Захват сенсориума

Он позвонил маме в семь вечера. Сел на кровать в своей квартире – однокомнатной, на третьем этаже дома без лифта, на Хоторн-бульваре, – и набрал номер. Квартира была тихой. Она всегда была тихой – Дэн не включал музыку, не смотрел телевизор, не оставлял белый шум на фоне. Тишина была привычной, как одежда: что-то, что ты носишь так долго, что перестаёшь замечать.

Элен ответила на второй гудок.

– Дэнни! Я как раз думала о тебе. Ты ел сегодня?

– Мам. Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Пауза – короткая, в которую уместилась смена регистра. Голос Элен изменился: из бытового стал собранным, медсестринским, готовым к плохим новостям.

– Что случилось?

– Ничего плохого. Ничего… я не знаю, плохое это или нет. Помнишь, два года назад я проходил сканирование мозга в OHSU? За двести долларов?

– Помню. Ты сказал, это для науки.

– Для науки. Мне сегодня позвонили. Точнее, прилетели. Из Берлина. Нейробиолог. Женщина. Она… нашла кое-что. В данных сканирования.

Дэн начал рассказывать. Он старался быть простым – Элен была медсестрой, не нейробиологом, она знала анатомию и фармакологию, но не квантовую физику и не машинное обучение. Он рассказал о структуре – сети, паутине, невидимой, неизвестной, присутствующей у всех. О том, что она расположена в сенсорных зонах мозга, что она связана с тем, как люди чувствуют мир. О том, что у него – у него, у Дэна – её нет.

Элен слушала молча. Дэн знал её манеру слушать – она не перебивала, не задавала вопросов до конца, копила. Медсестринская привычка: сначала весь анамнез, потом вопросы.

Он закончил. Тишина в телефоне – не пустая, а плотная, наполненная тем, что Элен обрабатывала, складывала, примеряла к тому, что знала о своём сыне. Дэн ждал.

– Дэнни, – сказала она наконец. Голос был ровный, но под ровностью было что-то – Дэн не мог это чувствовать, но мог слышать, по микроизменениям тембра, по тому, как воздух проходил через связки. Что-то, что у другого человека он назвал бы болью. – Эта штука, которая есть у всех. У меня она тоже есть?

– У всех, мам. 99,97%.

– И у меня.

– Да.

– А у тебя – нет.

– Нет.

Тишина. Длиннее. Дэн слышал, как Элен дышит – ровно, контролируемо, по привычке, – и где-то на фоне тикали часы, те самые настенные часы в форме кота с маятником-хвостом, которые висели на кухне его детства и которые Элен отказывалась выбрасывать, потому что Дэн подарил их ей в восьмом классе.

– Дэнни, – повторила она, и на этот раз голос был другим, тоньше, и Дэн понял, что она плачет, или близка к этому, или борется, – эта штука. Она помогает чувствовать? Чувствовать других людей?

– Они думают, что да.

– Значит… – она замолчала. Дэн ждал. – Значит, все эти годы. Когда я обнимала тебя, а ты… когда ты не… – она снова замолчала, и Дэн услышал, как она сглотнула, резко, как глотают, чтобы не заплакать в трубку. – Дэнни, это значит, между нами всегда было по-другому? Не так, как у других матерей и сыновей? Потому что у тебя не было этой… штуки?

Дэн закрыл глаза. За веками была темнота, и в темноте – его квартира: кровать, стол, стул, окно с видом на пожарную лестницу, стены без фотографий. Тишина.

– Я не знаю, мам, – сказал он, и это было правдой, и правда была недостаточной, и он знал это.

– Потому что я всегда чувствовала… я думала, что это я. Что я что-то делаю не так. Что ты не чувствуешь мою любовь, потому что я не умею правильно. Или потому что отец ушёл, и я… – голос сорвался. – Тридцать лет, Дэнни. Я тридцать лет думала, что недостаточно тебя люблю. Что недостаточно тепла. Что зазор – мой. А оказывается – он… он в твоей голове? Буквально?

