Захват сенсориума

Она подошла к столу, взяла термокружку с остывшим кофе, допила одним глотком и почувствовала, как горький вкус заполнил рот – резкий, неприятный, живой. Поставила кружку. Открыла блокнот на чистой странице и написала дату: «14.03.2031».

Потом: «Я нашла в мозге что-то, чего там не должно быть. Оно есть у всех. Оно связано с восприятием. Оно не наше.»

Потом долго смотрела на последние два слова. Зачеркнула их. Написала снова. Снова зачеркнула.

Оставила страницу открытой и повернулась к мониторам.

Четвёртый этаж. Шесть экранов. Одна женщина, тридцати восьми лет, бледная, с тёмными кругами под глазами и неровно стрижеными каштановыми волосами, в мятом свитере и босиком, с дрожащими руками и спокойным – слишком спокойным – лицом.

Одно открытие, которое ещё ничего не значило. И которое – она знала, знала, как знала паттерн, увидев его, – значило всё.

За окном Берлин наполнялся утром. Восемь миллионов глаз открылись навстречу свету, и свет попал на сетчатки, и сетчатки преобразовали его в нервные импульсы, и нервные импульсы прошли по зрительным нервам в затылочные доли коры, в слои II и III, туда, где фрактальная наноструктура с размерностью 2,41 ждала – терпеливо, как ждала всегда, – своих данных.

Глава 2. Калибровка

Она не поехала домой.

В семь утра Лина спустилась в подвальный этаж, где размещался сервисный центр МРТ-лаборатории, и провела два часа, перекалибруя сканер вручную. Это было бессмысленно – данные были собраны на десятках сканеров по всему миру, и проблема, если она существовала, не могла заключаться в одном берлинском аппарате. Но руки требовали действия, а мозг – процедуры. Калибровка была процедурой. Калибровка была понятна.

Сервисный инженер, пожилой гессенец по имени Штефан, застал её за вскрытой панелью градиентной катушки и некоторое время молча наблюдал из дверного проёма. Потом сказал:

– Доктор Вебер, вы знаете, что техобслуживание было на прошлой неделе?

– Знаю.

– И что вы сейчас делаете в моей катушке?

– Проверяю линейность градиентов.

Штефан посмотрел на неё – босые ноги, тот же свитер, что вчера, волосы, примятые с одной стороны, – и, видимо, решил не спорить.

– Кофе принести?

– Чёрный. Спасибо.

Он ушёл. Лина закрыла панель, запустила тестовый протокол и двадцать минут смотрела на экран, пока сканер гонял фантом – пластиковый шар, заполненный раствором сульфата меди, – через серию импульсных последовательностей. Линейность градиентов была идеальной. Разумеется, она была идеальной. Штефан обслуживал этот аппарат двенадцать лет и относился к нему с нежностью, которую обычно приберегают для домашних животных.

Штефан вернулся с кофе. Лина выпила его у сканера, обжигая язык, и поднялась обратно на четвёртый этаж.

К девяти утра она запустила полный повторный анализ на независимой подвыборке. Тысяча образцов, выбранных генератором случайных чисел из полной базы HCE – другой набор мозгов, другие люди, другие города. Алгоритм работал сорок минут. Лина сидела в кресле, скрестив руки на груди, и считала секунды между ударами собственного сердца. Шестьдесят два удара в минуту. Нормальный пульс для женщины тридцати восьми лет в состоянии покоя. Она не чувствовала покоя, но тело не было в курсе.

Результат: паттерн. Идентичный. Фрактальная размерность 2,41 ± 0,03.

Лина запустила ещё одну подвыборку. Другая тысяча. Сорок минут. Тот же результат.

Ещё одну. То же.

К полудню она провела семь независимых повторений. Семь подвыборок по тысяче – семь тысяч мозгов, проанализированных заново с нуля. Семь одинаковых паттернов. Вероятность случайного совпадения такого масштаба – число с таким количеством нулей после запятой, что ему не хватило бы атомов во Вселенной, чтобы записать его десятичное представление.

Лина закрыла терминал. Откинулась в кресле. Потёрла глаза. Двадцать восемь часов без сна. Данные были стабильны, как гравитационная постоянная.

Она не хотела делать следующий шаг. Каждый учёный знает: пока о твоём результате знаешь только ты – это ещё не открытие. Это наблюдение. Личный эпизод, который можно отложить, пересмотреть, забыть. Как только ты показываешь данные другому человеку – наблюдение становится фактом. Факт уже нельзя спрятать в ящик.

