Захват сенсориума

Рэй сказал: антенна. Конструкция. Не рост – чертёж.

Айша сказала: интеграция пренатальная. Не обнаружена за двадцать два года хирургии. Инвариантная. У всех.

Два человека, смотрящих на одного слона с разных сторон, описали одного и того же слона.

Лина открыла блокнот. Страница с надписью «14.03.2031» и двумя зачёркнутыми словами «не наше» лежала раскрытой. Она перевернула страницу и на чистой написала:

«15.03.2031. Подтверждение. Танака (физика) – антенная топология, отсутствие вариабельности, не биологический рост. Мбеки (нейрохирургия) – не описана, пренатальная интеграция, инвариантность. Совпадение выводов 100%. Структура реальна.»

Потом – ниже:

«Следующий шаг: ткань. Айша – биопсия, Кейптаун. Рэй – Берлин, когерентность. Мне – расширенный анализ выбросов: кто эти 0,03%?»

Она подчеркнула последний вопрос. Потом подчеркнула снова.

Четыре мозга из двенадцати тысяч. Стекло. Тишина. Ощущение дистанции.

Если структура – антенна, то что ощущают те, у кого антенна не работает?

Лина закрыла блокнот. Встала. Подошла к окну.

Берлин лежал внизу – вечерний, зажигающийся, наполненный людьми, возвращающимися с работы, выходящими из метро, покупающими хлеб в поздних пекарнях. Четыре миллиона мозгов. В каждом – фрактальная сеть, похожая на антенну. Не описанная ни в одном учебнике. Спрятанная на виду – в каждом гистологическом срезе, в каждом атласе, подписанная как «перинейронная сеть, вариант нормы», включённая в определение нормального мозга, потому что она и была нормой. Потому что отсутствие нормы – быть ненормальным. Четыре человека из двенадцати тысяч, которые чувствовали стекло.

Телефон завибрировал. Сообщение от Маркуса: фотография. Мия за столом, показывающая камере новый рисунок – жёлтое солнце над фиолетовым кругом с ветвящимися линиями. Подпись: «Мия говорит – это мозг на солнце. Потому что мозгу тоже нужно тепло. Она просит передать, что любит тебя. Я тоже. Поспи, Лина.»

Лина посмотрела на фотографию. Фиолетовый круг. Ветвящиеся линии. Жёлтое солнце.

Она поставила телефон на стол экраном вниз и вернулась к мониторам.

На экране медленно вращалась визуализация – фрактальный паттерн, проступающий из коры, как сеть из-подо льда. Рэй видел антенну. Айша видела чужеродную структуру. Мия видела паутину, которая просто есть.

Лина написала Рэю: «Прилетай. Жду среду. Буду ждать обоснование для этического комитета Кейптауна – мне нужна подпись физика.»

Написала Айше: «Готовь биопсию. Обоснование будет через три дня. Рэй Танака из MIT присоединяется – квантовая когерентность. Вы не знакомы. Познакомитесь.»

Потом закрыла ноутбук, выключила мониторы, надела кроссовки, застегнула куртку и вышла из института.

Берлинская ночь обняла её – сырая, холодная, пахнущая лиственным перегноем и выхлопными газами. Она шла к велосипедной стоянке, и мимо неё шли люди – мужчина с собакой, пара в одинаковых пуховиках, девушка на электросамокате, – и каждый из них нёс в голове одно и то же. Одну и ту же невидимую сеть, о которой не знал, сотканную из белка, похожего на их собственный, проросшую сквозь кору так глубоко, что отделить одно от другого – мозг от не-мозга – было невозможно.

Лина села на велосипед. Холодный ветер ударил в лицо, и глаза заслезились, и город размылся в полосы света – оранжевые, белые, красные, – и она крутила педали сквозь этот размытый мир, и думала о спиралях и линиях, нарисованных рукой шестилетнего ребёнка, и о том, что совпадения бывают. Бывают. Разумеется, бывают.

Но фрактальная размерность 2,41 – не бывает.

Глава 3. Аномалия

Четыре выброса из двенадцати тысяч не давали Лине покоя.

Она вернулась к ним в среду утром, за два часа до прилёта Рэя, с тем же ощущением, с каким палец возвращается к незажившей ранке: знаешь, что не стоит трогать, но не трогать невозможно. Четыре мозга без паттерна. Четыре чистых остатка – белый шум, никакой фрактальной структуры, как если бы кто-то взял двенадцать тысяч одинаковых радиоприёмников и у четырёх вынул антенну.

