Аптекарь чужих снов

Егор Ралович

Аптекарь чужих снов

Глава 1. Сова и ступка

Колокольчик над дверью звякнул в тот час, когда на Солодовой улице зажигают первые фонари, а в аптеке «Сова и ступка» начинают варить ночные заказы.

Павел Ильич Остужев не поднял головы. Он стоял у медного котелка на спиртовке и считал капли. Лунная вода шла из узкой склянки с притёртой пробкой, и каждая капля, падая в отвар, давала короткий серебристый круг, который расходился и гас. Семь. Восемь. На девятой отвар должен был потемнеть до цвета крепкого чая, и он потемнел, послушно, будто ждал этого всю жизнь.

– Павел Ильич, – сказала из-за прилавка Уля тем голосом, каким говорят «к вам пришли, и вы знаете, кто». – Мавра Сидоровна.

– Проси в заднюю комнату. И поставь чайник.

– Чайник стоит. Я его ещё в пять поставила, вы же сами сказали, что она придёт в шесть, а она всегда приходит раньше, потому что боится, что вы закроетесь.

Павел погасил спиртовку, накрыл котелок стеклянной крышкой и только тогда посмотрел на ученицу. Устинье Песковой было семнадцать лет, и уже два года она служила в аптеке. За это время она выучила названия трёхсот трав, научилась отличать по запаху майскую полынь от июльской, а ещё научилась отвечать хозяину раньше, чем он договорит. Последнее Павел не одобрял, но и отучать не пытался: Уля была права чаще, чем ему хотелось.

– Халат, – сказал он.

– У вас рукав в золе.

Он посмотрел на рукав. Рукав был в золе.

Вдова купца второй гильдии Мавра Сидоровна Клыкова ждала в задней комнате, сидя на краешке плюшевого кресла так прямо, будто кресло было скамьёй в церкви. Это была крупная женщина лет пятидесяти пяти, в чёрном шёлковом платье, которое она носила уже третий год, с тех пор как схоронила мужа, и в чёрной кружевной наколке на седых волосах. Руки она держала на коленях, на ридикюле, и пальцы её не переставали двигаться: перебирали замочек, расправляли бахрому, снова находили замочек.

– Доброго вечера, Мавра Сидоровна.

– Доброго, доброго, батюшка Павел Ильич. – Она привстала, он махнул рукой, и она опустилась обратно. – Готово?

– Почти готово. Остаётся ваша частица и основа. Вы принесли?

Она раскрыла ридикюль и достала оттуда сложенный вчетверо носовой платок. В платке лежал короткий седой волос, перевязанный ниткой, а рядом – маленькая пуговица, перламутровая, с обломанным краем.

– С его жилета, – сказала она тихо. – С того, в котором он к обедне ходил. Я подумала, раз вы говорили про частицу, то, может, и его частицу положить. Чтобы уж наверняка он пришёл.

Павел взял пуговицу двумя пальцами и некоторое время держал её на ладони. Перламутр был холодный и тусклый, по краю шла трещина.

– Мавра Сидоровна, – сказал он, – я вам в прошлый раз объяснял и сейчас объясню, вы уж не сердитесь. Сон варится на одного человека. На вас. Частица нужна ваша, чтобы настой знал, чей он. Вещь покойного можно положить рядом, в отвар она войдёт как запах, как память, и Никифор Лукич вам приснится. Но его частицы как живого человека в настое не будет и быть не может. Это ваш сон. Вы в нём будете не одна, но гость в нём будет вашей памятью о нём. Понимаете разницу?

– Понимаю, батюшка, понимаю. – Она закивала часто-часто. – Мне бы только увидеть. Мне бы только сказать ему, что я лавку на Хлебной не продала, как он велел, что сын управляется. Он перед смертью всё про лавку. А я ему тогда и не ответила толком, я плакала.

