Тихий порог

– Третий уровень – вот это. Это карта человеческого мозга. Не схема, не модель – карта. С точностью до отдельного нейронного кластера. С маркировкой нейромедиаторных путей. С идентификацией функциональных зон. – Чен обвёл рукой проекцию, и его пальцы прошли сквозь голографические контуры, оставив лёгкую рябь. – Уровень детализации – на порядок выше того, чем располагает современная нейрофизиология. Подожди… нет, не «подожди» – на два порядка. Я проверял дважды.

Тишина. Чен чувствовал её физически – как давление в ушах, как будто зал стал герметичной камерой и кто-то начал откачивать воздух.

– Они знают наш мозг, – сказал кто-то. Тот же голос, что вчера: женский, с акцентом. Чен повернулся – доктор Элеонора Фриш, астробиолог, седые волосы, острый подбородок, глаза за толстыми линзами.

– Да, – сказал Чен. – Они знают наш мозг. Лучше нас.

– Это наблюдение? – спросила Фриш. – Или вывод?

– Это факт. Данные в сигнале соответствуют реальной нейроанатомии с точностью, которая исключает случайность или экстраполяцию. Кто бы ни создал Маяк, они изучали человеческий мозг. Непосредственно. Подробно.

Окенде стоял у стены, скрестив руки на груди. Его лицо не выражало ничего – но Чен заметил, как его челюсть сжалась на полтона крепче.

– Продолжайте, доктор.

– Карта – это не всё. Карта – это контекст. Основное содержание третьего уровня – процедура. Подожди, подожди… – Чен поднял руку, останавливая сам себя, собирая мысли. – Позвольте, я объясню иначе. Представьте, что вам прислали письмо. В конверте – чертёж вашего дома. Точный до миллиметра. Вы разворачиваете чертёж, и на нём – пометки красным. Вот здесь – снести стену. Вот здесь – переложить проводку. Вот здесь – убрать дверь и поставить окно. Не пожелание – инструкция. С размерами, материалами и последовательностью действий.

Он повернулся к проекции и увеличил красные зоны. Миндалевидное тело. Вентромедиальная префронтальная кора. Гипоталамические ядра.

– Сигнал содержит пошаговую процедуру перестройки этих нейронных контуров. Не удаления – именно перестройки. Формирования новых связей, подавления существующих, перенаправления нейромедиаторных путей. Управляемый нейрогенез – процесс, который земная наука считает теоретически возможным, но технологически недостижимым. Сигнал описывает, как это сделать.

– И что эти контуры делают? – спросил Окенде. Он знал ответ – Чен отправил ему предварительный отчёт два часа назад, – но вопрос был для зала.

– Агрессия, – сказал Чен. – Все выделенные зоны – это нейронные контуры, генерирующие агрессивный ответ. Реактивная агрессия – защитная реакция на угрозу. Проактивная агрессия – целенаправленное насилие. Территориальное поведение. Конкурентное доминирование. Всё, что нейрофизиология классифицирует как агрессивные модели поведения.

– Сигнал предлагает нам отключить агрессию, – сказала Фриш. Не вопрос – констатация.

– Не отключить. Перезаписать. Разница принципиальна. Отключение – это хирургия: вырезал – потерял. Перезапись – это редактирование: нейронные связи перестраиваются, функция заменяется другой. Согласно данным сигнала, результат – индивид, физически неспособный генерировать агрессивный ответ. Ни эмоциональный, ни поведенческий.

– Навсегда? – спросил кто-то из второго ряда. Мужской голос, молодой, с нервным призвуком.

Чен посмотрел на голографический мозг. Синие линии пульсировали. Красные зоны ждали.

– Сигнал не содержит процедуры отката, – сказал он. – Процесс описан как однонаправленный. Необратимый. Да. Навсегда.

Зал загудел – не шумом, а тем низким, вибрирующим звуком, который издают двадцать пять человек, одновременно пытающихся заговорить и удержать себя от этого. Чен стоял у экрана и ждал, пока гудение уляжется. Его руки – длинные, с тонкими пальцами экспериментатора, с мозолями от лабораторного оборудования – висели вдоль тела, и он не знал, куда их деть. Он никогда не знал, куда девать руки, когда не работал. Это была его версия неуклюжести: в лаборатории руки были продолжением мозга, безупречно точные; везде остальное – лишние конечности, которые мешали.