Лина открыла почту и написала два письма.

Первое – в Бостон, в лабораторию квантовой биологии MIT. Адресат: Рэй Танака, постдок, специалист по квантовой когерентности в биологических системах. Лина знала его по конференции в Цюрихе год назад – молодой, нервный, с привычкой рисовать фейнмановские диаграммы на бумажных салфетках и говорить так быстро, что половина аудитории теряла нить на второй минуте. Но его работа по квантовым эффектам в хлорофилле была безупречной, а его скептицизм – профессиональным, не идеологическим. Он не верил в вещи, которые не подтверждены экспериментом. Это было именно то, что ей нужно.

Письмо было коротким: «Рэй, это Лина Вебер из Института Макса Планка. У меня есть набор данных, который я не могу интерпретировать. Мне нужен физик. Готов провести слепой анализ, если я пришлю данные без пояснений? Время – критично.»

Второе письмо – в Кейптаун, в нейрохирургическое отделение университетской клиники Гроте Схюр. Адресат: доктор Айша Мбеки, старший нейрохирург, специалист по инвазивным нейроинтерфейсам. Айшу Лина знала лучше – они пересекались на трёх конференциях и дважды были рецензентами статей друг друга. Айша была одним из немногих нейрохирургов, совмещавших клиническую практику с фундаментальными исследованиями нейроанатомии. Она знала мозг не только по данным сканирования – она знала его руками. Разрезала, зашивала, имплантировала электроды, удаляла опухоли. Если кто-то мог посмотреть на визуализацию и сказать «я это видела под микроскопом», то это была Айша.

Письмо Айше было ещё короче: «Айша, мне нужна твоя экспертиза. Слепой анализ нейроанатомических данных. Без контекста. Я пришлю визуализацию и хочу знать, что ты видишь. Это не может ждать.»

Лина нажала «Отправить» дважды, откинулась в кресле и поняла, что совершила необратимое действие. Теперь – не только она. Теперь – трое.

Она закрыла глаза на шесть секунд – проверила – и открыла. Мониторы всё ещё горели. Визуализация всё ещё вращалась. Фрактальный паттерн всё ещё проступал из полупрозрачной коры, как капиллярная сеть сквозь тонкую кожу. Всё ещё реальный.

Ответ Рэя пришёл через одиннадцать минут. В Бостоне было шесть утра; видимо, он тоже не спал – или встал раньше будильника, что, насколько Лина помнила его режим, было маловероятно.

«Лина – конечно. Присылай. Но что значит "время критично"? Ты нашла бозон Хиггса в мозге?»

Она не ответила на вопрос. Отправила данные: визуализацию наложенного остатка тысячи случайных образцов, без пояснений, без контекста, без метки «неокортекс, слои II–III». Просто трёхмерная карта точек в абстрактном координатном пространстве. Пусть сам разберётся.

Ответ Айши пришёл через два часа – в Кейптауне было уже после полудня.

«Лина, ты знаешь, что я ненавижу слепые тесты? Я хирург, а не подопытная крыса. Но если ты пишешь "не может ждать" – значит, не может. Присылай. И если это окажется тест Роршаха, я лечу в Берлин и заставляю тебя оперировать вслепую.»

Лина отправила те же данные, что Рэю. Другая подвыборка – другая тысяча мозгов, – но тот же алгоритм, та же визуализация, такое же отсутствие контекста. Двое экспертов. Два набора данных. Ни один не знает о другом. Классический протокол слепого подтверждения – если оба увидят одно и то же, не зная, что именно они ищут и что другой участвует, вероятность систематической ошибки падает до ничтожной.

Потом Лина заставила себя встать и уйти из лаборатории.

Не домой. Она вышла на улицу, в мартовский берлинский полдень – холодный, серый, с ветром, пахнущим Шпре и мокрым асфальтом, – и пошла вдоль канала. Без направления. Тело требовало движения после тридцати часов в кресле. Мозг требовал перерыва. Она шла мимо кирпичных складов, переделанных в офисы стартапов, мимо пришвартованных барж, на палубах которых сохли чьи-то носки, мимо турецкого ресторана, из двери которого выползал запах жареного мяса и кумина, от которого свело желудок – она не помнила, когда ела в последний раз.

