Захват сенсориума

Эдуард Сероусов

Захват сенсориума

Часть I: Паттерн

Глава 1. Шум

Алгоритм завершил работу в 3:07 по берлинскому времени, и первые четырнадцать секунд Лина Вебер смотрела на результат, не понимая, что видит.

Потом поняла. И следующие три минуты не двигалась.

Лаборатория на четвёртом этаже Института Макса Планка по изучению когнитивных процессов и нейронаук была освещена только мониторами – шесть экранов подковой, голубоватый свет на пустых рабочих столах, чёрный кофе в термокружке, остывший до состояния горькой воды. Лина сидела в единственном занятом кресле, босые ноги на перекладине, свитер натянут на колени. На столе – три пустые упаковки от мюсли-баров, шариковая ручка, которую она машинально разобрала и не собрала, пружина от неё отдельно. Рядом – блокнот, раскрытый на странице с единственной записью: «iter. 7 – вычитание перинейронных сетей, контроль ламинин/тенасцин». Буквы мелкие, наклон влево, последняя строчка подчёркнута дважды.

За окном Берлин дышал ровно, как человек в глубоком сне. Шпре блестела в огнях мостов. Крыши Моабита терялись в низком облачном покрове, и казалось, что город существует в коконе из серой ваты, отрезанный от неба, замкнутый на себя. Три часа ночи – час, когда данные ведут себя лучше людей.

Проект Human Connectome Extended запустился двенадцать лет назад как амбициозное расширение первоначального Human Connectome Project. Идея была проста в формулировке и чудовищно сложна в исполнении: полное картирование нейронных связей человеческого мозга с разрешением, достаточным для реконструкции индивидуальных нейронных контуров. К 2031 году HCE накопил двенадцать тысяч полных диффузионных сканов – каждый представлял собой трёхмерную карту мозга с субмиллиметровым разрешением, терабайты данных, сжатых в матрицы связности. Двенадцать тысяч мозгов. Токио, Лагос, Сан-Паулу, Берлин, Шанхай, Мельбурн. Мужчины, женщины, дети, старики. Здоровые, больные, гениальные, заурядные.

Группа Лины занималась тем, что на внутреннем жаргоне называлось «чисткой»: извлечение остаточного сигнала. Алгоритм машинного обучения, который она проектировала последние три года, был натренирован на вычитание из сырых данных сканирования всего, что нейроанатомия уже знала. Серое вещество – вычесть. Белое – вычесть. Сосудистая сеть, вентрикулярная система, мозжечок, таламус, все двести с лишним идентифицированных областей коры – вычесть. Базальная мембрана, перинейронные сети, внеклеточный матрикс – вычесть. Всё, что описано в атласах Бродмана, Юлиха, Аллена, BigBrain – вычесть.

Остаток – по определению – должен был быть шумом. Артефакты сканирования. Тепловые флуктуации. Погрешности реконструкции. Цифровой мусор, не несущий биологической информации.

Семь итераций алгоритма Лина запускала за последние одиннадцать дней. Каждая итерация вычитала больше – она расширяла базу известных структур, включала новые атласы, калибровала пороги детекции. Каждая итерация уменьшала остаток, приближая его к идеальному нулю: шум без паттерна, случайное распределение, белый на белом.

Седьмая итерация использовала расширенную базу перинейронных сетей – тех самых белковых структур, которые оплетают нейроны, создавая внеклеточный каркас. Лина включила в вычитание подробный атлас ламинина, тенасцина-C, протеогликанов хондроитинсульфата – весь зоопарк внеклеточного матрикса, которым пренебрегали предыдущие итерации. Она ожидала, что остаток станет ещё чище. Ближе к нулю. Ближе к ничему.

Остаток стал структурой.

На центральном мониторе висела трёхмерная визуализация наложенного «шума» – остаточные данные двенадцати тысяч мозгов, совмещённые в едином координатном пространстве с компенсацией индивидуальных анатомических различий. Каждая точка представляла вычисленный артефакт – всё, что осталось после вычитания известной нейроанатомии. По отдельности, для каждого мозга, эти точки выглядели случайными – слабый разреженный шум, разбросанный по кортикальным слоям II и III. Но наложенные друг на друга, выровненные по анатомическим ориентирам, двенадцать тысяч облаков шума превратились в рисунок.

Фрактальный. Самоподобный. Регулярный.