Лина написала новый скрипт. На этот раз – не поиск выбросов, а полный анализ: сравнить «чистые» мозги с «паттерными» по каждому доступному параметру. Объём коры, толщина слоёв, плотность нейронов, индексы связности, спектральные характеристики диффузионного сигнала. Сто сорок три переменных. Если четыре мозга без структуры отличаются от остальных хоть чем-то, кроме отсутствия паттерна, – это зацепка.

Скрипт работал двенадцать минут. Результат: ничего. Четыре мозга были анатомически нормальны. Объём коры – в пределах популяционной нормы. Толщина слоёв – стандартная. Плотность нейронов, миелинизация, связность – всё в порядке. Никаких структурных аномалий, никаких маркёров, которые позволили бы отличить их от остальных одиннадцати тысяч девятисот девяноста шести. Единственное различие: в слоях II–III неокортекса отсутствовал фрактальный остаток. Как если бы из симфонического оркестра убрали один инструмент – тот, который никто не слышал, потому что все остальные играли громче.

Лина откинулась в кресле и посмотрела на экран. Четыре точки на графике, лежащие ровно там, где должны лежать все остальные, – неотличимые от нормы ни по одному параметру, кроме одного. Параметра, который до прошлой недели не существовал.

Она переключилась на метаданные.

Четыре человека. Лина уже читала их медицинские файлы – стекло, тишина, дистанция. Но HCE хранил больше, чем медицинские карты. Каждый участник проекта заполнял расширенную психометрическую анкету – триста двадцать вопросов, охватывающих всё, от паттернов сна до ощущения социальной принадлежности. Лина нашла анкеты четырёх выбросов и загрузила их в статистическую модель.

Снова – ничего катастрофического. Все четверо попадали в нормативный диапазон по основным шкалам: тревожность, депрессия, экстраверсия, нейротизм, открытость опыту. Но – и Лина увидела это, потому что видеть паттерны в шуме было её работой – все четверо демонстрировали одну и ту же тонкую смещённость. Не по отдельным вопросам, а по кластеру из девяти, разбросанных по всей анкете и касающихся одного и того же: ощущения связи с другими людьми в групповых ситуациях.

Вопрос 47: «Когда вы находитесь на концерте или другом массовом мероприятии, чувствуете ли вы эмоциональную связь с окружающими?» Все четверо ответили: 1 или 2 из 7.

Вопрос 134: «Бывают ли у вас моменты, когда вы ощущаете, что "подключены" к группе – чувствуете то же, что все вокруг?» Все четверо: 1 из 7.

Вопрос 289: «Оцените утверждение: "Иногда мне кажется, что между мной и другими людьми есть невидимый барьер".» Все четверо: 6 или 7 из 7.

Девять вопросов, четыре человека, одинаковый сдвиг. Лина посчитала вероятность случайного совпадения – обычный биномиальный тест, первое, чему учат на курсе статистики. P-значение было меньше 0,0001. Четыре человека из двенадцати тысяч систематически отличались от остальных по одному измерению: они не чувствовали групповой связи. Не потому, что не хотели. Не потому, что не умели. Они физически не ощущали того, что ощущали все вокруг. Как дальтоник не видит красного – не потому что слеп, а потому что колбочки, ответственные за красный, не работают.

Колбочки. Антенна. Структура в сенсорных зонах, связанная с восприятием.

Лина записала в блокнот: «Гипотеза: решётка является органом восприятия, отвечающим за компонент сенсорного опыта, который не имеет названия. Не зрение, не слух, не проприоцепция. Что-то иное – связанное с переживанием коллективного присутствия. Те, у кого решётка отсутствует, не ощущают этот компонент. Но поскольку у всех остальных он есть всегда, он никогда не был выделен как отдельная модальность. Его нет в учебниках – как и самой решётки.»

Потом подчеркнула: «Мы не заметили орган чувств, потому что он работал у всех. Мы не заметили его отсутствие у четверых, потому что отсутствие того, чему нет имени, невозможно диагностировать.»

Она отодвинула блокнот. Мысль была правильной – и пугающей. Но у неё было только четыре человека. Четыре – это не выборка, это анекдот. Чтобы говорить всерьёз, ей нужно было больше.