Лина купила кебаб у ларька на Норд-Уфер. Ела стоя, облокотившись на парапет набережной, глядя на воду цвета олова. Кусок лаваша упал в канал, и тотчас откуда-то возникла утка – деловитая, с блестящей зелёной головой, – подобрала его и уплыла, оставляя V-образный след на неподвижной воде.

Утка видела лаваш, плыла к нему, съела. Входящий сенсорный сигнал – визуальный стимул, распознание съедобного объекта – моторный ответ – вознаграждение. Всё просто. Всё прозрачно. Никаких фрактальных наноструктур, подключённых к неизвестно чему.

Хотя – откуда ей знать? Если структура есть у каждого человека, почему не у каждой утки?

Лина закрыла глаза, подставив лицо ветру. Не надо. Рано. Сначала – подтверждение. Потом – вопросы. Потом – паника. В этом порядке.

Она вернулась в институт к двум часам дня. В почте ждал файл от Рэя – раньше, чем она ожидала. Она открыла его, и первое, что увидела, – скан рукописной заметки, сфотографированной на телефон. Рэй писал на обороте какой-то квитанции чернилами разных цветов – синий, красный, зелёный – и его почерк выглядел так, будто несколько пауков пробежали по бумаге, макнув лапы в чернильницу. Но Лина привыкла разбирать его каракули по цюрихской конференции.

Синим – основной текст:

«Лина. Я потратил четыре часа. Вот что я вижу.

Данные содержат пространственный паттерн. Не шум – ПАТТЕРН. Фрактальный. Размерность – я прикинул по box-counting – около 2,4, плюс-минус. Самоподобие на четырёх масштабах – дальше у меня не хватает разрешения данных. Это высокоупорядоченная структура. Не кристаллическая – фрактальная. Принципиальная разница.

Я не нейробиолог, но я работал с квантовой когерентностью в фотосинтетических комплексах, и эта топология мне что-то напоминает. Антенные комплексы хлоропластов имеют фрактальную организацию, оптимизированную для захвата фотонов. Твоя штука выглядит как антенна. Очень большая, очень сложная, фрактальная антенна, распределённая по поверхности размером с кортикальный лист.

Вопрос: это биологические данные? Потому что если да – я не знаю ни одного биологического процесса, который генерирует фрактальную размерность 2,4 с такой стабильностью. Кровеносные системы – да, фрактальные, но их размерность варьирует от 2,1 до 2,7 между индивидами. Лёгочное дерево – 2,3 с разбросом. Тут разброса НЕТ. Это не рост. Это конструкция.»

Красным – приписка:

«Если ты подсунула мне искусственную модель как тест – поздравляю, хорошая модель. Если нет – нам надо поговорить. СРОЧНО.»

Зелёным – внизу, мельче:

«P.S. Я нарисовал диаграмму подобия на стене лаборатории. Фелпс (мой PI) спросил, что это. Я сказал "абстрактное искусство". Он не поверил.»

Лина прочитала дважды. Рэй увидел то же, что она. Фрактальный паттерн. Размерность 2,4. Отсутствие вариабельности. И – деталь, которую она не заметила: топология, напоминающая антенну. Антенну для захвата чего? Фотоны? Нет, структура в глубине коры, она не контактирует с фотонами напрямую. Но аналогия с хлоропластами была неожиданной и точной: оптимальная топология для сбора чего-то рассеянного и слабого, для максимального покрытия площади при минимальном объёме.

Лина написала: «Это биологические данные. Не модель. Наложенный остаток после вычитания всей известной нейроанатомии из 1000 полных диффузионных сканов мозга. Слои II–III неокортекса. Идентичный у всех образцов. Рэй – это есть у каждого.»

Отправила. Ответ пришёл через минуту – одна строка:

«Ты шутишь.»

Через двадцать секунд – вторая строка:

«Ты не шутишь. Перезвоню через пять минут.»

Телефон зазвонил через три. Лина подняла трубку, и Рэй заговорил, ещё не поздоровавшись, так быстро, что слова налезали друг на друга, как вагоны товарного поезда при экстренном торможении:

– Лина, подожди, не говори ничего, дай я сформулирую. Фрактальная антенна с инвариантной размерностью, интегрированная в сенсорную кору, присутствующая у тысячи случайных людей. Тысяча из скольких?

– Двенадцати тысяч. Я проверяла семь подвыборок.

– Двенадцать… – пауза, в которой Лина услышала скрип маркера по стеклу; он рисовал. – Хорошо. И она одинаковая у всех? Не похожая – одинаковая?