– Скажете, – кивнул Павел. – Сон будет спокойный. Летний, как вы просили. Сад за домом на Хлебной, вечер, самовар. Он придёт, сядет напротив. Вы ему всё и скажете. Он вам ответит, но ответит тем, что вы сами о нём помните. Не пугайтесь, если он заговорит его словами. Это значит, что вы хорошо его помните.

Уля внесла чай в двух стаканах в подстаканниках, поставила на столик и вышла так же бесшумно, как вошла. У двери она на мгновение задержалась, и Павел знал, что она слушает. Он не стал её гнать. Сноварение – ремесло, которому учатся не по книгам, а вот так: у порога, вполуха.

– Пейте, – сказал он вдове. – А я закончу.

Котелок в лаборатории уже остыл до нужной теплоты: приложишь ладонь к меди и держишь, не отдёргивая, до счёта двадцать. Павел развязал нитку на седом волосе, взял волос пинцетом и опустил в отвар. Волос лёг на поверхность и не тонул, а потом медленно, словно нехотя, свернулся кольцом и ушёл вниз. Это было хорошо. Плохо бывает, когда частица не тонет совсем, – значит, человек не готов к сну, и сон ему пойдёт во вред. Тогда настой выливают и деньги возвращают.

Пуговицу он положил в отдельную фарфоровую чашечку и залил тремя ложками отвара. Пусть отдаст запах. Через четверть часа он её вынет и вернёт вдове.

Оставалась основа.

Основу в Звенце продавала только Сноварная управа – густую, тягучую, цвета тёмного мёда, в пузатых склянках зелёного стекла с сургучной печатью на горлышке. Без основы настой оставался просто отваром трав: ты выпьешь его, хорошо выспишься, но ничего не увидишь, кроме тех снов, что приходят сами. Основа связывала. Она делала из трав, воды, частицы и памяти одну нить, и на эту нить нанизывался сон, как бусины на леску. Из чего её варили на управском заводе за рекой, знали только старшина и двое-трое мастеров. Остальным полагалось покупать, платить пошлину и не спрашивать. Павел двадцать лет её покупал, платил и не спрашивал.

Он взял с полки новую склянку, недавно принесённую разносчиком, сломал сургуч, вынул пробку. Основа пахла так, как пахла всегда, – тёплым воском, сухим липовым цветом и чем-то ещё, что Павел про себя называл «запахом закрытых глаз». Он отмерил три чайные ложки, опустил их в котелок по одной и стал медленно мешать деревянной лопаткой посолонь. На двадцатом обороте отвар загустел, стал непрозрачен и чуть заметно засветился изнутри, будто в глубине его кто-то держал свечу.

– Уля.

Она появилась мгновенно, как будто стояла за дверью. Впрочем, она там и стояла.

– Проверь.

Это тоже было частью ученичества. Уля подошла, наклонилась над котелком, закрыла глаза и втянула воздух носом. Постояла. Втянула ещё раз. Павел смотрел на её лицо: тонкое, скуластое, с веснушками, которые даже зимой не сходили, и с упрямой складкой между бровей.

– Липа, – сказала она. – Чабрец. Душица, немного. Мята полевая, не садовая. Яблоневый лист, сушёный, прошлогодний. Лунная вода – девять капель. Волос седой. Перламутр. Основа.

– Всё?

Она помолчала.

– Всё. Только основа сегодня какая-то... не знаю. Сыроватая. Как будто из погреба.

Павел сам наклонился. Он тоже закрыл глаза. Воск, липа, закрытые глаза. Ничего сырого он не чуял, но нос у Ули был лучше, это он признал ещё в первый год.

– Новая склянка, – сказал он. – Новая варка на заводе. Может, сырая погода была, может, бочку не просушили. Плесени нет?

– Нет, плесени нет. Просто погреб.

– Запиши в книгу. Склянка такая-то, запах погребной, слабый. Если в следующей повторится, я спрошу на складе.