Лина открыла расширенную базу HCE. Двенадцать тысяч полных сканов – это основной массив. Но проект хранил также предварительные сканы, технические тесты, пилотные исследования – данные, собранные на ранних стадиях проекта, когда протоколы ещё не были стандартизированы. Качество хуже. Разрешение ниже. Но объём – больше: ещё около тридцати тысяч сканов разной степени полноты, рассыпанных по серверам в десятке стран.

Она написала запрос: найти все сканы, в которых остаток после вычитания стандартных структур равен нулю или статистически неотличим от белого шума. Поиск по тридцати тысячам предварительных сканов.

Запрос ушёл в распределённую сеть серверов HCE. Лина ждала.

Через сорок минут вернулся результат. Восемь сканов из тридцати тысяч. Плюс четыре из основного массива. Итого: двенадцать мозгов без паттерна из сорока двух тысяч. 0,029%.

Двенадцать. Число было слишком мало для полноценного статистического анализа, но достаточно большим, чтобы отбросить случайность. Двенадцать одинаковых отклонений, устойчивых к различным протоколам и сканерам, – это не шум. Это подпопуляция.

Лина начала открывать файлы. Восемь новых выбросов. Метаданные были скуднее – предварительные сканы не всегда сопровождались полными анкетами. Но базовая демография была доступна.

Скан №5: женщина, 41 год, Осло, Норвегия. Инженер-электрик. Предварительный скан для пилотного исследования когнитивного старения. Психометрическая анкета – короткая, двадцать вопросов. Один из них: «Оцените утверждение: "Я легко заражаюсь чужими эмоциями".» Ответ: 1 из 7.

Скан №6: мужчина, 19 лет, Буэнос-Айрес, Аргентина. Студент, факультет информатики. Доброволец для тестирования нового протокола сканирования. Комментарий исследователя: «Участник отметил дискомфорт в сканере, связанный, по его словам, не с клаустрофобией, а с ощущением, что "машина что-то не видит, хотя должна". Вероятно, тревожное расстройство.»

Скан №7: мужчина, 67 лет, Киото, Япония. Пенсионер, бывший библиотекарь. Медицинский анамнез включал три обращения к психиатру за последние сорок лет с жалобами на «хроническое чувство отделённости». Все три раза – различные диагнозы: расстройство деперсонализации (1994), шизоидное расстройство личности (2007), «возрастная дистимия» (2022). Пациент не согласился ни с одним.

Лина читала файл за файлом, и картина проступала – не чёткая, но узнаваемая, как лицо в толпе, которое вы почти знаете. Разные страны, разные языки, разные жизни. Мужчины и женщины, молодые и старые, из Осло и Киото, из Буэнос-Айреса и Аккры. Ничего общего – кроме одного. Каждый из них, тем или иным способом, описывал стекло.

Не буквальное стекло. Тонкую, неощутимую, неназываемую дистанцию между собой и миром. Не симптом заболевания – ни один из двенадцати не был клинически болен. Не результат травмы – анамнезы были чистыми. Просто ощущение, присутствующее с детства, неизменное, невыразимое обычными словами, проявлявшееся только в сравнении с другими: когда вся толпа кричала, они молчали; когда все плакали, они смотрели; когда всех несла волна, они стояли на берегу.

Потом Лина открыла восьмой файл – и остановилась.

Скан №12: мужчина, 34 года, сканирование 2027, Центральная Африка. Место: мобильная клиника HCE в Киншасе, Демократическая Республика Конго. Протокол: пилотный, низкое разрешение, технический тест мобильного сканера. Имя участника: заретушировано в соответствии с протоколом анонимизации. Идентификатор: HCE-KIN-2027-0043.

Качество скана было низким – мобильные сканеры, которые HCE использовал для сбора данных в регионах без стационарных МРТ-установок, давали разрешение вдвое хуже, чем стационарные аппараты. Но алгоритм Лины справился: вычитание, наложение, поиск остатка. Остаток – пуст.

И – пометка в метаданных, сделанная оператором сканера, некой Ф. Мвемба, в поле «комментарии»: «Артефакт калибровки? Проверить на следующем образце. Обновить: след. образец нормальный. Вероятно, ошибка позиционирования. Пометить как технический брак и исключить.»

Лина уставилась на пометку. Ф. Мвемба увидела разницу. В 2027 году, за четыре года до того, как Лина запустила свой алгоритм, оператор мобильного сканера в Киншасе заметила, что скан одного участника отличается от остальных. Проверила следующий – нормальный. Списала на калибровку. Пометила как брак. Пошла дальше.

