой выходили прямо на Ворожу. Весной, в половодье, вода подходила к самому крыльцу, и тётка привязывала к перилам лодку, чтобы в случае чего уплыть на горку к церкви. Осенью вода отступала, оставляя на огороде полосы ила и мусора, и тогда тётка ходила по огороду с граблями и бранила реку последними словами, как бранят непутёвого мужа.

Мужа у тётки не было. Был когда-то, сплавщик, утонул на порогах лет двадцать назад. С тех пор тётка жила одна, брала стирку у богатых домов на том берегу, полоскала бельё в реке на мостках и растила племянницу, которую ей подкинули в восемь лет, когда Улина мать, тёткина младшая сестра, умерла от горячки в Подгорье.

Уля вернулась к тётке утром, когда Павла увезли с Почтовой. Она шла через весь город пешком, по мокрым улицам, прижимая к груди Костину ночную рубашку, которую так и не отдала городовому, и только на мосту вспомнила, что держит её, и долго стояла, глядя на реку, и думала, не бросить ли рубашку в воду, раз уж Костя всё равно там. Потом не бросила. Свернула и сунула за пазуху.

Тётка была на мостках, полоскала чьи-то простыни. Увидела племянницу, бросила простыни в корыто, вытерла руки о передник.

– Ну? – спросила она. – Что там?

Уля рассказала. Тётка слушала молча, не перебивая, только крестилась время от времени. Когда Уля дошла до Павла в пролётке между городовыми, тётка плюнула в реку.

– Кузьмичёв, – сказала она. – Знаю его. Пёс. Он у нас в Заречье лет десять назад околоточным был. Брал со всех. С прачек брал, с рыбаков брал. Ворованное покупал. Его потом за что-то повысили. Говорили, кто-то за него сильно хлопотал. Из больших.

– Из каких больших?

– А я почём знаю. Из тех, что в каретах ездят. – Тётка снова взялась за простыню. – Ты есть хочешь?

– Нет.

– Значит, хочешь. Иди, там каша в печи.

Уля пошла в избу, но есть не стала. Она поднялась по приставной лестнице на чердак, где под самой крышей, между связками сушёного лука и старыми тётиными сетями, спала на сундуке, когда оставалась ночевать. Отодвинула сундук. Подняла незакреплённую доску в полу. Под доской, в тайнике, где когда-то утонувший дядя держал свой табак и деньги на чёрный день, лежали завёрнутые в клеёнку склянка сорок седьмой партии и её тетрадь со спиралями.

Она развернула клеёнку, села на сундук и стала смотреть на склянку.

Зелёное стекло. Пузатое, толстое, с неровностями, как всегда у дешёвого заводского стекла. Горлышко с обломками сургуча. Бумажная этикетка, типографская, с чернильной надписью: «Партия 47». Ничего особенного. Таких склянок у Павла Ильича в лаборатории было за двадцать лет, наверное, несколько сотен.

Уля поднесла склянку к слуховому окошку, к свету, и стала медленно поворачивать её, рассматривая стекло. Она сама не знала, что ищет. Просто смотрела. Павел Ильич говорил, что сноварку отличает от простой травницы умение смотреть на вещи до тех пор, пока они не начнут с тобой разговаривать.

Склянка молчала. Уля повернула её ещё раз, и ещё, и потом, подцепив ногтем, осторожно отклеила край этикетки. Этикетка держалась плохо, клей на ней был дешёвый, мучной, и от сырости в чердаке почти отстал. Она отклеилась целиком.

Под этикеткой, на стекле, было нацарапано что-то. Очень мелко, тонко, будто кончиком алмаза, каким стекольщики режут стёкла. Уля поднесла склянку к самым глазам.

Это была лесенка. Маленькая, в полногтя, из пяти поперечных чёрточек между двумя вертикальными, и под ней – крошечная буква, похожая на «К», а может быть, на «Ж».

Уля долго смотрела на эту лесенку, и ей стало холодно, хотя на чердаке было душно от печного тепла, поднимавшегося снизу.

Значит, склянки метили. Не все – Уля была уверена, что на старых склянках из аптеки никакой лесенки не было, она сотни раз мыла их, прежде чем вернуть на склад. Только эту. Или только сорок седьмую партию. Или только те склянки, которые шли... куда?

Кому?

Она завернула склянку обратно в клеёнку, положила этикетку в тетрадь между страниц, спустилась вниз и, не обращая внимания на тёткины окрики про кашу, побежала обратно на тот берег.

Склад Сноварной управы стоял на берегу Ворожи, чуть ниже моста, на Торговой стороне. Длинное кирпичное здание с подвалами, с железными воротами, с конторой на втором этаже, откуда кладовщик надзирал за погрузкой. Перед воротами, как всегда, стояли телеги, и разносчики, ругаясь, грузили в них ящики со склянками.

Сеньку Жмыха Уля нашла за складом, у забора, где он сидел на перевёрнутой бочке и курил, сплёвывая в лужу. Это был парень лет восемнадцати, рябой, рыжий, с выбитым передним зубом и с вечно смеющимися глазами. Уля знала его с детства: он тоже был из Заречья, его мать полоскала бельё на соседних мостках с тёткой Марфой.

– Устя! – обрадовался он, увидев её. – А я слыхал, твоего хозяина в острог свезли. Правда?

– Правда.

– Ишь ты. А говорят, он отраву варил.

– Он не варил. – Уля села рядом с ним на соседнюю бочку. – Сенька, мне нужно знать про склянки.

– Опять? Ты ж вчера спрашивала.

– Это другое. – Она достала из тетради этикетку и показала ему. – Сорок седьмая партия. Ты её грузил?

– Ну, грузил. Я всё грузил. – Сенька пожал плечами. – Её ж вчера всю обратно везли. Отзыв, говорят. Порча. Полдня катались по аптекам, собирали.

– Все склянки вернули?

– Не все. От Штерна две не вернули, он сказал, что использовал. От Гаврилова одну. От твоего хозяина – там пристав всё забрал, в управу свёз ящиком. А остальные вернули. Их на завод отправили, за реку.

– Сенька. – Уля понизила голос. – А ты не замечал, что на некоторых склянках, под этикеткой, нацарапано что-то? Лесенка?

Сенька перестал курить. Глаза его, всегда смеющиеся, вдруг стали внимательными и настороженными, и Уля поняла, что попала.

– Ты чего это? – сказал он тихо. – Ты где видела?

– На нашей. Под этикеткой. Маленькая лесенка, пять перекладин. И буква.

Сенька огляделся по сторонам. Никого рядом не было, только у ворот орали разносчики, споря из-за ящика.

– Я не знаю ничего, – сказал он. – Слышь, Устя? Я ничего не знаю. Только ты никому. Есть склянки, которые господин Корсак сам отбирает. Из каждой партии. Не много – пять, шесть, десять. Он их в конторе держит, отдельно. Потом сам говорит, кому везти. Мне в руки даёт, лично, и говорит: «Эту – в такую-то аптеку. И чтоб никто не видел». Я везу. Мне за это гривенник сверху.

– А лесенку ты видел?

– Видел раз. Этикетка отклеилась от сырости, как у тебя. Я ещё подумал – чего это. А потом решил, что не моё дело. Мне гривенник платят, чтоб не моё дело было.