Окенде поднял ладонь. Тишина.

– Спасибо, доктор Чен. Сядьте, пожалуйста. Теперь – контекст.

Чен сел. Кресло приняло его обратно, и он почувствовал, как тело наконец сдаётся усталости – девятнадцать часов, кофеин выдыхался, мышцы ныли. Но мозг – мозг работал на полной мощности, потому что он только что сказал двадцати пяти людям то, во что сам поверил шесть часов назад, и теперь ему нужно было слушать, что мир собирается с этим делать.

– Обстановка, – сказал Окенде и вывел на экран карту Солнечной системы. – Земля получила наши данные. Задержка связи – восемьдесят две минуты в одну сторону. Три часа назад мы получили первый ответ Командования UNSA. Вот что нам известно.

Карта увеличилась – система Сатурна, луны, орбиты. Маяк – красная точка в зазоре Кассини. Станция «Диона» – зелёная. И три жёлтые метки – далеко, за пределами орбиты Титана, но движущиеся.

– Три корвета альянса «Суверенитет» – «Хэйлун», «Императив» и «Гром» – находятся в системе Сатурна. По данным орбитального слежения, они изменили курс шесть часов назад. Новый вектор – зазор Кассини. ETA – двадцать два – двадцать четыре дня.

«Суверенитет». Чен знал это название – все знали. Альянс государств и корпораций, объединённых одной идеей: космос принадлежит не наднациональной бюрократии UNSA, а тем, кто имеет силу его контролировать. Национальные флоты, корпоративные станции, частные армии. Они не были «врагами» в формальном смысле – UNSA и «Суверенитет» сосуществовали в состоянии вооружённого нейтралитета, как два хищника на одной территории, достаточно умных, чтобы не драться без причины. Но причина только что появилась – двухкилометровая, чёрная, транслирующая.

– Командование UNSA оценивает «Суверенитет» как потенциальную угрозу, – продолжал Окенде. – Их позиция по Маяку неизвестна, но прогнозируема: они будут настаивать на контроле объекта или – если контроль невозможен – на его нейтрализации. Это не подтверждённая разведка, это оценка.

– Нейтрализации, – повторил кто-то из военных. Чен повернулся – мужчина в форме UNSA, средних лет, незаметное лицо, тёмные волосы, подтянутый. Капитан-лейтенант – нашивки. Чен не знал его имени. Мужчина сидел в дальнем конце стола, в углу, и до этого момента не произнёс ни слова. – Три корвета «Суверенитета» несут стандартное вооружение: рейлганы, тактические лазеры. Предположительно – ядерные торпеды. «Нейтрализация» – это их способ решить проблему.

Окенде посмотрел на него.

– Капитан-лейтенант Вэй. Верно. Именно поэтому ваш корвет «Немезида» включён в оперативную группу.

Вэй. Чен запомнил имя, лицо. Капитан-лейтенант Чжу Вэй – командир корвета «Немезида», одного из двух кораблей UNSA в системе Сатурна. Чен видел его впервые – Вэй прибыл на «Диону» три месяца назад, патрульная ротация, ничего экстраординарного. Но то, как он сидел – в углу, в тени, наблюдая, не привлекая внимания, – и то, как его голос звучал – ровный, без эмоций, каждое слово выбрано – оставляло впечатление человека, который привык слушать больше, чем говорить, и использовал каждое слово как инструмент.

Окенде кивнул и продолжил.

– Третий фактор. Движение «Восход».

На экране – не карта, а логотип: стилизованная спираль ДНК, переходящая в стрелку вверх. Чен знал и это. Трансгуманисты, технооптимисты, мечтатели – или фанатики, в зависимости от точки зрения. «Восход» был не государством и не корпорацией, а идеологическим движением: десятки миллионов людей на Земле и в колониях, убеждённых, что человечество стоит на пороге следующего эволюционного шага. Генетическая модификация, нейроинтерфейсы, продление жизни – всё, что приближало к постчеловечеству. Они были разрознены, не имели армии, но имели влияние: учёные, инженеры, программисты. Люди, которые строили будущее своими руками и хотели строить его быстрее.