Потому что у неё не было двенадцати тысяч образцов. У неё был один выброс на фоне десятков нормальных сканов, и этот один выброс выглядел в точности как техническая ошибка. Ф. Мвемба сделала то, что сделал бы любой грамотный оператор: проверила, не нашла подтверждения, списала и забыла.

Субъект HCE-KIN-2027-0043. Первый «чистый» мозг, зафиксированный в базе данных проекта. Отмеченный и проигнорированный.

Лина проверила его статус. Анонимизация не позволяла узнать имя, но база хранила статусы повторного контакта – HCE периодически вызывал участников для повторных сканов, отслеживая изменения в течение жизни. Напротив идентификатора HCE-KIN-2027-0043 стояла пометка: «Повторный контакт: неуспешен. Участник скончался. Дата смерти: 14.08.2029. Причина: не указана.»

Мёртв. За два года до того, как Лина увидела паттерн. Первый зафиксированный «чистый» – и уже призрак. Мужчина без имени из Киншасы, чей мозг не содержал фрактальной структуры, чей скан был помечен как ошибка, чьё существование не вызвало ни одного вопроса ни у одного исследователя. Он жил тридцать четыре года, чувствовал стекло – или не чувствовал, может быть, в Киншасе не было ни времени, ни языка для таких жалоб – и умер, не узнав, что был первым обнаруженным представителем исчезающе малого меньшинства. Нулевой пациент, о котором никто не узнал бы, если бы Лина не копнула в предварительные данные.

Она закрыла файл. Открыла снова. Посмотрела на единственное, что от него осталось: идентификатор, пустой скан и пометка оператора. Потом написала в блокноте: «Субъект Ноль. HCE-KIN-2027-0043. Первый зафиксированный "чистый". Мёртв. Списан как ошибка калибровки.»

Подчеркнула. Подумала. Дописала: «Если решётка – устройство, то он был единственным в комнате без радиоприёмника. И никто не заметил, что он не слышит музыку, потому что никто не знал, что музыка играет.»

Рэй прилетел в Берлин в два часа дня. Лина встретила его в лаборатории – он ввалился с рюкзаком и двумя чемоданами, один из которых, как выяснилось, был целиком занят переносным спектрометром, а второй – одеждой и шестью блокнотами, исписанными до корки.

– Я не спал в самолёте, – сказал Рэй вместо приветствия, ставя рюкзак на пол и оглядывая лабораторию с быстрой, дёрганой внимательностью человека, которому одновременно интересно всё. – Пытался, но мозг не выключается. Я посчитал кое-что в полёте.

– Что посчитал?

– Если твоя структура – фрактальная антенна с размерностью 2,41, интегрированная в слои II–III по всей площади неокортекса – а это примерно две тысячи квадратных сантиметров – то совокупная площадь поверхности антенны, с учётом фрактальных складок, составляет порядка… – он достал из кармана куртки мятый посадочный талон, на обороте которого были написаны формулы, – … порядка десяти в восьмой квадратных микрометров. На один мозг. Это безумно много. Это больше, чем нужно для приёма любого известного нам сигнала на любой известной нам частоте. Эта штука спроектирована для работы с чем-то, чего мы ещё не умеем детектировать.

– Садись, – сказала Лина. – Мне нужно показать тебе кое-что, прежде чем мы начнём.

Она показала ему выбросы.

Рэй смотрел на экран, где двенадцать точек на графике лежали в области нуля – двенадцать мозгов без паттерна из сорока двух тысяч. Он молчал дольше, чем Лина ожидала. Обычно он реагировал мгновенно – фонтанируя гипотезами, рисуя диаграммы, перебивая сам себя. Сейчас он сидел, подперев подбородок кулаком, и его правая нога быстро-быстро стучала по полу.

– 0,03%, – сказал он наконец. – И у всех – субъективное ощущение изоляции.

– У тех, чьи анкеты доступны. Да.

– Лина, ты понимаешь, что это значит?

– Скажи мне, что это значит с точки зрения физика.

Рэй встал и подошёл к стеклянной стене лаборатории – она выходила в коридор, и он начал рисовать на ней маркером, который достал откуда-то из глубин своего рюкзака, как будто стеклянная стена была для этого предназначена.

– Если структура – антенна, и у 99,97% она работает, а у 0,03% – нет, то те, у кого она работает, получают некий сигнал. Непрерывно. С рождения. Они не знают, что получают его, потому что он был всегда – как давление воздуха, как гравитация. Но те, у кого антенна не работает, – не получают. И чувствуют разницу. Не как потерю – а как отсутствие. Тонкое, неспецифическое, необъяснимое. Стекло.