Линии ветвились от крупных узлов к мелким, как кровеносная система – но это не были сосуды, сосуды были вычтены. Узоры повторялись на разных масштабах: то, что выглядело как одна линия при увеличении в десять раз, распадалось на пучок линий того же паттерна, каждая из которых при следующем увеличении распадалась снова. Фрактальная размерность – Лина прикинула на глаз, прежде чем запустить расчёт – где-то между 2,3 и 2,5. Слишком высокая для артефакта. Слишком стабильная для шума.

Она сделала то, что делал любой нормальный исследователь, столкнувшийся с невозможным результатом: начала искать ошибку.

Первая гипотеза: баг в алгоритме. Вычитание не полное, остаток содержит фрагменты известных структур, которые при наложении создают иллюзию паттерна. Лина открыла логи последней итерации. Проверила маску вычитания вручную, сравнив с референсным атласом BigBrain – текущей золотой стандарт нейроанатомического картирования. Маска была плотной. Каждая известная структура была вычтена с запасом – пороги стояли на три стандартных отклонения от среднего, что означало: даже пограничные сигналы, которые могли быть и структурой, и шумом, были удалены. Остаток был чист – слишком чист для ошибки. Если бы алгоритм пропустил что-то известное, контуры были бы знакомыми, узнаваемыми. Это не были контуры ничего, что Лина видела за тринадцать лет работы с нейрокартограммами.

Вторая гипотеза: артефакт сканирования. Систематическая погрешность, вызванная особенностями МРТ-протокола HCE. Она переключилась на подвыборки. Данные HCE собирались на разных сканерах – Siemens, Philips, GE – в разных центрах, с разными протоколами. Если паттерн – артефакт аппаратуры, он должен отличаться между сканерами.

Лина вывела на экран три подвыборки: Siemens (Берлин, Токио), Philips (Лагос, Сан-Паулу), GE (Бостон, Мельбурн). Наложила остатки отдельно для каждой.

Паттерн был идентичным.

Не похожим. Идентичным. С точностью до пространственного разрешения сканирования – порядка трёхсот микрометров. Фрактальная структура в кортикальных слоях II–III, одинаковая топология, одинаковая размерность, одинаковое расположение крупных узлов.

Лина откинулась в кресле. Пружина от ручки упала на пол, тонко звякнув. Она не заметила.

Третья гипотеза: реальная биологическая структура, известная, но неправильно вычтенная. Перинейронные сети – плотные белковые оболочки вокруг нейронов – были включены в вычитание, но их морфология вариабельна, и атласы, возможно, неполны. Лина подняла документацию по внеклеточному матриксу неокортекса и следующие сорок минут провела, сверяя визуализацию остатка с каталогом известных вариантов перинейронных сетей.

Нет. Перинейронные сети окружают отдельные нейроны, образуя индивидуальные «чехлы». Остаток был непрерывным – он тянулся через ткань как единая сеть, связывая тысячи нейронов в каждом кубическом миллиметре. Это не были перинейронные сети. Это не было ничего из каталога.

Четвёртая гипотеза – последняя, самая консервативная: статистический артефакт наложения. Двенадцать тысяч случайных облаков шума, совмещённых в одном пространстве, могут создать ложный паттерн из-за систематических смещений в алгоритме совмещения. Лина проверила: рандомизировала пространственное выравнивание, наложила остатки со случайными сдвигами и поворотами. Паттерн исчез. Вернула правильное выравнивание – паттерн вернулся. Повторила десять раз. Результат был стабильным: структура существовала только при правильном анатомическом совмещении. Она была привязана к реальным координатам мозга, а не к координатам сканера.

Лина закрыла глаза. Открыла. Посмотрела на экран. Структура никуда не делась.

Она запустила расчёт фрактальной размерности. 2,41 ± 0,03 – одинаковая для всех двенадцати тысяч образцов, в пределах погрешности. Это число означало: уровень самоподобия, который невозможно получить ни случайным процессом, ни известным биологическим механизмом развития нейронной ткани. Мозги двенадцати тысяч людей – разных возрастов, от шести до девяноста двух лет; разных этносов; разных континентов; здоровых и с неврологическими заболеваниями; мужчин и женщин; правшей и левшей – содержали одну и ту же структуру с одним и тем же коэффициентом фрактальности.

Это не мог быть баг. Баг не бывает фрактальным.