– Разведка UNSA сообщает, что «Восход» активизировался в течение часов после обнаружения Маяка, – сказал Окенде. – Их позиция – предсказуема и уже озвучена в открытых каналах: Маяк – дар. Согласование – шанс. Отказ – преступление против вида. Они будут давить на принятие любой ценой.

– Согласование? – спросил военный из первого ряда. Чен не видел его лица – только затылок, стриженый, загорелый.

– Так доктор Чен предложил назвать процедуру, описанную в сигнале, – сказал Окенде. – Термин рабочий. Доктор?

Чен привстал в кресле.

– Согласование – от слова «согласие». Процедура подразумевает добровольную… – он запнулся на «добровольную», потому что сигнал ничего не говорил о добровольности, – …перестройку нейронных контуров с целью приведения человеческой нейрофизиологии в соответствие с определёнными параметрами. Мы не знаем, чьими параметрами. Мы не знаем, зачем. Мы знаем только – что.

– Вы говорите, сигнал описывает процедуру, – сказала Фриш. – Но может ли эта процедура быть выполнена? Нашими средствами?

– Нет, – сказал Чен. – Наши средства – транскраниальная магнитная стимуляция, оптогенетика, фармакологическая нейромодуляция. Все они грубые, неточные, с побочными эффектами. Процедура в сигнале требует… – он помолчал, подбирая слова, – …воздействия, носитель которого мы не можем идентифицировать. Не электромагнитное поле, не химия. Нечто, чего нет в нашей классификации. Сигнал описывает результат, но инструмент – это как если бы вам дали чертёж моста и список материалов, но вместо «сталь» там стояло слово, которого нет ни в одном языке.

– Значит, процедура неприменима, – сказал Вэй из своего угла. Не вопрос.

– Процедура неприменима нашими средствами, – поправил Чен. – Маяк – другое дело. Если инструмент – внутри Маяка…

Он не договорил. Но мысль повисла в воздухе, и все в зале её услышали: если Маяк – не только передатчик, но и клиника.

– Это предположение, – сказал Окенде. – Мы не знаем, что внутри Маяка. Мы не знаем, можно ли в него войти. Мы не знаем, что произойдёт, если мы приблизимся. Именно поэтому Командование UNSA санкционировало экспедицию.

Он вывел на экран новый документ – оперативный приказ, красная рамка, гриф «секретно».

– Миссия «Порог». Цель: приблизиться к объекту «Маяк», установить прямой контакт, определить его природу, возможности и угрозы. Состав: исследовательский корвет «Аргонавт» – экипаж двадцать два, научная группа восемь. Корвет «Немезида» – экипаж тридцать четыре, вооружение полное. «Аргонавт» осуществляет исследование. «Немезида» обеспечивает защиту и, при необходимости, эвакуацию. Охранную группу на борту «Аргонавта» обеспечивает спецотряд «Кайрос». – Пауза. – Командир «Кайроса» – майор Корсакова. Она в этом зале?

– Здесь, – сказал голос.

Чен обернулся.

Она сидела через три кресла от него – и он не заметил её до этого момента, что само по себе было примечательно: он не замечал людей, когда думал, а думал он непрерывно. Майор Корсакова – невысокая, худая, с коротко стриженными тёмными волосами и лицом, которое было бы привлекательным, если бы не выражение: замкнутое, настороженное, профессиональное. Глаза – серые, внимательные, неподвижные. Она смотрела на Окенде, не на экран, и в её взгляде было то, что Чен узнал интуитивно, хотя не мог назвать: оценка. Она оценивала не информацию – информация была для неё вторична. Она оценивала угрозу.

– Майор Корсакова, вы и ваша группа обеспечиваете безопасность научной команды на борту «Аргонавта» и при работе внутри объекта. Детали – в оперативном пакете.

– Принято, – сказала Корсакова. Одно слово. Короткое, сухое, как щелчок предохранителя.