Он нарисовал на стене два круга – большой и маленький. Большой закрасил.

– Это антенна. – Он ткнул в большой круг. – Она принимает что-то. Сенсорный канал, который мы не знаем, не измеряем, не описали. Дополнительная модальность. Шестое чувство – в буквальном, нейрофизиологическом смысле. И эти двенадцать человек – единственные на планете, у кого его нет.

Он повернулся к Лине.

– Нам нужны эти люди. Живые.

– Я знаю. – Лина открыла другую вкладку. – Из двенадцати один мёртв. Субъект Ноль – Киншаса, 2027. Списан как ошибка калибровки. Ещё у четверых повторный контакт невозможен – данные анонимизированы необратимо, связь утрачена. Остаётся семеро. Я нашла контактные данные пятерых.

– И?

– И я хочу поговорить с ними. По одному. Объяснить, что мы нашли. Понять, согласятся ли они на обследование.

– А ты уверена, что они захотят? Ты звонишь незнакомому человеку и говоришь: здравствуйте, у вас в мозге нет штуки, которая есть у всех. Это не та новость, которую люди обычно хотят слышать.

– Рэй, они прожили всю жизнь с ощущением, которое никто не мог объяснить. Каждый из них был у врачей. Каждый получил диагноз, который не подходил. Каждый ушёл, не получив ответа. Я могу дать им ответ.

Рэй посмотрел на неё, и на секунду его обычная нервная подвижность исчезла – лицо стало серьёзным, неподвижным, взрослым.

– Или забрать у них последнюю надежду, что они нормальные.

Лина не ответила. Он был прав, и она это знала. Диагноз – даже если он объясняет, – не лечит. Знание, что ты отличаешься от всех, не облегчает отличие. Иногда делает хуже.

Но ей нужны были эти люди. Нужны были их мозги – для сравнения, для контрольной группы, для понимания того, что именно делает структура. Мозг с антенной и мозг без – единственный способ определить функцию.

Она начала с самого молодого.

Дэниел Р. Кёртис, двадцать четыре года, Портленд, штат Орегон, США. Бариста. Участник пилотного сканирования HCE в Орегонском университете здоровья и науки в 2029 году – ему было двадцать два, он пришёл по объявлению, за двести долларов компенсации. Скан был низкого разрешения, но алгоритм Лины определил: остаток пуст.

Медицинская карта – Лина получила доступ через протокол HCE, разрешающий контакт с участниками при новых научных находках – была длинной. Не потому, что Дэн был болен. Потому что он искал.

Первое обращение: 14 лет. Школьный психолог. «Дэн замкнут, избегает групповых активностей, предпочитает наблюдение участию. Рекомендовано обследование на расстройства аутистического спектра.» Обследование проведено. Результат: «Не соответствует критериям РАС. Социальные навыки адекватны. Эмоциональное распознавание – выше нормы. Рекомендовано: наблюдение.»

Второе обращение: 16 лет. Семейный терапевт. Направление от матери. «Мать обеспокоена тем, что сын не проявляет эмоциональных реакций, адекватных ситуации. Не плакал на похоронах дедушки. Не радуется в компании сверстников. При этом демонстрирует глубокое понимание чужих эмоций – описывает их точно, но как бы извне.» Диагноз: шизоидные черты личности. Пациент не согласен: «Я не шизоид. Я всё чувствую. Просто… отдельно.»

Третье обращение: 18 лет. Психиатр. Жалобы пациента – дословно, из записи: «Я не знаю, как это описать. Есть стена. Прозрачная. Между мной и всем. Не метафора. Я буквально чувствую, что между мной и комнатой, в которой я нахожусь, – стекло. Тонкое. Чистое. Но оно есть. Я слышу музыку, но не чувствую, как она попадает внутрь. Я вижу людей, но не могу… подключиться. Как будто все настроены на одну волну, а я – нет. Я на другой частоте. Или вообще без частоты.» Диагноз: расстройство деперсонализации/дереализации, лёгкое. Назначен сертралин. Пациент принимал три месяца, бросил – «Таблетки не убрали стекло. Сделали его мутным, но оно осталось.»

Четвёртое обращение: 19 лет. Невролог. МРТ головного мозга (стандартная, не диффузионная) – без патологии. ЭЭГ – норма. Вызванные потенциалы – норма. Заключение: «Органической патологии не выявлено. Рекомендовано продолжить наблюдение у психиатра.»