– Мам.

– Нет, подожди. Подожди. Дай мне… – шорох, звук, как будто она пересела или прижала руку к лицу. – У всех людей есть что-то, что помогает чувствовать связь. У меня есть. Когда я тебя обнимала – я чувствовала. Всегда. Но ты… ты не чувствовал то же самое? Не мог?

– Я чувствовал, – сказал Дэн. – Тепло. Твои руки. Запах. Я всё это чувствовал. Просто… как будто через стекло. Приглушённо. Не… не так, как ты.

– Не так, как все.

– Не так, как все.

Тишина. Часы тикали. Дэн сидел на кровати и держал телефон у уха, и думал о том, что Элен Кёртис – медсестра, пятьдесят шесть лет, Портленд, «прозрачная» – прожила тридцать лет, обнимая сына, который не мог почувствовать её объятия так, как она чувствовала его. Не потому что не хотел. Не потому что был холоден, или ранен, или болен. А потому что в его мозге, в кортикальных слоях II и III, не было фрактальной наноструктуры, которая была у неё, и у каждой другой матери, и у каждого другого сына, и у каждого человека на планете, кроме 0,03%.

– Мам, – сказал он. – Я тебя люблю.

– Я знаю, Дэнни.

– Стекло – это не ты. Это никогда не было ты.

– Я знаю. – Пауза. – Нет. Не знаю. Мне нужно время. Мне нужно… – она не договорила. Потом, ровнее: – Ты летишь в Берлин?

– Да.

– Когда?

– На этой неделе. Они хотят обследовать меня.

– Они будут делать что-то с твоим мозгом?

– Нет. Сканирование. Тесты. Ничего инвазивного.

– Дэнни, ты позвонишь мне оттуда? Каждый день?

– Каждый день.

– Обещай.

– Обещаю.

– И ещё одну вещь. – Голос стал жёстче, и Дэн узнал этот тон: Элен-медсестра, Элен, которая двенадцать часов стоит на ногах и не позволяет себе дрогнуть. – Эта женщина, нейробиолог. Она хорошая?

Дэн подумал. Прокрутил в памяти встречу – серо-зелёные глаза, сухое рукопожатие, точные фразы, разобранная ручка, неловкая полуулыбка.

– Она настоящая, – сказал он.

Элен помолчала. Потом:

– Ладно. Позвони мне завтра. Я тебя люблю.

– Я тебя тоже.

Он повесил трубку и положил телефон на подушку рядом с собой. Экран погас. Квартира вернулась – стены, потолок, окно, пожарная лестница за окном, уличный фонарь, бросающий оранжевый прямоугольник на пол.

Тишина.

Дэн лёг на спину и смотрел в потолок. Трещина, тянущаяся от люстры к углу, – он знал её наизусть, видел каждую ночь, когда не мог заснуть, а не мог он заснуть часто, потому что ночь была временем, когда стекло ощущалось острее всего. Днём – люди, работа, шум, необходимость компенсировать, читать лица, подбирать слова. Ночью – только он и тишина. Тишина, которая была его постоянным спутником, его тюрьмой, его единственным знакомым ландшафтом.

Но сегодня – впервые – тишина была другой.

Не потому что изменилась. Потому что он узнал её имя.

У всех людей на планете – у его матери, у Тони, у девушки с конским хвостом, у женщины с ребёнком, у каждого из восьми миллиардов, – в голове работала антенна. Неизвестная, невидимая, неощутимая, включённая с рождения. Она принимала что-то – сигнал, поток, связь, – и это что-то делало мир полнее. Связнее. Общее. Люди не знали о ней – как рыба не знает о воде. Они жили в мире, пропитанном сигналом, и считали его естественным, как свет, как звук, как прикосновение.

