Тихий порог

Два километра в диаметре. С расстояния в шестьсот километров – маленький. С напёрсток, если вытянуть руку. Но мозг знал масштаб, и знание масштаба делало маленькое огромным. Два километра. Двадцать футбольных полей, поставленных в ряд. Здание в полтора раза выше любого небоскрёба на Земле – если было бы зданием. Но оно не было зданием. Оно было сферой. Идеальной. В вакууме. С температурой человеческого тела. И оно знало их мозг.

– Боже, – прошептал кто-то за спиной Корсаковой. Она не обернулась. Она смотрела.

Чёрный круг на фоне звёзд. Ни деталей, ни текстуры, ни единого блика. Абсолютный чёрный – цвет, которого не существовало в природе и который существовал здесь, в зазоре Кассини, на расстоянии вытянутой руки. Масштаб подавлял – не размером, а совершенством. Человеческие объекты всегда имели изъяны: швы, стыки, неровности. Звёзды имели пятна. Планеты имели кратеры. Это – не имело ничего. Абсолют.

Корсакова сжала поручень. Пальцы побелели. Она поймала себя на том, что задерживает дыхание, и заставила себя вдохнуть – медленно, контролируемо, как на тренировке по апноэ. Вдох. Выдох. Контроль. Щит не паникует. Щит оценивает.

Она оценивала. И оценка была простой: это было больше них. Больше «Аргонавта», больше «Немезиды», больше «Дионы», больше всего, что человечество построило за сто шестьдесят лет в космосе. Это было – другое.

– Коммандер, – сказал вахтенный. Его голос звучал странно – натянутый, как струна. – На тактическом. Новые метки.

Линд выпрямилась в кресле. Корсакова развернулась к тактическому дисплею. Штурман увеличивал масштаб, и на экране – рядом с Маяком, в пределах двухсот километров от его поверхности – появились три метки. Жёлтые. Не зелёные, не синие. Жёлтые – цвет неопознанных объектов. Система обрабатывала сигнатуры.

Десять секунд. Метки перекрасились.

Красные.

– Три корвета, – сказал штурман. Его голос – профессионально ровный, но Корсакова слышала в нём ту же натянутую струну. – Сигнатуры совпадают с реестром. «Хэйлун», «Императив», «Гром». Класс «Цзянь». «Суверенитет».

Тишина на мостике. Гул двигателя. Щелчки аппаратуры. Где-то в глубине корабля – звук шлюзового насоса. Обычные звуки. Нормальные звуки. Звуки мира, который ещё пять секунд назад был простым: прилететь, изучить, доложить. Три красные метки превратили простое в сложное.

– ETA двадцать два – двадцать четыре дня, говорил Окенде, – пробормотал штурман. – Они прибыли на шестнадцать дней раньше.

– Иной разгонный профиль, – сказала Линд. Спокойно. Слишком спокойно – Корсакова узнала тон: контроль, который стоит усилий. – Они форсировали двигатели. Потратили больше дельта-V. Пожертвовали запасом топлива.

– Они торопились, – сказала Корсакова.

Слово повисло в воздухе мостика – то же слово, что Чен нашёл в скрытом слое сигнала. Торопились. Все торопились. Маяк сказал: торопитесь. «Суверенитет» послушал.

Три красные метки. Три корвета с рейлганами, тактическими лазерами и – предположительно – ядерными торпедами. На орбите объекта, который мог изменить будущее человечества. И они были здесь первыми.

Корсакова отпустила поручень. Выпрямилась.

– Линд. Лазерная связь с «Немезидой». Канал «альфа». Капитан-лейтенанту Вэю – немедленно.

Линд кивнула. Вахтенный офицер уже настраивал антенну.

Корсакова смотрела на экран – на три красные метки рядом с чёрным кругом, который поглощал звёзды, – и чувствовала, как внутри, под слоем контроля, под слоем тактики, под слоем двадцати лет профессионального спокойствия, поднимается то, что поле ещё не успело погасить.

Готовность.

Глава 4: Оболочка

Маяк, внешний слой. День 8.

Шлюз открылся сам.

Корсакова стояла – висела – в пяти метрах от поверхности Маяка, в скафандре класса «Буран-7», с маневровым ранцем за спиной и учебной флешеттой на бедре, и смотрела, как двухметровая секция абсолютно чёрной оболочки бесшумно расходится. Не раскрывается – расходится, как диафрагма фотоаппарата, лепестки втягиваются в поверхность, обнажая за собой… свет.

