Захват сенсориума

На второй минуте когерентность упала на двадцать процентов. На третьей – на сорок. Кривая шла вниз. Ожидаемо. Разрушь белок – разрушишь когерентность. Простая, понятная, успокаивающая логика.

Потом кривая остановилась.

Рэй наклонился к экрану. Когерентность застыла на шестидесяти процентах от базового уровня. Ферментация продолжалась – он видел это по контрольным показателям: концентрация свободных аминокислот в растворе росла, белок разрушался. Но когерентность не падала. Горизонтальная линия. Плато. Как если бы что-то удерживало оставшиеся шестьдесят процентов связей, не позволяя им распасться.

Десять секунд. Двадцать. Плато.

Потом – падение. Резкое: с шестидесяти до сорока пяти процентов за две секунды. И – снова плато. Сорок пять процентов. Стабильно. Тридцать секунд ничего не происходит.

Потом – ещё одно падение. С сорока пяти до тридцати. Плато. Пауза. Падение до двадцати. Плато. Пауза.

Рэй смотрел на кривую декогеренции, и его руки, лежащие на столе по обе стороны клавиатуры, были абсолютно неподвижны – впервые за столько времени, сколько он мог вспомнить.

Кривая не была гладкой. Она была ступенчатой. Лестница, ведущая вниз: ступенька – площадка – ступенька – площадка. Каждая площадка – пауза, во время которой когерентность держалась, несмотря на продолжающееся разрушение белка. Каждая ступенька – резкое падение, как прорвавшаяся оборона, как рухнувшая линия фронта. И за каждым падением – новая площадка, новая попытка удержать.

Это не декогеренция. Декогеренция – гладкая экспонента: быстро вниз, потом медленнее, потом тишина. Красивая кривая, подчиняющаяся уравнению Линдблада, предсказуемая до последнего знака после запятой. Рэй видел сотни таких кривых за свою карьеру. Он мог нарисовать их во сне.

Эта кривая не подчинялась ничему. Она была ступенчатой, неровной, живой. Она выглядела так, как будто на другом конце квантовой связи – кто-то. Что-то. Что-то, что чувствовало, как связь рвётся, и пыталось удержать её. Перераспределяло ресурсы. Компенсировало потерю узлов. Цеплялось за каждый оставшийся процент когерентности, как тонущий цепляется за обломки.

Это было не физика. Физика не сопротивляется. Физика не перераспределяет. Физика не цепляется.

Это было поведение.

Рэй смотрел на экран. Кривая продолжала падать – ступенька за ступенькой, площадка за площадкой. Двадцать процентов. Пятнадцать. Десять. Каждая площадка – длиннее предыдущей, как если бы удерживать становилось всё труднее, но отказаться – невозможно. Пять процентов. Три. Два.

Потом – ноль. Когерентность исчезла. Белок был разрушен. Связь оборвалась.

Рэй сидел перед экраном с кривой декогеренции и не двигался. Он слышал гудение вентиляции, стук собственного сердца, тиканье часов на стене, шум трафика за окном – ночной Бостон, два часа ночи, огни Кембриджа за рекой Чарльз. Обычные звуки. Обычный мир. Мир, в котором квантовая когерентность в биологической ткани при тридцати семи градусах невозможна, в котором гипотеза Пенроуза – Хамероффа – красивая чепуха, в котором Рэй Танака – один из ведущих молодых специалистов по квантовой биологии, уверенный в своих знаниях, в своей интуиции, в законах физики, которые он изучал десять лет.

Этот мир закончился четыре минуты назад.

Рэй поднял руки и посмотрел на них. Пальцы – длинные, нервные, с привычным пятном от маркера на правом среднем – мелко дрожали. Он усмехнулся. Впервые тело было честнее разума.

Он отмотал запись и просмотрел кривую ещё раз. Потом ещё раз. Потом – третий, останавливаясь на каждой площадке, замеряя длительность, вычисляя скорость падения на каждой ступеньке, строя модель.

Модель не работала. Ни одно уравнение декогеренции не описывало ступенчатую кривую. Экспонента – нет. Степенной закон – нет. Логистическая функция – ближе, но не то, потому что логистика предполагает внутренний порог, а здесь пороги были внешними – каждая площадка определялась не свойствами образца, а чем-то за его пределами.

Рэй записал данные. Экспортировал кривую. Открыл новый файл и начал писать – быстро, крупно, теми же размашистыми буквами, которыми разрисовывал доски и стены:

«Результат третьего эксперимента. Химическая деструкция белковой структуры решётки посредством протеиназы К. Кривая декогеренции – ступенчатая, не экспоненциальная. Площадки стабилизации – от 5 до 45 секунд. Интерпретация: когерентность поддерживается не только внутренними свойствами структуры, но и внешним агентом, компенсирующим потерю узлов в реальном времени. Разрушение когерентности – не пассивный распад, а активный процесс сопротивления и постепенной капитуляции. Кривая демонстрирует не физику распада, а поведение системы, борющейся за сохранение связи.»

Он остановился. Перечитал. Слово «поведение» стояло в научном тексте – в документе, который будет прочитан Линой, Айшей и, возможно, рецензентами, – и оно было неуместно, ненаучно, антропоморфно, и абсолютно точно.

Потому что кривая вела себя. Не распадалась – вела себя.

Рэй закрыл файл. Встал. Подошёл к окну. Бостонская ночь – огни, река, силуэт кампуса MIT на другом берегу, купол Кловера, красные огоньки антенн на крышах. Он стоял и думал о том, что увидел, и пытался собрать это в нечто, имеющее форму, название, место в системе знаний.

Три эксперимента. Три результата.

Первый: когерентность оптимизирована для тридцати семи градусов. Структура спроектирована для работы в человеческом мозге. Не адаптирована – спроектирована. Как прибор, рассчитанный на определённое напряжение.