А он – Дэн Кёртис, двадцать четыре года, бариста, бывший студент-психолог, пациент шести врачей, владелец четырёх неверных диагнозов – жил в мире без этого сигнала. Всю жизнь. Каждую секунду. В тишине, которую остальные не могли вообразить, потому что никогда не слышали – вернее, никогда не переставали слышать. Его стекло было не поломкой – оно было отсутствием. Дырой на месте органа чувств, которого нет в анатомическом атласе.

Он повернулся на бок. Оранжевый прямоугольник от фонаря сдвинулся, лёг на стену. За окном проехала машина, и свет фар скользнул по потолку, как рука, проверяющая, здесь ли ты.

Дэн подумал: моя тишина. Моя квартира. Моя голова без паутины. Мои глаза, которые принадлежат только мне.

Два дня назад это было одиночеством. Сегодня – он не знал, чем это было. Свободой? Лишением? Уникальностью? Инвалидностью?

Два с половиной миллиона человек. Где-то прямо сейчас – в Осло, в Киото, в Буэнос-Айресе – кто-то лежал на кровати и смотрел в потолок и чувствовал то же самое: тишину, которая глубже тишины. Стекло, которое не имело имени. И не знал – как не знал Дэн до сегодняшнего дня – почему.

Он подумал о Лине Вебер. О том, как она сидела за угловым столиком, крутила ручку и говорила невозможные вещи ровным голосом. О том, как повернула ноутбук – два мозга, один светящийся, другой тёмный. О том, как сказала: «Ваши глаза принадлежат только вам».

Чьим глазам принадлежат все остальные?

Вопрос повис в тишине, как дым – бесформенный, медленный, заполняющий всё пространство. Дэн не стал искать ответ. Он знал, что ответа нет – пока нет. Что Лина ищет его в данных, что физик из Бостона ищет его в квантовой когерентности, что хирург из Кейптауна ищет его в живой ткани. И что он, Дэн, – часть этого поиска. Не как учёный. Как образец. Как контрольная группа из одного человека. Как пустой череп, нужный для того, чтобы понять, что заполняет все остальные.

Он закрыл глаза. Тишина накрыла его – старая, знакомая, верная. Его единственная подлинная собственность. То, что принадлежало только ему – потому что никто другой не мог этого вынести.

Или – и эта мысль была новой, осторожной, хрупкой, как первый лёд на луже – потому что никто другой не знал, каково это. До сих пор.

Два с половиной миллиона. Он не один.

Дэн лежал в тишине, в темноте, в квартире на Хоторн-бульваре, и не знал – плакать или смеяться. Поэтому не делал ни того, ни другого. Просто лежал. И слушал тишину, которая впервые за двадцать четыре года звучала не как приговор, а как факт. Нейтральный. Измеримый. Научный.

Его стекло. Его тишина. Его – и ещё двух с половиной миллионов.

За окном Портленд засыпал – дождь начался, мелкий, типичный, шуршащий по карнизу, как статический шум ненастроенного приёмника. Дэн слушал дождь и думал о приёмниках, и об антеннах, и о том, что его приёмник молчит, молчал всегда, и что где-то в Берлине усталая женщина с неровной стрижкой и дрожащими руками пытается понять – для чего антенна, что она ловит, и кто поставил её в каждую голову на планете.

Кроме его.

Глава 5. Инородное тело

Руки Айши Мбеки не дрожали.

