Захват сенсориума

Лина смотрела на запись молча. Рэй открыл рот, закрыл, снова открыл.

– Энергия, – сказал он. – Для движения белков нужна энергия. АТФ, или электрохимический потенциал, или… – он замолчал. Потом, тише: – Или что-то, чего мы не знаем.

– Вот именно, – сказала Айша. – Что-то, чего мы не знаем. Эта структура живёт по правилам, которых я не знаю. Она состоит из знакомых белков, но ведёт себя незнакомо. Она мертва по всем нашим определениям – и функционирует. Она является частью мозга по всем нашим маркёрам – и не является частью мозга.

– Она живая? – спросил Рэй.

– Нет. – Айша помедлила. – Но она не хочет уходить.

Молчание. Берлин – девять вечера. Кейптаун – девять вечера. Одинаковое время на разных континентах, одинаковое ощущение падения – медленного, контролируемого, в пропасть, которая не заканчивается.

– Айша, – сказала Лина. – Можно ли её удалить?

– Ты имеешь в виду – хирургически?

– Да.

Айша ответила не сразу. Она думала о том, что видела под микроскопом, – о нитях, проходящих между мембранами клеток, оплетающих синаптические щели, прорастающих сквозь миелиновые оболочки. О том, как тесно, как интимно, как неразделимо эта структура срослась с нейронной тканью.

– Нет, – сказала она. – Невозможно. Удалить её – значит удалить кору. Она интегрирована так глубоко, что разделить их хирургически – всё равно что пытаться отделить сахар от чая после размешивания. Она – часть ткани. Физически. Если вырезать её – нейроны умрут. Если убрать нейроны – она, видимо, тоже перестанет функционировать. Но – подчёркиваю – я не уверена и в этом. Потому что она, похоже, функционирует даже в мёртвой ткани.

– Это не биологическая структура, – сказал Рэй. Он говорил быстро, но без обычной скороговорки, – медленнее, тяжелее, как человек, несущий что-то слишком большое для своих рук. – Биологическая структура не перестраивается в фиксированной ткани. Биологическая структура не имеет инвариантной фрактальной размерности. Биологическая структура не маскируется под нормальный белок. Это – инженерная конструкция. Нанотехнология. Сделанная из биологических материалов, чтобы быть невидимой для биологических методов анализа. Но – не биология.

– Рэй, – мягко сказала Лина.

– Нет, подожди, дай мне договорить. – Он встал, начал ходить – Айша видела его на экране, длинные шаги от доски к стене и обратно. – Мы не должны этого говорить, потому что это звучит безумно, но мы все это думаем. Структура, которая не описана. Которая идентична у всех. Которая замаскирована под нормальную ткань. Которая перестраивается после повреждения. Которая связана с сенсорным восприятием. Которую невозможно удалить. Это – устройство. Кто-то поставил устройство в каждый мозг на планете. И никто – за двести тысяч лет, если экстраполировать, – никто не заметил.

– Кто-то заметил, – сказала Айша. – В 1991 году Питерс, Палей и Вебстер сфотографировали её и подписали «перинейронная сеть, вариант нормы». Они заметили. Они просто не поняли, что заметили.

Рэй остановился. Посмотрел в камеру.

– Это самая удачная маскировка в истории. Не потому что она сложная. А потому что она использует наше определение нормы. Если устройство есть у каждого – оно нормально. Если оно состоит из тех же белков – оно своё. Если оно в каждом учебнике – оно изучено. Мы не были обмануты, потому что обман предполагает, что жертва ищет правду. Мы не искали. Нам не пришло в голову искать.

– Рэй, – сказала Лина. – Мне нужно, чтобы ты прекратил ходить и сел.

Он сел.

– Я понимаю эмоцию. Но нам нужны данные, а не речи. Айша нашла структуру, описала её, показала, что она перестраивается. Мы знаем, что она физически неотделима от ткани. Мы знаем, что она состоит из стандартных белков. Следующий вопрос: как она функционирует? Что она делает?

– Для этого мне нужен образец ткани, – сказал Рэй. – С активной структурой. Не фиксированный – свежий. Чтобы я мог проверить одну вещь.

– Какую? – спросила Айша.

Рэй помолчал. Потом сказал, медленнее, чем обычно:

– Квантовую когерентность.

Айша подняла бровь.