Уля кивнула и ушла записывать. Павел дал отвару настояться, вынул из чашечки пуговицу, обтёр её чистой полотняной салфеткой, процедил настой через двойной слой марли в маленький пузырёк тёмного стекла и запечатал воском. На пузырёк наклеил ярлычок, где своим мелким, ровным почерком вывел: «Г-же Клыковой. Сон летний, сад на Хлебной. Принять перед сном, лёжа, не вставая после. Не более одного раза в седмицу».

Вдова ждала с пустым стаканом в руках. Он отдал ей пузырёк и пуговицу.

– Выпьете сегодня, когда ляжете. Не раньше. Свечу погасите. Если проснётесь ночью и захочется встать – не вставайте, полежите, сон вернётся. Утром будет тяжесть в голове, это пройдёт к обеду. Если сон окажется не таким, как вы ждали, приходите, расскажете. Иногда первый раз выходит не совсем то.

– А если... – Она запнулась, и пальцы её вцепились в пузырёк. – А если он мне скажет, что я дура? Он мне часто говорил.

Павел помолчал.

– Тогда вы ему скажете, что сами знаете, – ответил он. – И что лавку всё равно не продали.

Мавра Сидоровна вдруг рассмеялась – коротко, всхлипнув, – и вытерла глаза кончиком платка, в котором принесла волос.

– Ох, батюшка. Ох, Павел Ильич. Сколько я вам должна?

– Как договаривались. Три рубля.

Она положила на столик три бумажки и сверху серебряный гривенник – «девочке на пряники», – и ушла, прижимая ридикюль к груди так, будто несла в нём живое.

Когда колокольчик за ней отзвенел, Уля вышла из-за прилавка, взяла гривенник, подбросила его на ладони и сунула в карман фартука.

– Она добрая, – сказала она.

– Добрая.

– А правда, что нельзя варить на двоих?

Павел снял халат, повесил на крючок и сел к столу, где лежала толстая книга заказов в кожаном переплёте. Книгу вела Уля, и почерк её за два года из корявого стал почти приличным.

– Правда, – сказал он. – Это первое правило ремесла. Его пишут на первой странице устава Сноварной управы. Его приносят в клятве, когда получают свидетельство. Ты будешь его приносить через год, если я тебя допущу.

– Допустите.

– Посмотрим. – Он перевернул страницу. – Один сон – один человек. Сон, который видят двое, перестаёт быть сном.

– А чем становится?

– Местом.

Уля села напротив, положила локти на стол, подбородок на сложенные кулаки и посмотрела на него снизу вверх, как смотрела, когда хотела вытянуть больше, чем ей полагалось.

– Каким местом?

Павел вздохнул.

– Сон одного человека – это как вода в ладонях. Пока держишь, она есть. Разжал пальцы – вытекла. Утром проснулся, и нет её, только мокрые руки и что-то вспоминается до обеда. Так и надо. А если двое держат одну воду, она уже не вытекает. Два человека держат её крепче, трое ещё крепче. Сон начинает жить сам по себе, когда в нём никто не спит. В нём появляются улицы, которых никто не придумывал. Двери, которые никто не открывал. Он становится местом, понимаешь? Как дом, как город. А место может удержать человека. Не выпустить утром.

– И что тогда с человеком?

– Тогда человек не просыпается.

– Умирает?

– Не знаю, – честно сказал Павел. – В уставе написано «теряется». Это старое слово. В старых книгах разное пишут. Что тело лежит и спит, пока не иссохнет. Что тело уходит следом за душой. Что люди возвращаются через много лет и ничего не помнят. Я не видел. Никто из живущих в Звенце сноваров не видел. Потому и правило.

– А вы когда-нибудь хотели? – спросила Уля. – Сварить на двоих?

Он поднял на неё глаза, и она поняла, что спросила не то, что следовало, и отвела взгляд.

– Иди посмотри, не остыл ли котелок для Лемешевых, – сказал он ровно. – Им к девяти. И вымой чашечку из-под пуговицы, перламутр жирный, оставляет пятна.