– Фрактальная размерность 2,41 плюс-минус 0,03. Топология совпадает с точностью до пространственного разрешения сканирования.

– Это невозможно.

– Я знаю.

– Нет, ты не понимаешь, в каком смысле невозможно. Фрактальные структуры в биологии всегда вариабельны, потому что они формируются стохастическими процессами – диффузионно-лимитированной агрегацией, реакцией-диффузией. Каждая снежинка – фрактальная, но не бывает двух одинаковых снежинок. Каждое лёгкое – фрактальное, но нет двух одинаковых лёгких. Биология не умеет делать точные фрактальные копии. Это как… как если бы ты нашла двенадцать тысяч снежинок с идентичной кристаллической структурой. Этого не бывает. Если только кто-то не изготовил их по одному чертежу.

Он замолчал. Лина слышала его дыхание и далёкий гул вентиляции бостонской лаборатории.

– Рэй.

– Да?

– Я знаю.

Ещё одна пауза. Потом, тише:

– Лина, когда ты говоришь «я знаю» – ты имеешь в виду то, что я думаю, ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что я исчерпала все естественные объяснения. Генетика, эпигенетика, инфекция, артефакт. Ни одно не работает. Осталось одно.

– Ты не произнесла слово.

– Ты тоже не произнёс.

Тишина. Потом Рэй рассмеялся – коротким, нервным смешком, который мог быть и страхом.

– Ладно. Ладно. Допустим, я не произношу слово. Допустим, мы оба очень осторожные учёные, которые не делают выводов на основании одного набора данных. Что тебе от меня нужно?

– Мне нужно, чтобы ты прилетел в Берлин. Мне нужен физик, который умеет работать с квантовой когерентностью в биосистемах. Если это… если это то, на что похоже – у структуры должен быть механизм функционирования. Фрактальная антенна бесполезна, если она ничего не принимает и не передаёт. А я нейробиолог, не физик. Я могу сказать, где она, но не могу сказать, что она делает.

– Когда?

– Вчера.

– Я буду в среду. И, Лина?

– Да?

– Не показывай это никому до моего приезда. Пожалуйста. Я серьёзно.

Лина повесила трубку и посмотрела на часы. Четыре часа дня. Тридцать четыре часа без сна. Тело болело – спина, шея, глаза, – как после длинного авиаперелёта, тупой, разлитой болью, которую она игнорировала по привычке. Ответа от Айши ещё не было, но это было ожидаемо: Айша оперировала до шести вечера по кейптаунскому времени и, скорее всего, ещё не открывала данные.

Лина решила подождать. Рэй сказал – не показывать никому. Разумная предосторожность. Но Айша уже получила данные, и её анализ был независимым, и именно это было целью: два человека, не знающие друг о друге, смотрящие на одно и то же из разных дисциплин. Если оба увидят паттерн – это не галлюцинация переутомлённого нейробиолога в три часа ночи.

Она заставила себя лечь на диван в комнате отдыха – узкий, обтянутый бежевым дерматином, с подушкой, от которой пахло чужим шампунем и пылью. Закрыла глаза. Сон не шёл. Мозг отказывался останавливаться – он крутил паттерн, как заевшую пластинку: фрактальный, фрактальный, фрактальный, у всех, у всех, у всех. Размерность 2,41. Антенна. Сенсорные зоны. Не наше. Не наше. Не наше.

Лина открыла глаза, посмотрела на потолок – белый, с жёлтым пятном от давнишней протечки, – и подумала о Мие. Мия была в школе. Или уже вернулась – было четыре, Маркус обычно забирал её в три. Сейчас они, вероятно, дома, на Рюдесхаймер-плац, в квартире с высокими окнами и деревянными полами, которая когда-то была их общей квартирой, а теперь – только Маркуса и Мии. Мия, наверное, рисовала. Она рисовала постоянно – маркерами, карандашами, пальцами в пролитом соке, палочкой на запотевшем стекле. Мир входил в неё через глаза и выходил через руки, непрерывный поток, без фильтра, без задержки.

Лина достала телефон и набрала видеовызов.

Маркус ответил на третий гудок. Его лицо – широкое, загорелое даже в марте, с морщинами вокруг глаз, которые появлялись, когда он улыбался, а он улыбался при виде Лины всегда, даже через два года после развода, – заполнило экран.

– Лина? Ты в порядке? Ты выглядишь…

– Я не спала. Не важно. Мия дома?