Мягкий. Бледный. Без источника. Свет, который был просто – везде.

– Он нас впускает, – сказал Чен по интеркому. Его голос – искажённый динамиком шлема, чуть металлический – звучал так, как обычно звучит голос человека, который видит то, во что не верил до последней секунды.

– Или заманивает, – сказал Рамирес. Тихо. Без юмора.

– Без комментариев в эфире, – сказала Корсакова. – Построение. Порядок входа: я первая. Хассан – два метра. Рамирес – четыре. Чен и Фриш – шесть, между ними. Танака – замыкающий. Интервал – две секунды. Маневровые ранцы – минимальная тяга. Фонари – на максимум. Оружие – на предохранителе. Вопросы – нет. Пошли.

Она оттолкнулась от стойки маневрового ранца – микроимпульс, десятые доли метра в секунду – и поплыла к отверстию. Пять метров. Четыре. Три. Поверхность Маяка – рядом, близко, так близко, что если бы она протянула руку, перчатка скафандра коснулась бы абсолютного чёрного.

Она не протянула руку. Ещё не сейчас.

Два метра. Край отверстия – чёткий, гладкий, без заусенцев или неровностей. Толщина оболочки – Корсакова оценивала на глаз – около тридцати сантиметров. Тридцать сантиметров материала, который поглощал свет, не имел массы (или имел, но не воздействовал на орбиты окружающих тел), и поддерживал температуру тридцати семи градусов в космическом вакууме. Тридцать сантиметров невозможного.

Она пересекла порог.

И мир изменился.

Первое – свет. Он шёл отовсюду. Не от ламп, не от поверхностей – просто существовал, как воздух, как фон. Бледный, чуть тёплый по спектру – не белый, не жёлтый, а нечто среднее, цвет, для которого не было точного названия. Свет не создавал теней. Корсакова подняла руку – перчатка скафандра, серый композит, – и тень от руки отсутствовала. Рука просто… была. Освещённая со всех сторон одинаково, плоская, лишённая объёма, как нарисованная. Мозг споткнулся об это – тень была базовым инструментом ориентации, мозг строил трёхмерную модель мира на основе теней, без теней мир становился двумерным, и вестибулярный аппарат не мог с этим согласиться.

Тошнота. Первая волна – слабая, как лёгкий качок на корабле. Корсакова сглотнула, сжала зубы. Не от поля – от дезориентации. Или от поля. Она не могла разделить.

Второе – пространство. Она вошла через отверстие диаметром два метра и оказалась в помещении, размеры которого мозг отказывался обрабатывать. Купол. Или сфера. Или – нечто, что не было ни куполом, ни сферой, потому что стены плавно изгибались, уходя вверх – если было «вверх» – и в стороны, и вниз, и расстояние до них было одновременно тридцать метров и триста, и это было невозможно, но глаза видели именно это: пространство, которое было больше, чем должно быть. Намного больше.

Фонарь скафандра ударил конусом белого света в бледный рассеянный свет Маяка – и конус растворился. Не погас – растворился, как ложка сахара в тёплой воде. Фонарь работал – Корсакова видела отражение на внутренней поверхности шлема, – но его луч не доставал до стен. Свет уходил и не возвращался. Стены не отражали его – впитывали, как промокательная бумага впитывает чернила.

– Матерь Божья, – прошептал кто-то в интеркоме. Танака. Или Хассан. Голос был тихим, благоговейным, как в церкви.

– Тихо, – сказала Корсакова. И услышала своё дыхание.

Это было третье. Звук. Точнее – его отсутствие. На «Аргонавте» в скафандре ты слышал три вещи: собственное дыхание, шорох сервоприводов и гул корабля, передававшийся через подошвы. Здесь – в Маяке – корабля не было. Подошвы не касались ничего: невесомость, чистая, без притяжения. Сервоприводы – да, тихий шорох при каждом движении. Дыхание – да, и оно было слишком громким. Вдох – как порыв ветра. Выдох – как вздох великана. В тишине Маяка – абсолютной, активной, давящей, как если бы тишина была не отсутствием звука, а его противоположностью – собственное дыхание становилось невыносимо интимным. Корсакова слышала шум крови в ушах, слышала биение сердца, слышала, как язык касается нёба при сглатывании. Она была внутри собственного тела – заперта в нём, как в скафандре внутри скафандра.

И четвёртое. Поле.