Это не мог быть артефакт. Артефакт не бывает универсальным.

Это не могла быть мутация. Мутация не бывает у всех.

Это не могла быть патология. Патология не бывает инвариантной к возрасту и этносу.

Лина встала. Ноги затекли – она не помнила, когда в последний раз вставала. Прошла к окну. Берлин лежал внизу, простёршись к горизонту в сетке огней – оранжевые пятна фонарей вдоль Инвалиденштрассе, красные стоп-сигналы одинокого такси на мосту, мертвенно-белые окна офисов, где, как и она, кто-то не спал. Город был огромным организмом, который она наблюдала сверху, как мозг на экране – сеть узлов и связей, паттерн, повторяющийся на разных масштабах.

Она подумала: четыре миллиона человек. Четыре миллиона мозгов в радиусе двадцати километров. В каждом – одна и та же структура.

Мысль не несла эмоции. Пока не несла. Лина работала с данными тринадцать лет и давно научилась откладывать интерпретацию – сначала факт, потом значение, потом чувство. Факт был на экране: неописанная фрактальная микроструктура в неокортексе, универсальная для всех исследуемых образцов. Значение – пока неизвестно. Чувство – подождёт.

Она вернулась к рабочему месту и открыла базу данных HCE. Двенадцать тысяч образцов – репрезентативная выборка, но не тотальная. Может быть, паттерн специфичен для определённого набора данных. Может быть, она смотрит на артефакт отбора – все образцы прошли одинаковые критерии включения, и какой-то незамеченный критерий создал систематическое смещение.

Она начала с географии. Вывела на экран подвыборку: только Токио, центр нейровизуализации RIKEN. Триста двадцать один образец. Запустила наложение.

Паттерн.

Только Лагос, университетский медицинский центр. Сто восемьдесят семь образцов.

Паттерн.

Только Сан-Паулу. Двести тринадцать образцов.

Паттерн.

Лина переключилась на возрастные группы. Выделила детей до десяти лет – семьдесят четыре образца. Наложение. Паттерн. Старше восьмидесяти – сорок один образец. Наложение. Паттерн. Она попробовала крайний случай: один шестилетний ребёнок из Берлина и одна девяностодвухлетняя женщина из Мельбурна. Два мозга, разделённые шестью десятилетиями и шестнадцатью тысячами километров. Остатки были разными – как и должны быть: разный шум, разная индивидуальная анатомия, разные артефакты. Но сквозь шум, как хребет горной цепи сквозь облака, проступал один и тот же рисунок.

Лина положила ладони на стол и медленно выпрямила пальцы. Они дрожали. Она заметила это с профессиональным отстранением – тремор мелкий, высокочастотный, вызван либо кофеином, либо адреналином, либо тем и другим. Она посмотрела на ладони, как смотрела бы на данные: информация, требующая интерпретации.

Ладони дрожали.

Она села обратно и начала думать систематически. Что могло создать одинаковую фрактальную структуру в мозге каждого из двенадцати тысяч человек?

Генетика. Если структура кодируется генетически, она должна быть продуктом гена или группы генов, универсальных для Homo sapiens. Такие гены существуют – именно они определяют общую архитектуру мозга, одинаковую у всех людей. Но известные генетические программы нейроразвития хорошо изучены. Они создают общий план – кору с шестью слоями, гиппокамп, миндалину, – но не фрактальные наноструктуры в слоях II–III с инвариантной размерностью 2,41. Для такой структуры нужна отдельная генетическая программа – сложная, многокомпонентная, – которая каким-то образом избежала обнаружения за полтора века нейроанатомических исследований и тридцать лет генома человека. Возможно. Но маловероятно.

Эпигенетика. Может быть, структура формируется не генами, а средой – общий паттерн развития, вызванный каким-то универсальным фактором: гравитацией, электромагнитным полем, составом атмосферы. Лина попыталась представить физическую силу, способную создать фрактальный белковый каркас одинаковой топологии в мозге шестилетнего ребёнка из Берлина и девяностодвухлетней женщины из Мельбурна. Не смогла. Биофизика так не работает. Среда создаёт тенденции, а не точные копии.