Двадцать два года нейрохирургической практики, четыре тысячи с лишним операций – от рутинных эвакуаций гематом до шестнадцатичасовых резекций глиобластом, прорастающих в ствол мозга, – и ни одного тремора. Коллеги шутили, что у Айши вместо нервов кабели из нержавейки. Она не возражала. Она знала, что дело не в нервах. Дело в том, что двадцать два года назад, на первом году резидентуры в Гроте Схюр, её руки дрожали так сильно, что старший хирург, профессор Ван дер Берг, отстранил её от операции на середине. «Мбеки, – сказал он при всей бригаде, – либо ваши руки перестанут трястись, либо вы перестанете оперировать. Третьего варианта нет.» Айша провела следующие три месяца, тренируя мелкую моторику по десять часов в день – складывала оригами-журавлей пинцетом, вдевала нитку в иглу через двадцатикратный микроскоп, собирала рисовые зёрна палочками для еды с нарастающим тремором от кофеина. На четвёртый месяц она вернулась в операционную. Руки не дрожали. С тех пор – двадцать два года – не дрогнули ни разу.

Сейчас, в три часа дня по кейптаунскому времени, эти руки держали микроманипулятор электронного микроскопа JEOL JEM-F200 и направляли вольфрамовую иглу толщиной в пятьдесят нанометров к биоптату кортикальной ткани, лежащему на медной сетке в вакуумной камере.

Ткань была живой шесть часов назад. Она принадлежала Тембе Ндлову, пятидесяти трём годам, водителю автобуса, отцу четырёх детей, пациенту Айши с диагнозом «олигодендроглиома левой теменной доли, grade II». Операция прошла штатно – Айша удалила опухоль с чистыми краями, и прогноз у Тембы был хороший. Биопсия смежной здоровой ткани – два кубических миллиметра коры из слоёв II–III – была включена в протокол с информированного согласия пациента и одобрения этического комитета. Темба подписал форму, не особенно вникая: «Доктор, вы и так залезли мне в голову. Ещё кусочек – какая разница?» Айша не стала объяснять, какая.

Биоптат был зафиксирован, обезвожен, залит в эпоксидную смолу, нарезан ультрамикротомом на срезы толщиной в семьдесят нанометров и контрастирован солями тяжёлых металлов – уранилацетатом и цитратом свинца. Стандартный протокол для трансмиссионной электронной микроскопии. Айша проделывала его сотни раз.

Она настроила микроскоп на увеличение x25 000 и навела фокус на область, которую выбрала по данным Лины: зона максимальной плотности фрактального паттерна, ближе к поверхности коры, между телами пирамидных нейронов слоя III.

Экран заполнился изображением.

Айша увидела то, что видела всегда: поперечные срезы аксонов и дендритов – круглые, тёмные, окружённые миелиновыми оболочками, похожие на коаксиальные кабели в разрезе. Синаптические бутоны – утолщения на концах аксонов, набитые везикулами с нейромедиаторами, будто мешки с порохом. Митохондрии – продолговатые, с характерными складками внутренних мембран. Внеклеточное пространство – узкие щели между клетками, заполненные матриксом: белковая сеть, удерживающая всё на месте, – ламинин, фибронектин, протеогликаны.

Знакомый ландшафт. Она видела его тысячи раз. Кора мозга при увеличении в двадцать пять тысяч раз выглядела как вид с самолёта на ночной город: огни (клетки), дороги (аксоны), переплетения проводов (дендриты), и между ними – тёмная ткань пространства, заполненная едва различимой паутиной.

Паутина.

Айша увеличила до x50 000. Внеклеточный матрикс проступил отчётливее – волокна, тянущиеся от клетки к клетке, оплетающие нейроны, как лоза оплетает забор. При стандартном анализе это была нормальная картина – перинейронная сеть, описанная в учебниках с 1893 года, когда Камилло Гольджи впервые увидел её при серебрении. Сто тридцать восемь лет назад. С тех пор – в каждом атласе, на каждой иллюстрации, в каждом учебнике нейроанатомии.

Но Лина прислала координаты. И Айша знала, что искать.

Она переключила увеличение на x100 000 и сфокусировалась на узле – точке, где, по данным вычислительного анализа Лины, фрактальная плотность была максимальной.

Сначала она не увидела ничего необычного. Волокна внеклеточного матрикса. Перинейронная сеть. Обычная белковая структура, обычное окрашивание, обычный контраст. Потом она увеличила ещё – x150 000, почти на пределе разрешения прибора, – и начала различать.