Оно пришло не сразу. Не ударом – волной. Медленной, тёплой, почти нежной. Как если бы кто-то положил тёплую ладонь на лоб и надавил – не больно, не сильно, просто… настойчиво. Корсакова почувствовала это затылком: лёгкое давление, которого физически не было – шлем не менял давления, датчики не показывали аномалий, – но мозг утверждал, что кто-то трогает его изнутри.

Тошнота – вторая волна, сильнее первой. Корсакова сжала поручень маневрового ранца и заставила себя дышать ровно. Вдох – четыре секунды. Выдох – четыре секунды. Контроль. Контроль – это всё, что у неё есть. Контроль – это то, что отличает её от паники.

– Корсакова – группе. Статус.

– Хассан – чисто. Немного… странно. Но чисто.

– Рамирес – нормально. – Голос Рамиреса – ровный. Слишком ровный. Корсакова знала этот тон. – Ориентация потеряна. Верх-низ – не определяется. Работаю по приборам.

– Чен – я… подожди… – Пауза. Шорох. – Я в порядке. Нет, лучше, чем в порядке. Вы это видите? Вы видите, насколько это…

– Чен. Статус.

– Функционален. Ориентация – стабильна. Тошноты нет. Вообще нет. Interesting.

– По-русски, доктор.

– Интересно. У меня нет тошноты. Ноль. А у вас – есть?

Корсакова не ответила. Она смотрела на Чена – его скафандр был в шести метрах, жёлтая маркировка научной группы на плече, шлем повёрнут вверх, к невидимому потолку. Он висел в невесомости расслабленно – не сгруппированно, как бойцы, а свободно, раскинув руки, как будто плыл на спине в озере. Ему было хорошо.

Ей – нет.

Поле различало их. Чен – учёный, мозг, настроенный на любопытство, а не на угрозу. Она – солдат, мозг, двадцать лет калиброванный на бой. Для поля Чен был фоном. Она – сигналом.

– Фриш – функциональна. – Голос Фриш: сухой, контролируемый, с лёгкой хрипотцой. – Лёгкое головокружение. Терпимо.

– Танака – в норме. Ощущение… давления. Как будто уши заложило. Но терпимо.

– Принято. Группа – вперёд. Скорость – минимальная. Дистанция – два метра. Не терять визуальный контакт.

Они двинулись. Шесть фигур в скафандрах – серых (военные) и жёлтых (учёные) – медленно плывущих через пространство, которое не подчинялось правилам. Маневровые ранцы давали микроимпульсы – крошечные выбросы сжатого азота, поворачивающие тело на доли градуса. В невесомости – единственный способ управлять движением. Каждый импульс расходовал газ; газа было на шесть часов активного маневрирования. Шесть часов – это бюджет. Каждый поворот, каждая остановка – расход.

Купол – если это был купол – сужался. Или не сужался – менялся. Стены, которые казались далёкими, оказывались ближе, чем ожидалось, а потом – дальше. Восприятие расстояния плавало, как будто пространство дышало: вдох – стены сжимаются, выдох – расходятся. Это не было иллюзией – инерциальный навигатор в скафандре Корсаковой показывал стабильное движение по прямой, но глаза говорили другое, и мозг разрывался между двумя версиями реальности.

– Чен, – сказала Корсакова. – Навигатор.

– Вижу. Мой тоже дрейфует. Гироскопы показывают поворот на два градуса в минуту, но я не поворачиваюсь. Или поворачиваюсь, но не чувствую. Или… – Он замолчал. Потом: – Пространство. Подожди, подожди. Пространство здесь не евклидово. Нет, это не то слово. Евклидово, но… с оговорками. Как если бы метрика была переменной. Расстояние между двумя точками зависит от… от чего-то. Не от направления. От чего-то другого.

– Короткая версия, Чен.

– Навигация по приборам ненадёжна. Мы можем заблудиться.

Корсакова приняла это – не как проблему, а как данность. Данность: GPS не работает (нет спутников, нет сигнала). Инерциальная навигация дрейфует (гироскопы врут). Визуальная навигация – невозможна (нет ориентиров, нет теней, расстояния плавают). Единственный надёжный якорь – точка входа: шлюз, через который они вошли. Прямая линия назад.

– Группа – привязка. Разматываем кабель от точки входа.

Хассан достал катушку: триста метров тонкого полимерного троса, закреплённого карабином на поясе скафандра. Свободный конец он зафиксировал на краю шлюза – магнитный зажим, плотный, надёжный. Трос – физическая нить, связывающая их с выходом. Примитивно. Эффективно. В мире, где приборы лгали, верёвка была честнее компьютера.