Инфекция. Вирус или бактерия, внедряющая генетический материал в нейроны хозяина. Прионоподобная структура, распространяющаяся от клетки к клетке. Это объяснило бы универсальность – достаточно одного вектора с достаточно высокой контагиозностью. Но инфекция оставляет следы: иммунный ответ, воспаление, антитела. Двенадцать тысяч образцов включали полные гематологические профили. Никаких аномалий. И – главное – инфекция создаёт вариабельность. Штаммы мутируют. Иммунные ответы различаются. Два человека, заражённых одним и тем же вирусом, не имеют идентичных повреждений. А здесь – идентичность с точностью до фрактальной размерности. Какой патоген способен воспроизвести себя с точностью ±0,03 в миллиардах хозяев на протяжении – Лина посмотрела на возрастной диапазон выборки – по меньшей мере девяноста лет?

Она записала в блокнот: «Структура не описана. Не генетическая (слишком сложна для неизвестного гена). Не средовая (слишком точна для эпигенетики). Не инфекционная (слишком инвариантна для патогена). Фрактальная размерность 2,41 ± 0,03. Слои II–III неокортекса. Все образцы.»

Потом подчеркнула: «Все образцы.»

Потом – другой ручкой, нажимая сильнее – написала ниже: «Все?»

Она вернулась к экрану. Двенадцать тысяч образцов – это много, но у числа двенадцать тысяч есть конкретное распределение, и у каждого распределения есть хвосты. Она написала скрипт – быстрый, в десять строк, на Python – для поиска выбросов: образцов, в которых остаток после вычитания не содержал фрактального паттерна или содержал его с фрактальной размерностью, статистически отличающейся от среднего.

Скрипт отработал за двадцать три секунды.

Результат: 11 996 образцов из 12 000 содержали структуру с фрактальной размерностью 2,41 ± 0,03. Четыре образца – нет. Их остаток был чистым шумом. Белый на белом. Ничего.

99,97%. И 0,03%.

Лина уставилась на эти два числа. Четыре мозга из двенадцати тысяч не содержали структуры. Это могло быть ошибкой сканирования – повреждённый файл, некорректная реконструкция, движение пациента в сканере. Она открыла метаданные четырёх выбросов. Качество сканирования – в пределах нормы для всех четырёх. Артефакты движения – нет. Файлы целы. Один образец был из Берлина, один из Лагоса, два из Сан-Паулу. Разные сканеры, разные центры. Систематическая ошибка – маловероятна.

Она посмотрела на демографию. Образец из Берлина: мужчина, 47 лет, правша, никаких неврологических диагнозов. Образец из Лагоса: мужчина, 33 года, левша, лёгкое обсессивно-компульсивное расстройство. Образцы из Сан-Паулу: женщина, 28 лет, и мужчина, 61 год, оба без диагнозов.

Четыре человека из двенадцати тысяч. Ничего общего – ни возраст, ни пол, ни география, ни анамнез. Только одно: в их мозгах не было того, что было у всех остальных.

Лина потёрла глаза. Было четыре часа утра, и мир за окном начал сереть – не рассвет ещё, но его предвестие, сизая полоска на востоке над крышами Пренцлауэр-Берг. Фонари горели тусклее. Город просыпался – где-то внизу зашуршала поливальная машина, потом хлопнула дверь подъезда, тонкий звук, еле слышный с четвёртого этажа.

Она должна была пойти спать. Она должна была выключить мониторы, обуть кроссовки, стоящие под столом, спуститься на велосипедную парковку, проехать двадцать минут по пустым улицам до квартиры на Шёнхаузер-аллее и лечь в кровать, которую последние два года делила только с ноутбуком. Должна была дождаться утра, перепроверить всё на свежую голову, обсудить с кем-нибудь – осторожно, без подробностей, – может быть, с Хендриком из нейроинформатики, или с Марен из статистического отдела. Должна была сделать то, что делают хорошие учёные: замедлиться.

Вместо этого она открыла новую вкладку и написала запрос к базе данных HCE. Полные демографические и медицинские данные четырёх выбросов.

Пока запрос обрабатывался, Лина смотрела на визуализацию. Фрактальный рисунок, наложенный на полупрозрачную модель мозга, выглядел красиво – холодной, нечеловеческой красотой, как морозный узор на стекле или снимок спиральной галактики. Он заполнял кору равномерно, без зон сгущения или разрежения, словно рассчитанный на максимальное покрытие площади. Узлы первого порядка – их было около ста двадцати – располагались в местах, которые коррелировали с основными сенсорными зонами коры: зрительной, слуховой, соматосенсорной. Узлы второго порядка – несколько тысяч – были распределены плотнее и, кажется, совпадали с ассоциативными областями. Третий, четвёртый, пятый порядок уходили за пределы разрешения данных.