Уля ушла. Павел сидел над книгой, но не читал её. Он смотрел на свои руки, лежащие на раскрытых страницах, – большие руки с короткими ногтями, с жёлтыми пятнами от зверобоя на указательном пальце, с белым шрамом на запястье, который остался от того, что однажды, девять лет назад, он схватился за горячую медь и не почувствовал боли.

Девять лет он не видел снов.

Об этом знали трое: старая кухарка Аграфена Лукинична, которая служила ещё его матери; его давний друг, полицейский врач Аким Фомич Зарецкий, которому Павел сказал об этом однажды за третьей рюмкой; и сам Павел. Уле он не говорил. Покупателям тем более. Аптекарь, который варит людям сны, а сам по ночам проваливается в чёрную пустоту без единой картинки, похож на повара, потерявшего вкус. Он может ещё готовить по памяти, по весу, по рецепту. Но ему нельзя об этом рассказывать.

Он пробовал свои настои. Пробовал чужие. Пробовал однажды самую крепкую основу, какую мог достать, – двойную, управскую, которую дают только для лечения тяжёлой бессонницы с разрешения врача. Ничего. Тьма, тишина, пробуждение. Будто кто-то закрыл за ним дверь и задвинул засов.

Зарецкий говорил, что это от горя. Что так бывает. Что когда-нибудь пройдёт.

Девять лет не проходило.

Вечер шёл своим ходом. В восемь пришёл приказчик от Барановых, булочников с Торговой, за успокоительным сбором для хозяйки; Павел отпустил ему сбор без основы, простой, на липе и пустырнике. В половине девятого заглянул сосед, часовой мастер с первого этажа, пожаловаться на сырость в подвале и спросить, не продаёт ли Павел средство от крыс. Павел не продавал, но посоветовал, где купить. В девять явилась сама Евдокия Лемешева, вдова чиновника, худая, нервная, в заштопанных перчатках, за сном для сына-гимназиста. Мальчику пятнадцать лет, он перед экзаменами не спал третью неделю, и доктор прописал ему сноварный настой – самый простой, «тихий», без событий, просто чтобы голова отдохнула. Такие сны Павел варил десятками и мог бы варить с закрытыми глазами.

– Поляна, – сказал он Лемешевой, отдавая пузырёк. – Лето, трава, облака. Никого не будет. Он полежит в траве, посмотрит в небо, а утром встанет отдохнувшим. Три ночи подряд, потом перерыв.

– Спасибо вам, Павел Ильич. Он у меня такой... впечатлительный. Всё читает. Всё про путешествия. Ночами со свечой. Я уж прятала, прятала.

– Тогда пусть ему приснится, что он прочитал все книги до конца, – улыбнулся Павел. – Иногда это помогает.

В десять он закрыл аптеку.

Уля заперла входную дверь на два оборота, задвинула нижний засов, повесила на стекло табличку «Закрыто. Ночные заказы – через дворника». Погасила лампы в торговом зале, оставив одну, у кассы. Павел пересчитал выручку, записал в книгу, убрал деньги в железный ящик под прилавком. Всё было как всегда. Как вчера, как год назад.

– Павел Ильич, – сказала Уля, стоя уже в пальто, с платком на голове. – Можно спросить?

– Ты весь вечер спрашиваешь.

– Про основу. Вы правда спросите на складе? Про погреб?

– Спрошу, если повторится.

– А если не повторится?

Он посмотрел на неё внимательнее.

– Тебя это беспокоит?

Уля подумала, наклонив голову.

– Не знаю. Она пахла как Ворожа под мостом. Весной, когда лёд сходит. Знаете, когда стоишь на мосту, а снизу тянет холодом, и тиной, и чем-то ещё, как в церкви после службы, когда свечи потушили. Я этот запах с детства знаю. Мы в Заречье прямо над водой жили. Только откуда он в основе?

Павел пожал плечами.

– Склад стоит у реки. Бочки, может, на берегу держали. Река всё пропитывает. Иди домой, Уля. Тётке поклон.