Они двигались дальше. Купол – или что бы это ни было – плавно переходил в коридор. Не резко: стены сходились, потолок опускался (или пол поднимался – в невесомости разницы не было), и пространство сужалось, и сужение это было не механическим, а органическим. Как если бы они вошли в горло живого существа.

Коридор. Три метра в диаметре – примерно, потому что диаметр менялся, пульсировал на уровне миллиметров, и это едва заметное движение стен было первым признаком того, что Маяк – не мёртвая конструкция. Стены – матовые, бледные, без швов. Свет шёл из них – не ярко, но достаточно, чтобы фонари скафандров были бесполезны. Температура стен – Корсакова видела на дисплее шлема – тридцать восемь градусов. Не тридцать семь, как на поверхности. Тридцать восемь. На один градус теплее. Как будто они вошли глубже, и организм – Маяк – стал чуть теплее, чуть живее.

– Майор, – сказал Рамирес. – Разрешите проверить стену.

– Давай.

Рамирес подплыл к ближайшей стене – метр, полтора – и протянул руку. Перчатка скафандра коснулась поверхности. На дисплее Корсаковой – телеметрия с датчиков его скафандра: давление контакта, температура, текстура.

– Тёплая, – сказал Рамирес. – Тридцать восемь. Гладкая. Как… – Он помолчал. – Как кожа. Нет, не кожа. Что-то другое. Но – живое.

– Нажми сильнее.

Рамирес надавил. И отдёрнул руку.

– Она… прогнулась. На миллиметр, может два. И вернулась. Как будто я нажал на… на мышцу. На расслабленную мышцу.

Тишина в интеркоме. Шесть человек в коридоре чужого объекта, и один из них только что потрогал стену, и стена ответила.

– Стена – живая? – спросила Фриш. Её голос – ровный, научный, но с лёгким надломом на последнем слоге.

– Стена реагирует на давление, – поправил Чен. Голос быстрый, возбуждённый. – Не «живая» – «отзывчивая». Это может быть… подожди, подожди… это может быть свойство материала. Smart material, адаптивная структура. Или – да, или биологическое. Нам нужны образцы. Мне нужен скальпель и…

– Чен. Не сейчас.

– Но—

– Не сейчас.

Чен замолчал. Корсакова чувствовала его разочарование через интерком – вздох, который он не смог сдержать, лёгкий скрип зубов. Учёный перед закрытой дверью: всё его существо кричало «открой», а она говорила «стой». Конфликт, который был заложен в их взаимодействие с первого дня, – и который здесь, внутри Маяка, приобретал физическую остроту.

– Продолжаем. Вперёд по коридору. Триста метров троса – наш предел. После – возвращаемся.

Они шли. Минуты растягивались – в тишине, в безтеневом свете, в пространстве, которое дышало. Коридор плавно изгибался, и изгиб был неправильным: не дугой, а чем-то более сложным, трёхмерным, так что группа двигалась одновременно вперёд и – ощущение, которое Корсакова не могла описать точнее – вниз. Или внутрь. Как если бы коридор был спиралью, сворачивающейся к центру.

Каждые двадцать метров трос на поясе Хассана ослабевал на одну петлю. Каждые двадцать метров Корсакова считала: шестьдесят метров, восемьдесят, сто. Каждые двадцать метров поле становилось чуть плотнее.

Она ощущала его теперь постоянно – не волнами, а фоном. Давление на лоб, слабое, как мигрень в начальной стадии: ещё не боль, но обещание боли. Тошнота – не в желудке, а глубже: в основании черепа, там, где ствол мозга соединяется со спинным. Как если бы тело знало что-то, чего разум не понимал, и пыталось предупредить – тупо, невербально, на языке дискомфорта.

– Чен. Ваши ощущения.

– Нормальные. Подожди… нет, не совсем нормальные. Лёгкая эйфория. Как после третьего стакана вина. Но голова ясная. Координация в норме. Тошноты – по-прежнему ноль.

– Рамирес.

– Терпимо. – Пауза. – Нет. Хуже, чем терпимо. Тошнота. Давление в голове. Как будто… – Его голос стал чуть тоньше. – Как будто что-то ищет. Внутри. Шарит.

Корсакова сжала зубы. Рамирес – ПТСР, боевая подготовка, нервная система, накалённая до предела. Для поля он был маяком – ярким, мигающим, кричащим «вот я». Если ей было плохо, ему было хуже. Она знала это. Она взяла его с собой, потому что не взять – означало оставить его без дела, а Рамирес без дела – это Рамирес наедине со своей головой, и это было опаснее.