– Квантовая когерентность в биологической ткани при температуре тела. Рэй, это…

– Красивая чепуха, я знаю. Гипотеза Пенроуза – Хамероффа. Orchestrated Objective Reduction. Двадцать лет маргинальная идея, которая паразитирует на незнании нейробиологами квантовой физики. Я написал об этом курсовую на третьем курсе – разгромную. Я знаю все аргументы против. Декогеренция. Термальный шум. Невозможность поддержания запутанных состояний в «мокром и тёплом» субстрате.

– Тогда зачем проверять?

– Потому что, – Рэй потёр лицо обеими руками, и Айша увидела, что он не спал, вероятно, столько же, сколько Лина, – потому что эта структура перестраивается в фиксированной ткани. В мёртвой ткани, Айша. Без АТФ, без электрохимического градиента, без клеточного метаболизма. Для движения белков нужна энергия. Единственный источник энергии, который не требует живой клетки, – квантовый. Если в этой структуре есть запутанные состояния, если она поддерживает когерентность при температуре тела – это объяснит и движение, и функцию, и маскировку. И да, это означает, что гипотеза Пенроуза – Хамероффа была неправильной в деталях, но правильной в интуиции. Не потому что мозг от природы квантовый. А потому что кто-то встроил в него квантовое устройство.

Айша смотрела на него через экран. Молодой. Нервный. Говорит слишком быстро. Но – она это видела – не шарлатан. Учёный, загнанный данными в угол, где единственный выход – гипотеза, которую он сам ненавидит.

– У меня есть свежий образец, – сказала она. – Незафиксированный. Криоконсервированный сразу после биопсии. Я могу отправить его завтра.

– Отправляй, – сказала Лина.

– Лина, – Айша посмотрела в камеру, – ещё одна вещь. Я хочу зафиксировать для протокола. Я двадцать два года оперирую мозг. Я видела опухоли, аневризмы, кисты, абсцессы, инородные тела – металл, пластик, живых паразитов. Я видела токсоплазму в ткани мозга. Нематод в желудочках. Однажды – пулю, засевшую в таламусе на тридцать лет. Всё это – чужеродные объекты, и все они – видимы. Они вызывают иммунный ответ. Воспаление. Рубцовую ткань. Они – чужие, и тело это знает.

Она помолчала.

– Эта структура не вызывает ничего. Ни воспаления. Ни иммунного ответа. Ни рубца. Тело не знает, что она чужая. Или – и это хуже – тело никогда не знало, потому что она была всегда. С эмбрионального развития. С четырнадцатой недели, если Лина права. С момента, когда кора начинает формироваться. Она – не вторжение. Она – соседка. Она проросла вместе с нейронами, из тех же белков, в тех же слоях, и тело приняло её как свою, потому что не было момента «до» – момента, когда кора существовала без неё. Она – часть мозга в том же смысле, в каком митохондрии – часть клетки: когда-то они были отдельными, но слились так давно, что разделение невозможно.

– Только митохондрии – полезны, – сказал Рэй.

– Мы не знаем, полезна ли она, – возразила Лина.

– Мы не знаем, что она делает, – поправила Айша. – Это не одно и то же. Мы знаем, что она есть. Мы знаем, что она проросла в каждый мозг на планете. Мы знаем, что она замаскирована. Мы знаем, что она перестраивается при повреждении. Мы знаем, что те, у кого её нет, чувствуют отсутствие.

Она помолчала. Потом, глядя в камеру, сказала:

– Если под вашим домом живёт существо, которое проросло сквозь фундамент и стало частью стен – вам нужно понять, что оно делает, прежде чем решать, хотите ли вы его там. Потому что если вы попробуете его удалить – дом рухнет.

Рэй молчал. Лина молчала. Айша видела их на экране – двое учёных в берлинской лаборатории, в девять часов вечера, с одинаковыми кругами под глазами и одинаковым выражением лиц, которое она про себя назвала «спокойная паника».

– Я отправлю образец утром, – сказала Айша. – Рэй, мне нужен протокол криотранспортировки для квантовых измерений. Стандартный или у тебя есть специфические требования?

– Сухой лёд, тройная изоляция, температура не выше минус семидесяти. – Рэй уже рисовал что-то на доске, маркер скрипел. – И, Айша, – он обернулся, – можешь прислать два образца? Один – с активной структурой. Второй – если есть – без. Мне нужен контроль.