– Тётке поклон, – повторила она серьёзно и вышла через заднюю дверь, во двор, где дворник Фрол уже раскуривал на ночь трубку.

Павел поднялся к себе. Квартира его была над аптекой: три комнаты и кухня, где хозяйничала Аграфена Лукинична. Кухарка уже спала, из-за её двери доносилось ровное, с присвистом дыхание. На столе в столовой ждал ужин, накрытый салфеткой: холодная телятина, хлеб, огурцы, графинчик. Павел поел стоя, не зажигая лампы, при свете уличного фонаря из окна. Выпил одну рюмку. Подумал о второй и не стал.

В спальне он разделся, лёг, натянул одеяло до подбородка и долго смотрел в потолок. По потолку ходили тени от веток старого тополя, который рос под окном и который Павел каждую весну собирался спилить и каждую весну жалел. Тени были похожи на руки. Девять лет назад он об этом не думал.

На комоде у кровати стояла фотографическая карточка в простой деревянной рамке. Молодая женщина в светлом платье, с высокой причёской, сидела вполоборота на садовой скамейке и смотрела не в аппарат, а куда-то вбок, будто её окликнули. В руках она держала фонарь – старинный, кованый, с зелёными стёклами. Фотограф, помнится, долго уговаривал её этот фонарь убрать, говорил, что он «не к месту, сударыня, это ведь не вечер». Вера рассмеялась и ответила, что фонарь всегда к месту, потому что вечер рано или поздно наступает.

Павел повернулся на бок, спиной к карточке, и закрыл глаза.

Тьма пришла сразу. Без картинок, без звуков, без падения. Только где-то на самом её краю, так далеко, что он не был уверен, что это не померещилось, на мгновение потянуло холодом и тиной, как с моста весной, когда сходит лёд.

А потом не было ничего до утра.

Он проснулся в седьмом часу от того, что внизу кто-то колотил в заднюю дверь кулаком, а Аграфена Лукинична, шаркая, шла по коридору и бормотала молитву вперемешку с бранью. Павел сел на кровати. Сердце билось быстро и тяжело, как бывает, когда тебя будят посреди глубокого сна.

– Павел Ильич! – кричали внизу. – Павел Ильич, ради Христа! Барыня! Барыня наша!

Он узнал голос. Это был Тихон, старый приказчик Клыковых, тот, что третий год водил Мавру Сидоровну под руку в церковь и обратно.

Павел натянул брюки, накинул халат прямо на ночную сорочку и побежал вниз, босиком по холодным ступеням, и уже на середине лестницы понял, что знает, что сейчас услышит. Знает – и не может знать. Так не бывает. Тихий летний сон, сад на Хлебной, самовар. Он варил такие сотнями.

Аграфена Лукинична отодвинула засов. Тихон ввалился в кухню, мокрый от утренней мороси, без шапки, с белым лицом.

– Пропала, – выговорил он, хватаясь за косяк. – Барыня пропала. Дверь в спальню на ключе, ключ изнутри. Окно на задвижке. А её нету. Постель тёплая, батюшка. Тёплая постель. А её нету.

Глава 2. Пустая постель

Дом Клыковых на Хлебной улице стоял в глубине двора, за лавкой с вывеской «Мука, крупа, масло. Клыков и сын». Двухэтажный, каменный низ, деревянный верх, с резными наличниками и с садом позади, в котором, как Павел знал из вчерашнего разговора, стоял стол под старой яблоней и где по вечерам при жизни хозяина ставили самовар.

Когда Павел и Тихон вошли во двор, там уже толпились: кухарка в переднике, двое молодцов из лавки, соседская девчонка с ведром, которое она так и забыла поставить, и городовой в мокрой шинели. Городовой преградил Павлу дорогу.

– Не велено. Ждём следователя.

– Я аптекарь. Госпожа Клыкова вчера была у меня.

Городовой посмотрел на него с интересом, какого Павел предпочёл бы не вызывать.