– Рамирес. Шкала от одного до десяти. Десять – ты падаешь.

– Четыре. Нет, пять. Пять.

– Если станет семь – говоришь. Не геройствуешь.

– Есть, майор.

Сто двадцать метров. Коридор разветвился.

Не раздвоился – разветвился. Как дерево: ствол, от которого отходили три ветви, каждая – чуть у́же основного коридора, каждая – уходящая в своём направлении. Разветвление было плавным, органическим – стены перетекали одна в другую без углов, без стыков. Как бронхи в лёгких. Как капилляры в ткани.

– Кровеносная система, – сказал Чен. Его голос – тихий, почти благоговейный. – Подожди, подожди… Это не коридоры. Это сосуды. Маяк – организм, и мы внутри его… его кровеносной системы. Или нервной. Или чего-то, для чего у нас нет аналогии, но структура – фрактальная. Ствол, ветви, подветви. Если следовать логике фрактала – каждая ветвь разделится ещё раз, и ещё, и ещё. И каждый уровень разделения ведёт глубже. К центру.

– К ядру, – сказала Фриш.

– К ядру, – подтвердил Чен.

Корсакова смотрела на развилку. Три коридора – три направления. Без маркеров, без указателей, без видимых различий. Одинаковые стены, одинаковый свет, одинаковая температура. Мозг не мог выбрать – не на основании чего: все варианты были идентичны.

– Левый, – сказала она. Не потому что левый был лучше. Потому что решение – любое решение – было лучше, чем стоять.

Левый коридор. Сужение – диаметр уменьшился до двух с половиной метров. Скафандры едва помещались. Стены – ближе, теплее, тридцать восемь и пять. Свет – чуть ярче, или это казалось, потому что пространство стало меньше. Тишина – гуще. Давление поля – ощутимее: теперь не мигрень, а присутствие. Как если бы кто-то стоял рядом в тёмной комнате, и ты не видел его, но знал – он здесь.

Сто шестьдесят метров от входа.

Корсакова остановилась. Повисла в невесомости, раскинув руки, касаясь стен кончиками перчаток. Стены были тёплыми – это чувствовалось даже через перчатки скафандра, даже через термоизоляцию, рассчитанную на вакуум. Тридцать восемь и пять градусов, и под пальцами – лёгкая, едва заметная вибрация. Не механическая – органическая. Пульс. У Маяка был пульс.

Она закрыла глаза. Три секунды. Одиннадцать рук в темноте – но они были далеко, приглушённые, как музыка из соседней комнаты. Поле, подумала она. Поле гасит. Не только агрессию – что-то ещё. Что-то рядом с агрессией, переплетённое с ней, неотделимое. Вину? Горе? Привычку хвататься за оружие, когда мир пугает?

Она открыла глаза. Три секунды. Достаточно.

– Продолжаем.

Двести метров. Двести двадцать. Двести сорок. Трос на поясе Хассана натягивался – длина конечна, реальность не сговорчива.

И пространство перестало подчиняться.

Это произошло без предупреждения. Коридор – тот же, та же ширина, тот же свет, те же стены – вдруг стал длиннее. Или ýже. Или шире. Корсакова не могла определить, что именно изменилось, потому что изменилось всё одновременно: перспектива сломалась. Стена, которая была в метре слева, оказалась в трёх. Потолок – если потолок существовал – поднялся на невозможную высоту. Корсакова видела Хассана в двух метрах за собой – и одновременно видела его в двадцати, маленького, далёкого, как будто смотрела через перевёрнутый бинокль.

– Что… – начал Танака.

– Стоп. Все стоп. Не двигаться.

Шесть фигур замерли. Корсакова висела в пространстве, которое врало – врало глазам, врало вестибулярному аппарату, врало инстинктам, выработанным миллионами лет эволюции для ориентации в трёхмерном мире. Этот мир не был трёхмерным. Или был – но с правилами, которые менялись без уведомления.

– Чен. Что происходит.

Чен молчал. Пять секунд – целая вечность в условиях, когда каждая секунда генерировала тошноту и панику.

– Навигатор показывает, что мы прошли двести пятьдесят один метр от точки входа, – сказал он наконец. Голос – тихий, сосредоточенный, без привычных «подожди». – Но визуально… я не вижу развилки за нами. Коридор, по которому мы шли, – прямой. Без поворотов. А мы поворачивали. Дважды. Я помню.