– Рисует. Ты хочешь…

– Да.

Экран дёрнулся – Маркус шёл по коридору, и Лина увидела краем глаза знакомую прихожую, вешалку с Мииным красным пуховиком, стопку детских ботинок у двери, – а потом камера развернулась, и появилась Мия.

Она сидела за кухонным столом, в футболке с динозавром, забрызганной краской, и рисовала с тем сосредоточенным выражением лица, которое у шестилетних детей означает абсолютную погружённость, отсутствие границы между собой и действием. Волосы – каштановые, Линины – падали на лоб. Во рту – кончик языка, торчащий от усердия.

– Мия, мама звонит.

Мия подняла голову, увидела экран и расцвела – мгновенно, как включается лампа, – и Лина почувствовала, как что-то болезненное и горячее сжалось у неё в груди, в том месте, где, по мнению кардиологов, ничего сжиматься не должно.

– Мама! Мам, смотри, я нарисовала!

Мия схватила лист бумаги и прижала к камере – слишком близко, так что изображение превратилось в цветное пятно. Маркус мягко отвёл её руку:

– Чуть дальше, Майс. Мама не видит.

Рисунок проявился на экране. Лина смотрела на него и молчала.

Мия нарисовала круг – большой, неровный, фиолетовый. Внутри круга – спирали. Много спиралей, разных размеров, соединённых линиями, которые ветвились и ветвились, и каждая ветка ветвилась снова, как дерево, как река, как молния, как…

– Что это, Мия?

– Это внутри головы! – Мия ткнула пальцем в фиолетовый круг. – Я нарисовала, как выглядит внутри головы. Вот тут – думалка, – она указала на одну из крупных спиралей, – а тут – смотрелка, – на другую, – а тут – вот эти штуки, которые везде, как паутина. Они красивые.

– Какие штуки?

– Ну вот эти. – Мия провела пальцем по ветвящимся линиям. – Которые соединяют всё. Они как… – она наморщила нос, подбирая слово, – как если бы снежинки были очень длинные и тянулись из одного места в другое. Мы в школе смотрели картинку мозга. А я подумала, что внутри, наверное, есть ещё что-то. Которое не видно. Которое просто… есть.

Лина сидела неподвижно, прижав телефон к уху, и смотрела на рисунок своей шестилетней дочери – спирали и линии, ветвящиеся от крупных узлов к мелким, распределённые по всей площади фиолетового круга. Детский рисунок. Маркеры. Кривые линии. Ничего общего с визуализацией на мониторе в лаборатории, кроме одного: общей идеи. Сеть, которая соединяет всё. Которая не видна. Которая просто есть.

Совпадение. Разумеется, совпадение. Мия видела картинку мозга в школе – нейроны, дендриты, аксоны – и нарисовала по памяти, добавив воображение. Дети рисуют деревья, реки, молнии, нейронные сети – всё это фрактальные структуры, они окружают нас повсюду, мозг привык к ним, рука воспроизводит привычное. Никакой мистики. Никакого «шестилетний ребёнок почувствовал решётку в собственном мозге». Просто паттерн, который видят все, потому что фрактальные структуры – один из базовых элементов визуального мира.

– Мам? Тебе нравится?

– Очень, – сказала Лина, и голос не дрогнул, потому что она контролировала голос, как контролировала данные, как контролировала всё. – Очень красивый рисунок, Мия.

– Я нарисую тебе ещё! Я нарисую, как выглядит внутри живота. Там, наверное, тоже красиво.

– Наверное, – сказала Лина. – Мия, я скоро приеду к тебе, хорошо?

– Когда?

– Скоро. Обещаю.

Мия улыбнулась, прижала рисунок к камере снова – спирали и линии, крупным планом, фиолетовые на белом, – и убежала, крикнув: «Папа, дай мне жёлтый!» Экран качнулся, и в кадре остался Маркус. Он смотрел на Лину с выражением, которое она знала: не осуждение, не жалость, а тихое, застарелое, неизлечимое беспокойство.

– Лина.

– Что?

– Ты когда ела?

– Сегодня.

– Ты когда спала?

– Недавно.

– Ты врёшь.

– Маркус, я работаю. Я перезвоню.

Она повесила трубку, прежде чем он успел ответить, и потом секунд десять сидела, глядя на чёрный экран телефона, в котором отражалось её лицо – бледное, с тёмными кругами, с прищуром от напряжения, – и думала не о Мие, и не о рисунке, и не о Маркусе, а о том, что в голове её дочери, в кортикальных слоях II и III, в сенсорных зонах коры, прямо сейчас, пока Мия рисует фиолетовые спирали, тянется фрактальная наноструктура с размерностью 2,41.