Лина выпрямилась в кресле. Сенсорные зоны. Структура была сосредоточена в сенсорных зонах коры. Не в моторных. Не в лобных долях, отвечающих за планирование и принятие решений. Не в гиппокампе, критичном для памяти. Не в миндалевидном теле, обрабатывающем эмоции. В сенсорных. В тех областях мозга, которые получают и первично обрабатывают информацию от органов чувств – свет, звук, прикосновение, запах, вкус.

Она записала: «Топология привязана к сенсорным зонам. Зрительная кора – максимальная плотность. Слуховая – вторая. Соматосенсорная – третья. Не моторная. Не фронтальная. СЕНСОРНАЯ.»

Подчеркнула. Поставила знак вопроса. Потом зачеркнула знак вопроса и вместо него написала: «Почему?»

Биологическая структура, не описанная ни в одном атласе, с инвариантной фрактальной геометрией, присутствующая у 99,97% людей, сосредоточенная в сенсорных зонах коры. Что бы это ни было – это было связано с восприятием. Не с мышлением. Не с движением. Не с памятью. С чистым входящим потоком – с тем, как мозг получает мир.

Запрос к базе вернул результаты. Лина открыла файлы четырёх выбросов и начала читать.

Берлин, мужчина, 47. Программист. Жалобы при обследовании: «Не знаю, как описать. Иногда чувствую, что вижу мир через стекло. Не размытое, не тёмное – просто стекло. Между мной и остальными. Психолог говорит, лёгкая деперсонализация. Лёгкая – потому что я функционирую нормально.» Диагноз: нет. Направлен на сканирование в рамках HCE как здоровый доброволец.

Лагос, мужчина, 33. Бухгалтер. Жалобы: «Я не чувствую… связи. С людьми. Не то чтобы мне плохо – мне нормально. Просто все остальные, кажется, чувствуют что-то, чего я не чувствую. В церкви, на стадионе, на похоронах – все вокруг плачут или кричат, и я понимаю почему, но не чувствую вместе с ними. Врач сказал – шизоидное расстройство. Я не согласен. Я не шизоид. Я просто один.» Диагноз: ОКР лёгкой степени, не связанное с описанной жалобой.

Сан-Паулу, женщина, 28. Графический дизайнер. Жалобы: «Мне двадцать восемь лет, и всю жизнь меня преследует ощущение тишины. Не буквальной – я слышу нормально. Но где-то глубоко, ниже звуков, тише, чем тишина – что-то молчит. Что-то, что у остальных не молчит. Я не могу объяснить лучше.» Диагноз: нет.

Сан-Паулу, мужчина, 61. Пенсионер, бывший учитель. Жалобы: не предъявлял. В анамнезе – три курса психотерапии по поводу «хронического ощущения отчуждённости». Терапевт: «Пациент описывает стабильное, неколеблющееся ощущение дистанции между собой и окружающим миром. Не является следствием травмы или депрессии. Присутствует, по словам пациента, с детства. Не поддаётся интерпретации в рамках известных мне расстройств.»

Лина прочитала все четыре файла дважды. Потом отодвинулась от стола, встала, снова подошла к окну.

Рассвет наступал. Небо над Берлином из серого стало жемчужным, подёрнутым розовым с востока. Первые трамваи пошли по Инвалиденштрассе – жёлтые, освещённые изнутри, почти пустые. Голуби на карнизе напротив начали возиться, переступая лапками по жести. Город наполнялся звуками и движением, как сосуд – водой, и каждый звук был входящий сенсорный сигнал, и каждый из четырёх миллионов мозгов в радиусе двадцати километров принимал эти сигналы через кору, через слои II и III, через фрактальную наноструктуру с размерностью 2,41.

Все – кроме четырёх из двенадцати тысяч.

Которые описывали одно и то же. Стекло. Тишина. Дистанция. Ощущение, что между ними и миром – тонкая прозрачная стена, не имеющая имени.

Лина стояла у окна и смотрела на город, и думала медленно, жёстко, так, как умела думать только она – не перескакивая, не угадывая, а строя цепочку логических связей, звено за звеном, проверяя каждое на прочность, прежде чем переходить к следующему.