– У меня нет второго. Все мои пациенты – с ней. Все люди на планете – с ней. Кроме 0,03%.

– Тогда нужен образец от непрозрачного, – сказала Лина.

– Нужен, – согласилась Айша. – Но биопсия мозга – это инвазивная процедура. Этический комитет не одобрит её без клинического показания. Мне нужен пациент с показанием к нейрохирургии, который одновременно является непрозрачным. 0,03% от общей популяции – это два с половиной миллиона. Из них количество, нуждающееся в нейрохирургии в ближайшие месяцы и готовых на дополнительную биопсию… – она посчитала в уме, – единицы. Может быть, ноль.

– Значит, работаем с тем, что есть, – сказала Лина. – Айша, отправь один образец. С активной структурой. Рэй проверит когерентность. Если она есть – мы будем знать механизм.

– Если она есть, – повторил Рэй. Голос был странным – одновременно скептическим и ожидающим, как у человека, который просит вселенную не подтверждать худшее и знает, что она подтвердит.

Айша кивнула, попрощалась и отключилась. Экран потемнел. Лаборатория вернулась – тихая, пустая, пахнущая формалином и медью, с электронным микроскопом в углу, в вакуумной камере которого лежал образец ткани из мозга Тембы Ндлову, водителя автобуса, отца четверых детей, человека, в чьей коре жила фрактальная паутина из ламинина и тенасцина, которая была старше любой цивилизации и моложе – каждого утра.

Айша подошла к микроскопу. Вернула увеличение на x150 000. Структура была на месте – регулярные нити среди хаотичных волокон, морозный узор среди живой ткани. В месте разрыва – шрам, заплатка, обходной путь. Самоисцелившийся.

Она смотрела на неё долго. Потом открыла ящик стола, достала старый анатомический атлас – свой, студенческий, с закладками и пометками карандашом, который она таскала с первого курса медицинского – и нашла раздел о внеклеточном матриксе коры.

Иллюстрация. Перинейронная сеть. Стрелки. Подпись: «Вариант нормы.»

Айша закрыла атлас. Положила ладонь на обложку – тёплую, потрёпанную, пахнущую бумагой и десятилетиями.

Она думала о руках. О своих руках, которые никогда не дрожали. Которые двадцать два года разрезали, зашивали, имплантировали, удаляли. Которые были внутри сотен черепов и касались сотен мозгов. И ни разу – ни разу – не почувствовали ничего, кроме ткани. Нормальной. Стандартной. Описанной в атласе.

Она опустила взгляд на свои руки. Пальцы – длинные, сухие, с короткими ногтями и мелкими шрамами от скальпеля на левом указательном. Неподвижные.

Потом подняла правую руку и коснулась собственного виска. Кожа. Кость. Под костью – мозг. Её мозг. С той же структурой, что у Тембы Ндлову, что у Лины Вебер, что у восьми миллиардов людей. Фрактальная паутина, проросшая сквозь кору, замаскированная под нормальный белок, неотделимая от ткани, неощутимая, неизвестная – и живая. Или не живая, но – функционирующая. Работающая. Включённая.

Прямо сейчас. Пока она стоит в лаборатории и касается собственного виска.

Айша убрала руку. Выпрямилась. Открыла протокол криоупаковки на компьютере и начала готовить образец к отправке.

Руки не дрожали.

Часть II. Канал

Глава 6. Когерентность

Образец прибыл в Бостон в четверг, в контейнере из полированного алюминия, обвешанном биркам как рождественская ёлка: «BIOHAZARD», «TEMPERATURE SENSITIVE», «HUMAN TISSUE – RESEARCH USE ONLY», «DO NOT X-RAY». Курьер DHL – бородатый мужчина в коричневой форме, нисколько не впечатлённый содержимым – поставил контейнер на стол в приёмной лаборатории квантовой биологии MIT и протянул Рэю планшет для подписи.

– Расписочка.

Рэй расписался. Курьер ушёл. Рэй стоял перед алюминиевым ящиком, в котором на сухом льду, при минус семидесяти восьми градусах Цельсия, лежал кубический миллиметр человеческого мозга, и чувствовал то, что чувствовал перед каждым экспериментом, который мог изменить всё: тошноту.