Потом она встала с дивана и вернулась в лабораторию. Было шесть вечера. Тридцать шесть часов без сна.

В почте ждало письмо от Айши.

Айша не присылала рукописных заметок. Айша прислала структурированный документ в формате PDF – восемь страниц, с диаграммами, нумерованными разделами, списком литературы из четырнадцати источников. Она работала три часа и подошла к задаче так, как подходила к предоперационной визуализации опухоли: систематически, методично, без допущений.

Лина открыла файл и начала читать.

Раздел 1. «Описание структуры». «Данные содержат пространственно когерентный паттерн с фрактальной организацией (оценочная размерность ~2,4). Структура локализована в кортикальных слоях II–III, если предположить, что координатное пространство данных соответствует стереотаксическим координатам неокортекса (предположение, основанное на распределении плотности и толщине слоя, совместимого с гранулярной и супрагранулярной корой). Крупные узлы (n ≈ 120) коррелируют пространственно с проекционными зонами основных сенсорных модальностей.»

Раздел 2. «Идентификация». «Я предприняла попытку идентифицировать структуру по стандартным нейроанатомическим атласам (BigBrain, Julich, Allen Human Brain Atlas). Результат: ближайший морфологический аналог – перинейронные сети (PNNs), формируемые белками внеклеточного матрикса (ламинин, тенасцин-C, хондроитинсульфат протеогликаны). Однако перинейронные сети представляют собой ИНДИВИДУАЛЬНЫЕ оболочки отдельных нейронов, тогда как данная структура является НЕПРЕРЫВНОЙ СЕТЬЮ, связывающей множество нейронов в единый контур. Морфологическое сходство с PNNs – высокое (идентичная белковая сигнатура при спектральном анализе), но топологическое – нет. Ни один описанный в литературе тип внеклеточной структуры неокортекса не имеет подобной организации.»

Раздел 3. «Вариабельность». «Отсутствует. В пределах разрешения данных все образцы (n = 1000, случайная подвыборка, как я понимаю) демонстрируют идентичную топологию. Я подчёркиваю – ИДЕНТИЧНУЮ. За 22 года нейрохирургической практики я не встречала ни одной биологической структуры мозга, инвариантной между индивидами с такой точностью. Кора каждого человека уникальна – как отпечаток пальца. Это – не уникально. Это одинаково. Одинаково у всех.»

Раздел 4. «Предварительная интерпретация». «Лина, я не знаю, что это. Это не описано. Это не классифицировано. Это не артефакт – я проверяла четырьмя методами, включая пермутационный тест (статистика прилагается). Если ты спрашиваешь меня как нейрохирурга – это выглядит как структура, интегрированная в нейронную ткань на этапе развития (пренатальном, судя по глубине интеграции в кортикальные слои). Если ты спрашиваешь меня как человека – это выглядит как что-то, что не должно быть в мозге. Но есть. У всех.»

Раздел 5. «Рекомендация». «Мне нужен свежий образец ткани. Не данные сканирования – ткань. Живой мозг с этой структурой, под электронным микроскопом. Я могу организовать это в Кейптауне – у меня есть пациент с показанием к резекции кортикальной ткани (глиома, левая теменная доля). Биопсия смежной здоровой ткани может быть включена в протокол операции. Нужно твоё формальное обоснование для этического комитета. И, Лина – нужно быстро. Операция через три недели.»

Внизу – приписка, мелким шрифтом, без нумерации:

«P.S. Если это то, о чём я думаю, – а я думаю то же, что и ты, и ты это знаешь – тогда мы смотрим на самое важное открытие в истории нейронаук. Или – в истории. Без уточнения.»

Лина дочитала, закрыла PDF и положила руки на стол. Пальцы были абсолютно неподвижны. Впервые за двое суток – не дрожали, не крутили ручку, не стучали по столешнице. Неподвижность, которую можно было принять за спокойствие, если не знать, что Лина Вебер замирала только тогда, когда все вычислительные ресурсы уходили внутрь.

Двое. Двое экспертов – физик и нейрохирург – независимо, не зная друг о друге, не зная контекста, работая с разными подвыборками данных, пришли к одному выводу. Структура реальна. Структура не описана. Структура не должна быть в мозге.