Звено первое: структура реальна. Четыре метода верификации, три производителя сканеров, двенадцать тысяч образцов, шесть континентов. Вероятность артефакта – пренебрежимо мала.

Звено второе: структура универсальна. 99,97% людей в выборке. Если экстраполировать на популяцию – практически все восемь миллиардов. Это не мутация, не патология, не случайность. Это – норма. Определяющая характеристика вида.

Звено третье: структура не описана. За сто пятьдесят лет нейроанатомии, сорок лет нейровизуализации, тридцать лет проекта «Геном человека» и двенадцать лет HCE – никто не обратил на неё внимания. Это означает одно из двух: либо она слишком мала и слишком похожа на известные структуры, чтобы быть замечена визуально; либо она всегда была на виду – и включена в определение «нормального мозга» как его часть. Оба варианта совместимы с данными.

Звено четвёртое: у четырёх человек структуры нет. И все четверо описывают – разными словами, в разных культурах, на разных языках – одно и то же ощущение: отделённость. Стекло. Тишина, которая глубже тишины.

Звено пятое: структура привязана к сенсорным зонам коры. Она связана с восприятием. С тем, как мозг принимает мир.

Звено шестое – и здесь Лина остановилась, потому что шестое звено выглядело безумным.

Двенадцать тысяч мозгов содержат одинаковую структуру, связанную с восприятием. Четыре мозга не содержат – и их владельцы описывают ощущение сенсорной изоляции. Структура не генетическая и не средовая. Она слишком сложна для случайности и слишком инвариантна для биологии.

Если не случайность. Если не биология. Если не среда.

Она записала в блокнот одно слово, потом зачеркнула его, потом написала снова. Слово было: «Инженерия».

Закрыла блокнот.

Открыла.

Посмотрела на слово.

Фрактальная наноструктура с точно воспроизводимой размерностью 2,41, интегрированная в сенсорные зоны коры головного мозга каждого человека на планете. Не описанная. Не замеченная. Присутствующая всегда – по меньшей мере столько, сколько существует HCE и самый старый образец в выборке, девяностодвухлетняя женщина из Мельбурна, а значит, по меньшей мере с 1939 года. Скорее – гораздо дольше. Если структура передаётся вертикально – от матери к ребёнку, – то она может быть такой же древней, как вид.

Лина стояла у окна. Рассвет перешёл в утро – небо стало бледно-голубым, выцветшим, берлинским. По мосту через Шпре потянулись велосипедисты. В лаборатории за стеной включился кондиционер – низкий ровный гул, незамечаемый обычно, как давление воздуха, как собственное сердцебиение.

Она смотрела на город и думала о четырёх миллионах людей, просыпающихся прямо сейчас, открывающих глаза, видящих потолки своих спален, чувствующих тепло одеял и прохладу утреннего воздуха. Четыре миллиона мозгов, в каждом из которых, в кортикальных слоях II и III, тянулась тонкая фрактальная паутина, о существовании которой не знал никто. Невидимая, неощутимая, неотличимая от нормальной ткани. Часть определения «нормального мозга» – потому что она была нормой. Всегда. Для всех.

Кроме 0,03%.

Которые чувствовали стекло.

Лина провела ладонью по лицу, с силой нажав на глазные яблоки – цветные пятна вспыхнули в темноте, фосфены, побочный продукт давления на сетчатку, чистая нейрохимия, – и убрала руку.

Потом медленно, как по ступеням, которые одновременно вели вниз и вникуда, она позволила себе подумать то, что отказывалась думать последние три часа.

Это не часть мозга.

Это в мозге. Но это не мозг.

Как коралловый полип – не скала, хотя растёт на скале. Как лишайник – не кора дерева, хотя покрывает её целиком. Как Toxoplasma gondii – не дофаминовый нейрон, хотя использует дофаминовые нейроны, чтобы заставить мышь бежать к кошке.

Структура в коре. Сенсорная. Фрактальная. У всех. И те, у кого её нет, – чувствуют стену.

Лина отвернулась от окна и посмотрела на мониторы. Голубоватый свет. Визуализация вращалась на экране – медленная ротация, паттерн, проступающий из полупрозрачной коры, как кровеносная сеть проступает под тонкой кожей. Красивый. Элегантный. Чужой.