– Помнишь – или думаешь, что помнишь?

– Помню. Я считал: первый поворот на ста двадцати метрах, развилка. Второй – на ста восьмидесяти, лёгкий изгиб влево. Но сейчас – коридор прямой. Как будто повороты… сложились. Втянулись обратно.

– Пространство изменило геометрию, – сказала Фриш. Не вопрос. Констатация. Её голос был спокойным – тем особенным спокойствием учёного, который встретил невозможное и начал его каталогизировать вместо того, чтобы паниковать.

– Или наше восприятие геометрии нарушено полем, – сказал Чен. – Или и то, и другое. Мы не можем различить. Не здесь. Не с этим оборудованием.

Корсакова приняла решение. Быстро – как всегда.

– Разворот. Возвращаемся по тросу. Хассан – выбирай трос, веди. Я замыкаю. Скорость – минимальная. Визуальный контакт – не терять.

Хассан начал выбирать трос – рукой, метр за метром, подтягивая себя и группу по полимерной нити обратно к шлюзу. Примитивно. Надёжно. Трос не врал, не изменял геометрию, не зависел от гироскопов. Трос был – и этого было достаточно.

Двести пятьдесят метров обратно. Двести. Сто пятьдесят. Коридор – или то, что коридор стал – менялся вокруг них. Стены пульсировали: чуть ярче, чуть тусклее, в ритме, который не совпадал с сердцебиением, но был достаточно близок, чтобы мозг пытался синхронизироваться и не мог. Температура поднялась до тридцати девяти. Или датчики врали. Или реальность врала.

Сто метров. Развилка – та, что была на ста двадцати. Она была. Значит, повороты не исчезли – они были, просто коридор… выпрямился за ними? Вернул форму, когда они отвернулись?

– Маяк реагирует на нас, – сказал Чен. Голос – быстрый, возбуждённый, но не испуганный. – Не на наши действия – на наше присутствие. Коридоры меняются. Как… как зрачок, реагирующий на свет. Мы – раздражитель. Маяк адаптируется.

– К чему адаптируется? – спросила Корсакова.

– К нам. К нашим нейронным сигнатурам. К тому, как мы думаем. Подожди… если навигационные паттерны – фрактальные, и если фрактал реагирует на внешний стимул, то… у каждого из нас Маяк будет выглядеть по-разному. Мой коридор – не ваш коридор. Not literally, нет, мы физически в одном месте, но наше восприятие… поле модулирует восприятие. Оно не только гасит агрессию – оно фильтрует реальность. Для каждого – по-своему.

– Чен. Это значит: мы можем видеть разные вещи, находясь в одном месте?

– Теоретически – да. Но трос – один. Стены – одни. Физика работает. Просто… просто между физикой и тем, что мы видим, – фильтр. И фильтр подстраивается.

Корсакова чувствовала, как что-то внутри неё – холодное, профессиональное, точное – складывает факты в картину. Пространство обманывает. Приборы обманывают. Глаза обманывают. Единственное, чему можно доверять, – физический контакт: трос, стена, рука товарища. Как в бою с задымлением. Как при отказе электроники. Назад к базовым навыкам: прикосновение, голос, счёт шагов.

Она была к этому готова. «Кайрос» тренировался для этого.

Шестьдесят метров до шлюза. Сорок. Двадцать.

Купол – стартовое пространство, через которое они вошли. Большое, пустое, залитое бледным светом. Шлюз – два метра в диаметре, через который виднелся космос: звёзды, далёкий блеск «Аргонавта». Выход. Привычный мир. Безопасность.

– Группа – к шлюзу. Построение на выход.

Они собрались у шлюза. Шесть скафандров, шесть шлемов, шесть пар рук, держащихся за поручни и друг за друга. Хассан сматывал трос. Танака проверял запас азота в ранце. Фриш записывала показания датчиков на наручный планшет. Рамирес стоял – висел – неподвижно, и его лицо за стеклом шлема было серым.

– Рамирес. Шкала.

– Шесть.

Шесть. Близко к семи. Близко к «я падаю». Корсакова посмотрела на него – внимательно, ища признаки, которые научилась читать за четыре года: расширенные зрачки, бледность, микродвижения мышц лица. Зрачки – да, расширены. Бледность – да. Пот на верхней губе – да, видно через стекло. Но он держался. Рамирес всегда держался – до последнего момента, а потом падал, как стена, и это было проблемой, потому что стена не предупреждает, когда начинает падать.