Пятое: 20 лет. Другой психиатр. Другой город – Дэн переехал из пригорода в Портленд. Другой диагноз: социальная тревожность. Пациент: «Это не тревожность. Я не боюсь людей. Я их не… чувствую.» Назначен буспирон. Бросил через месяц.

Шестое: 22 года. Клинический психолог, когнитивно-поведенческая терапия. «Пациент описывает хроническое ощущение "отстранённости", не связанное с депрессией (шкала Бека – 8, норма), тревожностью (шкала Гамильтона – 5, норма) или травмой. Ощущение присутствует, по словам пациента, "с тех пор, как я себя помню". Терапия направлена на принятие и развитие социальных навыков. Прогресс: частичный. Пациент отмечает, что научился "компенсировать" – читать мимику, подбирать слова, имитировать реакции. Но ощущение "стекла" не уменьшилось.»

И последняя запись – хронологически последняя перед сканированием HCE: визит к терапевту в 22 года, за неделю до сканирования. В анкете участника HCE Дэн указал: «Ничего серьёзного. Небольшие проблемы с ощущением реальности. Врачи не нашли причину.»

Лина закрыла карту и долго сидела, глядя на экран, где имя – Дэниел Р. Кёртис – светилось белым на чёрном фоне базы данных. Восемь лет визитов к врачам. Шесть специалистов. Четыре диагноза, ни один не подтверждён. Два лекарства, оба бесполезных. И одна жалоба, неизменная с четырнадцати лет: стекло.

Она подумала: этот человек был статистическим шумом. Как и решётка, которую Ф. Мвемба списала на ошибку калибровки. Как и Субъект Ноль, умерший в Киншасе, не узнав, что он – первый. Дэн Кёртис существовал в щели между диагнозами, в пространстве, которое медицина не покрывала, потому что не знала, что оно есть. Ему говорили: деперсонализация, шизоидность, тревожность. Он говорил: нет, вы не понимаете. И был прав. И ни один врач не мог принять его правоту, потому что у них не было категории для того, что он описывал.

Теперь категория была. У неё ещё не было имени, но она была: отсутствие фрактальной структуры в слоях II–III неокортекса. Функциональная немота органа чувств, который не значился ни в одном учебнике.

Лина посмотрела на часы. Девять утра в Портленде. Бариста – значит, ранние смены. Он может быть на работе.

Она набрала номер.

Гудки – четыре. Потом щелчок соединения и голос, тихий, настороженный, с лёгкой хрипотцой раннего утра:

– Да?

– Дэниел Кёртис?

– Дэн. Кто это?

– Меня зовут Лина Вебер. Я нейробиолог из Института Макса Планка в Берлине. Вы участвовали в проекте нейросканирования HCE два года назад.

Пауза. Фоновый шум – шипение кофемашины, звяканье посуды, приглушённая музыка. Он был на работе.

– Ага, – сказал Дэн. – Двести баксов и два часа в трубе. Помню. Что-то не так с моим сканом?

– Мистер Кёртис…

– Дэн.

– Дэн. Я хотела бы задать вам несколько вопросов. Это связано с нашим исследованием. Вы можете говорить?

Ещё одна пауза. Лина слышала, как он сказал что-то, отведя телефон от лица – видимо, коллеге, – потом звук стал глуше, будто он вышел в другое помещение. Хлопнула дверь.

– Да, – сказал он. – Я на заднем дворе. Пять минут.

– Хорошо. Дэн, в вашей медицинской карте, к которой у меня есть доступ в рамках протокола HCE, описано ощущение, которое вы называете «стекло». Ощущение барьера между вами и окружающим миром. Это верно?

Тишина. Длинная. Лина слышала его дыхание – ровное, контролируемое.

– С кем я разговариваю?

– Лина Вебер, Институт Макса Планка, руководитель группы анализа данных проекта HCE. Я могу прислать вам подтверждение по электронной почте, если…

– Нет. Я имею в виду – зачем вы мне звоните? Никто из HCE никогда не перезванивал. Вам нужен повторный скан?

– Мне нужно, чтобы вы ответили на вопрос.

Ещё одна пауза. Потом:

– Да. Стекло. С детства. Между мной и… всем. Я рассказывал об этом шести разным врачам. Каждый ставил свой диагноз. Ни один не был прав. Вы нашли что-то на моём скане?