– Вопросы по составу миссии – после брифинга. Теперь – временны́е рамки.

Окенде вывел на экран таймлайн.

– Маяк: обратный отсчёт – четырнадцать месяцев. Перелёт «Дионы» до зазора Кассини – шесть дней при оптимальном курсе. Корветы «Суверенитета» – двадцать два дня до контакта. Связь с Землёй – восемьдесят две минуты в одну сторону. К тому моменту, когда Земля узнает о нашем решении, мы уже примем его. – Пауза. – Это не дипломатический саммит. Это полевая операция. Решения принимаются здесь.

– Адмирал, – сказала Фриш. – Что, если Маяк – угроза?

– Для этого у нас есть «Немезида», – сказал Окенде. – И «Кайрос». И протоколы «омега», которые я надеюсь не активировать.

Протоколы «омега». Чен не знал деталей – военная классификация выше его уровня допуска, – но догадывался. «Омега» означало уничтожение: крайняя мера, ядерные торпеды, конец разговора. Он посмотрел на Вэя в дальнем углу. Вэй сидел неподвижно, лицо – бесстрастное, руки сложены на столе. Если протоколы «омега» – его зона ответственности, он не подавал виду.

– Вылет «Аргонавта» и «Немезиды» – через тридцать шесть часов, – сказал Окенде. – Научная группа – формирование до конца дня. Список кандидатов – на ваших терминалах. Вопросы?

Вопросов было много. Чен слушал их вполуха – логистика, цепочка командования, протоколы связи, медицинское обеспечение. Рутина. Необходимая, скучная рутина, которая составляла девяносто процентов любой экспедиции и без которой оставшиеся десять процентов заканчивались трупами. Его мозг работал параллельно: сигнал, карта, процедура. Управляемый нейрогенез. Необратимый. Носитель неизвестен. Зачем? Кто? Почему сейчас?

Брифинг закончился в девять тридцать. Люди поднимались, расходились, тихо переговариваясь. Чен встал – ноги затекли, треть земной гравитации после невесомости ощущалась как полная – и потянулся, хрустнув суставами. Ему нужно было вернуться в лабораторию, нужно было продолжить работу с третьим уровнем сигнала, нужно было—

– Доктор Чен.

Он обернулся. Корсакова стояла за его спиной – неслышно, как будто материализовалась. Вблизи она была ещё меньше, чем казалась в кресле: метр шестьдесят два, не больше. Но что-то в том, как она стояла – прямо, собранно, каждая мышца контролируема, – создавало ощущение, что она занимает больше пространства, чем позволяла физика.

– Майор.

– Расскажите мне про мозг.

Чен моргнул.

– Я… только что рассказал. Весь брифинг—

– Вы рассказали залу. Теперь расскажите мне. Короткую версию. Без голограмм.

Она смотрела на него снизу вверх – он был на голову выше, – и в её глазах не было ни любопытства, ни восхищения. Только холодная, прагматичная потребность в информации. Так смотрят на инструкцию по эксплуатации: не ради удовольствия, а потому что от этого зависит, сломается что-нибудь или нет.

Чен вдохнул. Выдохнул. Собрал мысли.

– Короткая версия. Маяк прислал нам инструкцию, как переделать человеческий мозг. Убрать агрессию. Не временно – насовсем. Наша наука не может этого сделать. Маяк – вероятно, может. Процедура необратима. Обратный отсчёт – четырнадцать месяцев.

Корсакова молчала. Секунду, две, три. Чен видел, как она обрабатывает информацию – не эмоционально, а тактически, раскладывая по полочкам: угрозы, возможности, неизвестные.

– Когда вы говорите «убрать агрессию», – сказала она наконец. – Что именно? Человек перестаёт злиться? Не может ударить? Не может стрелять?

– Всё это. Плюс глубже: исчезает нейронная основа для агрессивного поведения. Не просто контроль – отсутствие импульса. Человек после… Согласования… не выбирает не бить. Он не способен захотеть ударить. Нейронный контур, генерирующий этот импульс, перезаписан.

– А самозащита?

Чен замялся.