Волокна были не одинаковыми.

Большинство – нормальные: разной толщины, разной ориентации, слегка волнистые, как и положено биологическим полимерам. Но среди них – тонкие, прямые, идеально параллельные друг другу нити, образующие регулярный рисунок. Они были того же контраста, той же электронной плотности, что и обычные волокна матрикса, – отличить их можно было только по геометрии. Обычные волокна – хаотичны. Эти – упорядочены. Как строчки текста на странице, скрытые в каракулях.

Айша увеличила ещё. x200 000. На пределе.

Нити ветвились. Каждая основная нить распадалась на пучок, и каждый пучок – на пучок поменьше, и каждый поменьше – ещё, и дальше разрешение не позволяло, но тенденция была очевидна: самоподобие. Фрактальная структура. На масштабе пятидесяти–двухсот нанометров, вплетённая в нормальный внеклеточный матрикс, состоящая из того же белка, окрашенная так же, выглядящая так же, – и абсолютно, фундаментально другая.

Айша отодвинулась от микроскопа. Посмотрела на экран. Потом – на свои руки. Не дрожали.

Она протянула руку к клавиатуре и набрала команду: иммуногистохимическое окрашивание, антитела к ламинину. На соседнем мониторе появился результат флуоресцентной микроскопии того же среза. Зелёное свечение – ламинин. Структура светилась зелёным наравне с обычным матриксом. Антитела не отличали её от нормального ламинина. Аминокислотная последовательность – идентичная.

Антитела к тенасцину-C. Красное свечение. Структура светилась красным. Тенасцин-C – тот же, что в обычной перинейронной сети.

Антитела к хондроитинсульфат-протеогликанам. Синее. Тот же белок.

Айша откинулась в кресле. Три маркёра, три типа антител, три цвета – и все три подтверждали одно: структура состояла из тех же белков, что нормальный внеклеточный матрикс мозга. При стандартном иммуногистохимическом анализе – золотом стандарте идентификации тканей – она была неотличима от перинейронной сети. Тот же ламинин. Тот же тенасцин-C. Те же протеогликаны. Другая геометрия. Тот же материал.

Как если бы кто-то построил из обычных кирпичей – ничем не отличающихся от миллиардов других кирпичей – сооружение, которого нет ни в одном архитектурном каталоге. И замаскировал его под стену.

Айша встала, подошла к стеллажу и сняла с полки книгу – толстую, потрёпанную, с растрескавшимся корешком. «Микроструктура центральной нервной системы: атлас», Алан Питерс, Сэнфорд Палей, Генри Вебстер. Издание 1991 года. Библия электронной микроскопии мозга – книга, по которой училось три поколения нейроанатомов.

Она открыла главу о внеклеточном матриксе. Нашла иллюстрацию: электронная микрофотография перинейронной сети, слой III неокортекса, увеличение x80 000. Поднесла книгу к экрану микроскопа. Сравнила.

Иллюстрация 1991 года содержала ту же структуру. Те же регулярные нити среди хаотичных волокон. Тот же фрактальный рисунок на границе разрешения. Подпись под иллюстрацией: «Перинейронная сеть, вариант нормы. Стрелками отмечены волокна внеклеточного матрикса, оплетающие тела пирамидных нейронов».

Стрелки указывали на неё. На структуру. На решётку. В 1991 году Питерс и Палей сфотографировали её, подписали и включили в атлас. Как норму. Потому что она была в каждом образце, который они исследовали. Потому что она была неотличима от обычного матрикса по всем стандартным маркёрам. Потому что если что-то есть у каждого – оно нормально. По определению.

Айша закрыла книгу. Положила на стол. Посмотрела на обложку – выцветшую, с пятном от кофе в углу, – и сказала вслух, в пустую лабораторию:

– Мы не пропустили её. Мы включили её в атлас. Она – в каждом учебнике, на каждой иллюстрации. Просто подписана как «перинейронная сеть, вариант нормы». Потому что она была нормой.