Не метафорическую. Физическую. Рэй нервничал животом – всегда, с детства, с первого школьного экзамена в Пало-Альто, когда девятилетний Рэймонд Кеничи Танака сдавал тест по математике на два класса старше и за пять минут до начала сблевал в школьном коридоре. Мать – Юкико, преподавательница японской каллиграфии, женщина, считавшая любые проявления слабости нарушением эстетического порядка, – потом сказала ему: «Рэй, великие каллиграфы тоже нервничали перед первым мазком. Но они нервничали внутри.» Рэй научился нервничать внутри. Снаружи он выглядел так же, как всегда: тощий, быстрый, с вечно бегающим взглядом и руками, которые не могли оставаться без дела дольше четырёх секунд.

Он перенёс контейнер в холодильную камеру, проверил температуру, убедился, что образец цел, и вышел. Ему нужен был час, чтобы подготовить установку. И – он признался себе – ему нужен был час, чтобы подготовить себя.

Потому что Рэй знал, что собирается найти. И знал, что не хочет этого находить.

Квантовая когерентность в биологической ткани при физиологической температуре. Гипотеза Пенроуза – Хамероффа. Orchestrated Objective Reduction. Красивая, соблазнительная, маргинальная идея, которая утверждала, что сознание – квантовый процесс, что тубулиновые микротрубочки внутри нейронов поддерживают запутанные состояния, и что коллапс волновой функции в этих микротрубочках и есть субъективный опыт. Идея, которую Рэй разгромил в курсовой на третьем курсе Калтеха и с тех пор считал примером того, как блестящий физик (Пенроуз) и анестезиолог с избытком воображения (Хамерофф) могут совместно произвести на свет нечто, выглядящее как наука, пахнущее как наука, но наукой не являющееся.

Аргумент был простым. Квантовая когерентность – хрупкая вещь. Запутанные состояния разрушаются при взаимодействии с окружением – это называется декогеренция. В лабораторных условиях квантовые компьютеры работают при температурах, близких к абсолютному нулю, в вакууме, за несколькими слоями экранирования, – и даже так когерентность удерживается миллисекунды. Мозг – мокрый, тёплый, хаотический, тридцать семь градусов Цельсия, миллиарды молекул сталкиваются друг с другом каждую наносекунду. Квантовая когерентность в таких условиях – физически невозможна. Время декогеренции в биологической среде при температуре тела – порядка фемтосекунд, десять в минус пятнадцатой секунды. Даже самый быстрый нейронный процесс – в миллиард раз медленнее. Окно не просто закрыто. Его нет.

Рэй знал это. Он публиковал об этом. Он рецензировал статьи, утверждавшие обратное, и отклонял их с подробными, иногда избыточно подробными объяснениями того, почему авторы путают квантовые эффекты в изолированных системах с квантовыми эффектами в тепловой бане. Он был прав. Физика была на его стороне.

Но теперь – образец ткани из Кейптауна. Фрактальная наноструктура, которая перестраивалась в фиксированной ткани. Без АТФ. Без клеточного метаболизма. Без энергии, которую можно было бы объяснить классической биохимией. Единственный оставшийся кандидат – квантовая.

Рэй не хотел, чтобы это оказалось правдой. Потому что если когерентность есть – его курсовая, его рецензии, его выступления на конференциях, его научная интуиция, отточенная десятью годами работы в квантовой биологии, – всё это окажется не ошибкой даже, а слепотой. И ладно бы слепотой – заблуждением, основанном на предпосылке, которая казалась несокрушимой: квантовые эффекты в мозге невозможны, потому что биология не умеет их поддерживать.

А если биология не умеет, но кто-то встроил в биологию устройство, которое умеет?

Рэй вернулся в лабораторию, включил установку и начал готовить первый эксперимент.

Установка называлась – неофициально, с той самоиронией, которая маскирует гордость – «Хлорофилл-2». Рэй построил её два года назад для исследования квантовых эффектов в фотосинтетических комплексах бактерий. Она представляла собой модифицированный спектрометр фотонного эха, способный измерять квантовую когерентность в биологических образцах при контролируемой температуре. Два фемтосекундных лазерных импульса возбуждали электронные состояния в образце; третий – зондирующий – измерял фазовую когерентность через определённый интервал. Если когерентность сохранялась – сигнал фотонного эха был сильным. Если нет – шум.