– Тем более не велено. Стойте здесь. Его высокоблагородие сейчас будут.

Павел встал у крыльца. Тихон рядом с ним бормотал, ни к кому не обращаясь, что он с вечера слышал, как барыня ходила, а потом затихла, а утром Дашка понесла ей воду умываться, стучала, стучала, а никто не отвечает, и тогда позвали молодого хозяина, Никанора Никифоровича, и тот велел ломать, и сломали, а там... Он замолкал на этом «а там» и начинал снова.

Молодой хозяин, Никанор Клыков, вышел на крыльцо. Ему было лет тридцать, он был в жилете без сюртука, с расстёгнутым воротом и с таким лицом, будто ещё не решил, гневаться ему или плакать. Он увидел Павла и решил.

– Вы! – сказал он, спускаясь со ступенек. – Вы её опоили! Это ваша отрава!

– Никанор Никифорович...

– Я ей говорил! Я ей говорил, что не надо этих ваших снов, что отца не вернёшь, что грех это! А она: «хоть посмотрю». Посмотрела! Где она теперь? Где?

Городовой оттеснил его плечом, не грубо, но твёрдо.

– Сударь, не надо. Следователь разберётся.

В воротах показалась пролётка. Из неё вышел высокий худой человек в тёмном пальто и в форменной фуражке судебного ведомства. Он заплатил извозчику, не торгуясь, огляделся – быстрым, цепким взглядом, будто снимал с двора отпечаток, – и пошёл к крыльцу. Лицо у него было узкое, бледное, с тяжёлыми веками и коротко подстриженными тёмными усами. Он двигался так, как двигаются люди, которые давно не высыпаются и привыкли не обращать на это внимания.

– Туманов, – представился он, ни к кому в частности не обращаясь. – Судебный следователь первого участка. Где спальня?

– Наверху, ваше высокоблагородие, – доложил городовой. – Никто не входил, как вы велели. Только молодой хозяин и прислуга, когда дверь ломали.

– Кто этот человек?

– Аптекарь. Говорит, барыня у него вчера была.

Туманов повернулся к Павлу и посмотрел на него так же, как только что смотрел на двор.

– Остужев? «Сова и ступка»?

– Да.

– Слышал. Сноварное свидетельство?

– С восемьдесят первого года.

– Пойдёте со мной. Ничего не трогать. Отвечать, когда спрошу.

Спальня Мавры Сидоровны была на втором этаже, в конце коридора, оклеенного обоями с розами. Дверь висела на одной петле, замок был выломан вместе с куском косяка. Туманов остановился на пороге и долго смотрел, не входя.

Павел смотрел вместе с ним.

Это была самая обычная спальня пожилой купеческой вдовы. Широкая кровать красного дерева с горой подушек в кружевных наволочках. Киот в углу с зажжённой лампадой. Комод, на нём шкатулка, пудреница, фотографическая карточка покойного Никифора Лукича в бархатной рамке, рядом – маленький тёмный пузырёк. Кресло, на кресле аккуратно сложенное чёрное шёлковое платье. Окно с двойными рамами, наглухо закрытое, на шпингалете. Тяжёлые шторы задёрнуты не до конца, и в щель между ними пробивался серый утренний свет.

Одеяло на кровати было откинуто. Простыня смята. Подушка хранила вмятину от головы.

– Кто первый вошёл? – спросил Туманов, не оборачиваясь.

– Я, – ответил из коридора Никанор Клыков. – Я и Тихон.

– Что увидели?

– То же, что вы видите. Пусто. Её нет. Я под кровать заглянул, в шкап. Тихон на чердак бегал. В саду смотрели, в погребе. Нету.

– Ключ?

– В замке был. Изнутри. Мы его, когда ломали, выбили, он вон там, на полу.

Туманов присел на корточки, не входя в комнату, и посмотрел на пол. Ключ лежал у ножки комода. Туманов поглядел на него, потом на окно, потом на кровать. Потом встал, сделал два шага внутрь, по самому краю ковра, и положил ладонь на простыню.