Голос прозвучал ровно. Не дрогнул. Руки не дрожали. Но в груди – там, где ничего не должно сжиматься по мнению кардиологов – что-то сдвинулось, как тектоническая плита, медленно, тяжело, необратимо.

Сто тридцать восемь лет. Миллионы вскрытий. Миллионы гистологических срезов. Тысячи нейроанатомов. Десятки атласов. И ни один – ни один – не задал вопрос: почему эта часть внеклеточного матрикса одинакова у каждого? Почему волокна в этих местах регулярны, когда биология не производит регулярного? Почему фрактальная структура с инвариантной размерностью прячется среди хаоса нормальной ткани?

Потому что никто не искал. Потому что не было причины искать. Потому что вопрос «почему это у всех?» не имеет смысла, если ты не знаешь, что бывает иначе.

Не нас обманули. Мы обманули себя. Мы включили чужое устройство в определение собственной анатомии.

Айша вернулась к микроскопу. Следующий этап: механическое исследование. Лина просила проверить, можно ли отделить структуру от нейронной ткани.

Она настроила микроманипулятор. Вольфрамовая игла – пятьдесят нанометров, тоньше вируса – подошла к границе между регулярными нитями и обычными волокнами матрикса. Айша осторожно, с давлением в доли пиконьютона, начала отводить иглу, зацепив одну из нитей.

Нить потянулась. Упруго, как коллагеновое волокно, – и это было ожидаемо, белок есть белок. Айша увеличила давление. Нить растянулась ещё, и вместе с ней потянулись соседние – как если бы они были связаны, не просто рядом лежали, а физически соединены, единая сеть, отвечающая на точечное воздействие распределённо.

Айша подняла давление ещё. Нить лопнула.

И тогда произошло нечто, чего она не ожидала.

Соседние нити – пять, шесть, она не успела сосчитать – пришли в движение. Не отскочили, как лопнувшая резинка, – сдвинулись. Медленно. Целенаправленно. Концы разорванной нити загнулись друг к другу, как обломки кости, которые ищут друг друга, и окружающие нити перестроились, обтекая место разрыва, формируя обходной путь. Процесс занял около четырёх секунд – Айша засекла, потому что через четыре секунды остановился. Структура в месте повреждения выглядела иначе, чем до разрыва, – чуть менее регулярная, чуть более плотная, – но непрерывность была восстановлена. Сеть залатала себя.

Айша смотрела на экран и молчала. Потом медленно отвела микроманипулятор, сохранила запись и встала.

Она вышла из микроскопной комнаты в коридор. Коридор нейрохирургического отделения Гроте Схюр – длинный, с потолочными лампами, гудящими на частоте, которая через двадцать два года стала частью фонового шума жизни. Линолеумный пол. Запах антисептика и больничного кофе. Санитар толкал каталку мимо, кивнул. Айша кивнула в ответ и остановилась у окна.

За окном был Кейптаун – Столовая гора в облачном покрывале, залив, краны порта, игрушечные контейнеровозы. Осенний день. Апрель. В Южном полушарии – падающие листья и удлиняющиеся тени.

Она набрала Лину. Видеосвязь – Берлин, девять вечера.

Лина ответила из лаборатории – знакомый фон, мониторы, чашка, тёмные круги. Рядом маячил Рэй – Айша видела его затылок и кусок доски, исписанной уравнениями. Они ещё не были знакомы лично, только по переписке. Лина повернула камеру, и Рэй оказался в кадре: молодой, тощий, с щетиной, в мятой футболке MIT, маркер в одной руке, телефон в другой.

– Айша, это Рэй. Рэй – Айша.

– Привет, – сказал Рэй, не отрываясь от доски. Потом обернулся. – Подождите. Вы уже смотрели образец?