Рэй извлёк образец из криоконтейнера, поместил его в термостатируемую камеру спектрометра и начал поднимать температуру. Стандартный протокол – от минус семидесяти восьми градусов до комнатных двадцати двух, со скоростью один градус в минуту, с измерением когерентности на каждом шаге.

Первые данные появились через двадцать минут. При минус шестидесяти когерентность была – и это было ожидаемо: при достаточно низких температурах квантовые эффекты можно найти в чём угодно. При минус сорока – всё ещё была. При минус двадцати – была. Это тоже было объяснимо: некоторые белковые комплексы, например антенные системы фотосинтеза, демонстрируют когерентность до минус нескольких градусов. Рэй сам опубликовал об этом три статьи.

При нуле – когерентность была.

Рэй посмотрел на данные. Посмотрел на термометр. Ноль градусов. Граница таяния льда. Ни один биологический квантовый эффект, о котором он знал, не выживал при температуре выше нуля. Даже рекордный результат для фотосинтетических комплексов – работа Флеминга, 2007 год, – показывал когерентность при минус ста девяноста шести, в жидком азоте. Не при нуле.

Он продолжил поднимать температуру.

Пять градусов. Когерентность. Десять. Когерентность. Пятнадцать. Когерентность. Двадцать. Двадцать два. Комнатная температура. Когерентность.

Рэй встал, обошёл установку, проверил калибровку лазеров, проверил термопару, проверил фокусировку зондирующего импульса. Всё было в норме. Он сел обратно и посмотрел на экран, где график времени когерентности плавно поднимался – не падал, поднимался – с ростом температуры. Как если бы структура не просто сопротивлялась термальной декогеренции, а использовала тепловую энергию для поддержания квантового состояния.

Он продолжил.

Двадцать пять. Тридцать. Тридцать пять. Тридцать семь – температура человеческого тела. Когерентность не просто сохранялась. Она была максимальной. Время декогеренции при тридцати семи градусах было на три порядка – в тысячу раз – выше, чем при минус шестидесяти.

Рэй уставился на график. Он выглядел как пощёчина всему, что он знал о квантовой физике в биологических системах. Кривая когерентности росла с температурой, достигала максимума при тридцати семи градусах – как раз при физиологической норме – и образовывала плато. Структура была оптимизирована для работы при температуре тела. Не приспособлена, не случайно устойчива – оптимизирована. Как двигатель, рассчитанный на определённый режим.

Рэй поднял температуру дальше. Тридцать восемь. Тридцать девять. Сорок – начало клинически значимой лихорадки у человека. Когерентность – стабильна. Сорок один. Стабильна. Сорок два – порог, при котором начинается денатурация белков, при котором мозг получает необратимые повреждения, при котором, по всем законам биохимии, любая белковая структура должна терять третичную конфигурацию и разворачиваться, как разворачивается оригами, брошенный в кипяток.

При сорока двух градусах когерентность упала. Резко. Не потому что квантовое состояние разрушилось – потому что белок начал денатурировать. Структура умерла как белок, и только тогда перестала работать как квантовое устройство.

Рэй откинулся в кресле. Положил руки на колени. Левая нога стучала по полу – быстро, нервно, азбукой Морзе, которую никто не читал.

Первый эксперимент. Результат: квантовая когерентность в решётке не только сохраняется при физиологической температуре, но оптимизирована для неё. Время декогеренции – миллисекунды. В тысячу раз больше, чем предсказывает теория. В миллиард миллиардов раз больше, чем фемтосекундный порог, который Рэй столько лет называл непреодолимым.

Он не верил. Он не мог себе позволить верить, потому что один эксперимент – не доказательство. Один эксперимент – повод для второго.

Рэй открыл на компьютере протокол и ввёл параметры следующего теста.

Второй эксперимент: магнитное экранирование. Если когерентность поддерживается электромагнитным взаимодействием – магнитное экранирование должно её разрушить. Рэй поместил образец в мю-металлический контейнер – цилиндр из ферромагнитного сплава, ослабляющий внешние магнитные поля в десять тысяч раз. Потом – для верности – добавил сверхпроводящий экран: ниобиевый стакан, охлаждённый жидким гелием, обеспечивающий абсолютное экранирование от любых электромагнитных полей.

Измерение: когерентность при тридцати семи градусах, двойное экранирование.