– Тёплая, – сказал он без выражения.

– Я же говорил, – прошептал Тихон.

– Сколько прошло с того, как дверь сломали?

– Около часа, ваше высокоблагородие.

Туманов убрал руку и некоторое время рассматривал свою ладонь, будто ждал, что на ней что-то останется.

– Через час постель не бывает тёплой, если в ней никого нет, – сказал он. – Она остывает за четверть часа. В худшем случае за полчаса, если перина пуховая. Здесь пуховая. Значит, кто-то лежал тут не больше получаса назад. А дверь ломали час назад. Кто-нибудь входил в комнату после того, как её сломали, и ложился в постель?

Молчание.

– Я спрашиваю серьёзно.

– Нет, ваше высокоблагородие, – сказал Никанор. – Кто ж ляжет в барынину постель?

– Тогда либо постель врёт, либо вы, – сказал Туманов всё тем же ровным голосом и повернулся к Павлу. – Это ваше?

Он указал на пузырёк на комоде.

Павел подошёл ближе, тоже по краю ковра, как Туманов, и посмотрел. Пузырёк тёмного стекла, ярлычок, его почерк. «Г-же Клыковой. Сон летний, сад на Хлебной». Воск со горлышка снят, пробки нет. Пузырёк пуст.

– Моё.

– Что в нём было?

– Сноварный настой. Сон по заказу. Сад за домом, вечер, самовар, покойный муж. Обычный сон утешения. Таких я варю по десятку в месяц.

– Что в составе?

– Липа, чабрец, душица, мята полевая, яблоневый лист, лунная вода, частица госпожи Клыковой – её волос, отвар на пуговице покойного, основа управского завода.

– Основа – это что?

– Связующее вещество. Без него травы не дают сна. Продаётся только через Сноварную управу.

– Что в ней?

– Не знаю.

Туманов поднял бровь.

– Вы двадцать лет варите сны и не знаете, из чего ваше главное вещество?

– Состав основы – тайна управы. Это записано в уставе. Аптекарям его не открывают.

– Удобно, – заметил Туманов. – Мог ли ваш настой стать причиной того, что пожилая женщина ушла из запертой комнаты через запертое окно, не потревожив задвижку?

Павел помолчал, подбирая слова.

– Мой настой мог вызвать у неё сон. Яркий, тихий, приятный. Мог вызвать слёзы, если сон её растрогал. Мог вызвать тяжесть в голове утром. Если бы я ошибся в мере, мог бы вызвать долгий сон, на сутки. Ни один настой, о котором я знаю, не делает так, чтобы человек проходил сквозь стены.

– А о каких вы не знаете?

– О них я, по определению, не знаю.

Туманов посмотрел на него внимательно, и Павлу показалось, что в уголке его рта на мгновение мелькнуло что-то вроде усмешки. Но, может быть, только показалось.

– Я заберу пузырёк, – сказал следователь. – Платок, ключ, наволочку. – Он повернулся к городовому, стоявшему у двери. – Пиши. Сегодня, такого-то числа, в спальне вдовы купца Клыковой обнаружено следующее...

Пока городовой, слюнявя карандаш, писал, Павел стоял у комода и смотрел на кровать. На откинутом одеяле, у самого края, лежала перламутровая пуговица с обломанным краем. Видимо, Мавра Сидоровна положила её с собой, рядом с подушкой, чтобы во сне муж пришёл наверняка. Пуговица упала, когда откинули одеяло.

Ещё он заметил, что ковёр у кровати влажный.

Пятно было небольшое, с ладонь, неровное, вытянутое, как след босой ноги. Если бы не свет из щели между шторами, падавший как раз на это место, его можно было бы не увидеть. Павел наклонился. Пахло сыростью. Не просто водой, а тем самым, о чём вчера говорила Уля: холодом, тиной, чем-то церковным, как от погашенных свечей.