– Я только что закончила, – сказала Айша.

– И?

Айша помолчала. Она формулировала – не для эффекта, а потому что слова должны были быть точными. Точнее скальпеля.

– Белковая наноструктура. Фрактальная. Размер элементов – от пятидесяти до двухсот нанометров. Интегрирована в слои II–III, переплетена с аксонами и дендритами на молекулярном уровне. Состоит из ламинина, тенасцина-C и протеогликанов хондроитинсульфата – стандартные белки внеклеточного матрикса. Иммуногистохимически неотличима от перинейронной сети. Визуально неотличима при стандартном увеличении. Отличается только геометрией – регулярная фрактальная организация вместо стохастической.

– Это то, что мы видели на сканах, – сказала Лина. – Только вживую.

– Вживую – это другое, – ответила Айша. – На ваших сканах это данные. Точки на экране. Статистика. А под микроскопом – это ткань. Живая ткань. Я видела её среди нейронов, и она выглядит как… – она остановилась, подбирая сравнение. – Как мицелий. Знаете, как грибница прорастает сквозь почву – вы не видите её, пока не выкопаете, но она везде, под каждым деревом, в каждом квадратном сантиметре. Вот это – то же самое. Она проросла сквозь кору как мицелий сквозь почву. Каждый нейрон в образце – оплетён. Каждый. Не окружён, как перинейронная сеть, а именно оплетён. Нити проходят между аксоном и дендритом, между синапсом и митохондрией, между мембраной клетки и миелиновой оболочкой. Они тоньше большинства клеточных органелл, но они – везде.

– Можно её удалить? – спросил Рэй.

– Я попробовала отделить фрагмент.

Пауза. Лина наклонилась к камере.

– И?

– Она перестроилась.

Тишина по ту сторону экрана. Айша видела, как Рэй замер, маркер застыл в воздухе. Лина не двигалась – но её пальцы на столе сжались.

– Я разорвала одну нить, – продолжила Айша. – Микроманипулятором, контролируемое усилие. Нить лопнула – и окружающие нити пришли в движение. Не пассивно, не как упругий отскок. Активно. Они перестроились вокруг места разрыва за четыре секунды. Обтекли повреждение. Восстановили непрерывность. Как… – она помедлила, – как жидкость обтекает камень. Только это не жидкость. Это белковая структура. Белки не двигаются сами. Им нужна энергия, нужен сигнал, нужен механизм.

– Ткань была живая? – спросила Лина.

– Биоптат был зафиксирован шесть часов назад. Клетки – мертвы. Нейроны – мертвы. Внеклеточный матрикс – инертен. Но эта структура… – Айша посмотрела в камеру прямо, – …она функционировала. Через шесть часов после извлечения из живого мозга, в фиксированном образце, в вакуумной камере электронного микроскопа. Она перестроилась, как будто получила сигнал.

Рэй бросил маркер на стол. Он звонко щёлкнул о поверхность.

– Это невозможно, – сказал он. – Фиксированная ткань – это мёртвая ткань. Глутаральдегид сшивает белки ковалентными связями. Ничего не должно двигаться. Вообще. Физически.

– Я знаю, – сказала Айша. – Я нейрохирург уже двадцать два года. Я знаю, что мёртвая ткань не двигается. Я знаю, что фиксированные белки не перестраиваются. Я знаю всё это. И я видела, как она это сделала. У меня есть запись.

– Покажите, – сказала Лина.

Айша расшарила экран. Видеозапись – четыре секунды, ускоренные в десять раз, чтобы движение было очевидным. На экране – серый ландшафт электронной микрофотографии: нити, волокна, круглые срезы аксонов. Вольфрамовая игла входит в кадр справа. Касается нити. Тянет. Нить рвётся – и окружающие нити приходят в движение. Медленное, текучее, целенаправленное. Обтекают. Замыкают. Останавливаются.