Результат: без изменений. Когерентность – та же самая. Ни малейшего падения. Ни малейшего сдвига. Как если бы магнитного экранирования не было вообще.

Рэй проверил экранирование – внёс в контейнер калибровочный источник переменного магнитного поля, измерил ослабление. Десять тысяч раз для мю-металла. Полное подавление для сверхпроводника. Экранирование работало. Просто когерентность к нему не имела отношения.

Канал – не электромагнитный.

Рэй записал результат, закрыл глаза на три секунды – ровно три, он считал, – и открыл. Экран всё ещё светился данными. Данные всё ещё были невозможными.

Он позвонил Лине. Берлин, десять вечера. Она ответила мгновенно – не спала, разумеется, она, кажется, не спала вообще.

– Лина, два эксперимента. Первый: когерентность сохраняется при температуре тела. Не просто сохраняется – оптимизирована. Максимум при тридцати семи. Разрушается только при денатурации белка, при сорока двух. Второй: магнитное экранирование не влияет. Двойное – мю-металл плюс сверхпроводник. Нулевой эффект. Это не электромагнитная связь.

Пауза. Рэй слышал, как Лина дышит – ровно, контролируемо, как дышит человек, который удерживает себя от реакции.

– Рэй. Что это значит?

– Это значит, что структура в образце Айши поддерживает квантовую когерентность в условиях, в которых это физически невозможно. И что механизм когерентности – не электромагнитный.

– Какой тогда?

Рэй помолчал. Он знал ответ. Ему не нравился ответ.

– Если не электромагнитный – тогда вариантов немного. Гравитационный – маловероятно, масштаб не тот. Ядерный – исключено, нет подходящих частиц. Остаётся… – он сделал паузу, физически ощущая, как слово формируется во рту, как язык прижимается к нёбу, – …квантовая запутанность. Нелокальная корреляция. Состояния в структуре запутаны с чем-то, что не находится в образце. Что не находится в мозге. Что не находится здесь.

– Здесь – в смысле…

– В смысле – вообще. Нелокальность не знает расстояний. Запутанная пара может быть в соседней комнате или в другой галактике – корреляция одинаковая. Мгновенная. Не ограниченная скоростью света.

– Рэй, ты только что описал канал связи.

– Нет. – Он встал, начал ходить, телефон прижат к уху. – Запутанность – не канал связи в классическом смысле. Нельзя передать информацию через запутанность – это запрещено теоремой о невозможности коммуникации. Но… – он остановился, – …можно передать состояние. Корреляцию. Если структура в мозге запутана с чем-то внешним – они находятся в одном квантовом состоянии. Не обмениваются сообщениями. Являются одним и тем же. Два конца одной нити.

Тишина в трубке. Потом Лина сказала:

– Мне нужно, чтобы ты провёл третий эксперимент.

– Я знаю. Деструкция белка. Если когерентность поддерживается запутанностью с внешним субстратом – разрушение белковой структуры должно разорвать связь. И кривая декогеренции покажет, как именно связь разрывается.

– Когда?

– Сейчас.

Рэй повесил трубку и вернулся к установке. Тошнота не ушла – она переместилась ниже, в солнечное сплетение, и сидела там, тяжёлая, плотная, как проглоченный камень. Он не привык бояться данных. Данные были нейтральными – числа, графики, кривые. Данные не имели намерений. Но эти данные, он чувствовал, имели вес, который придавит его, если он не сумеет его удержать.

Третий эксперимент: химическая деструкция. Рэй приготовил раствор протеиназы К – фермента, расщепляющего белки. Эффективного, неспецифического, беспощадного: протеиназа К разрушает любой белок, резывая пептидные связи, как ножницы режут нитку. Если решётка – белковая структура, протеиназа К уничтожит её за минуты.

Он поместил образец в спектрометр при тридцати семи градусах. Зафиксировал базовый уровень когерентности – стабильный, высокий, невозможный. Потом ввёл раствор фермента через микроинъектор.

И стал смотреть.

Первые тридцать секунд – ничего. Когерентность стабильна. Протеиназа К начинала работу – Рэй знал кинетику, первые полминуты уходили на диффузию фермента к субстрату. Потом – первый сдвиг. Когерентность упала. Не резко – мягко, как начало вздоха. Минус два процента. Минус пять. Ферментация шла – белковые нити рвались, пептидные связи расщеплялись, структура разрушалась.