– Это… сложнее. Реактивная и проактивная агрессия – разные контуры, разные механизмы. Подожди, подожди – нет, вы правильно спрашиваете. По данным сигнала, перезапись затрагивает оба типа. И реактивный, и проактивный.

– Оба, – повторила Корсакова. Не вопрос. Подтверждение.

– Оба.

– Значит, человек после этой процедуры не может себя защитить.

– Не может ответить агрессией на угрозу. Может убежать, может замереть – «бей или беги» становится просто «беги». Но «бей» – нет.

Корсакова смотрела на него. Её лицо не изменилось – та же маска, тот же контроль. Но что-то в глазах – микродвижение, едва заметное сужение зрачков – сказало Чену, что она увидела то, что видел он сам шесть часов назад. Масштаб. Не научный – человеческий.

– Вы понимаете, что это, – сказала она. Не вопрос.

– Я понимаю, что это может быть, – поправил Чен. – Если сигнал – то, чем кажется. Если Маяк – инструмент, а не… я не знаю, не ловушка, не оружие. Если всё это – правда, то это… это величайшее открытие в истории нашего вида. Контакт с разумной цивилизацией. Доступ к технологиям, которые—

– Это ловушка.

Чен замолчал. Слово повисло между ними – простое, короткое, произнесённое тем же сухим тоном, которым Корсакова отдавала приказы.

– Вы не знаете этого, – сказал он.

– Я не знаю этого, – согласилась она. – Но я знаю, что когда кто-то предлагает тебе отдать единственное, чем ты можешь себя защитить – это либо ловушка, либо проверка. И в обоих случаях правильный ответ – не торопиться.

Чен хотел возразить. Хотел сказать: вы смотрите на это как солдат, а нужно смотреть как учёный. Хотел сказать: страх – плохой советчик при первом контакте. Хотел сказать: четырнадцать месяцев – не вечность, и если мы будем тратить время на паранойю вместо исследования, мы можем упустить единственный шанс, который вид получает раз в… раз в сколько? Раз в никогда?

Он не сказал ничего из этого. Потому что в глубине, под энтузиазмом и восхищением, и интеллектуальным голодом, который гнал его девятнадцать часов без сна, – в глубине он знал, что она не ошибалась. Не была права. Но не ошибалась.

– У нас шесть дней перелёта, – сказал он вместо этого. – Я буду работать с данными. К прибытию у нас будет больше ответов.

– У нас будет больше вопросов, – сказала Корсакова. И ушла.

Чен смотрел ей вслед. Невысокая, прямая, с походкой, которая в пониженной гравитации выглядела как скольжение – ни одного лишнего движения, ни одного потерянного импульса. Солдат. Человек, чья профессия – контролировать угрозу. Человек, который смотрит на величайшее открытие в истории и видит не чудо, а мишень.

Они будут работать вместе. Шесть дней перелёта, потом – неизвестность. Учёный и солдат. Микроскоп и прицел. Чен почувствовал, как в груди шевельнулось что-то – раздражение, но не злое, а то саднящее раздражение, которое появляется, когда кто-то ставит под сомнение то, во что ты уже поверил.

Она не права, подумал он. Она не может быть права. Потому что если это ловушка – то какой смысл? Какой смысл цивилизации, способной построить двухкилометровую сферу с температурой человеческого тела, тратить ресурсы на ловушку для муравьёв?

Но мысль – холодная, рациональная, его собственная – ответила: а какой смысл муравью гадать о мотивах ботинка?

Двадцать два часа.

Чен вернулся в лабораторию сразу после брифинга и не выходил. Двадцать два часа – сверх тех девятнадцати, что были до. Сорок один час без сна. Его личный рекорд – пятьдесят три, на третьем курсе, когда он готовил диссертацию по нейропластичности и обнаружил ошибку в собственной модели за двенадцать часов до защиты. Он тогда выправил модель, защитился на «отлично» и проспал двадцать часов на полу лаборатории, в обнимку с распечатками. Ему было двадцать четыре. Сейчас – тридцать семь, и тело напоминало об этом каждым суставом, каждым пересохшим глазом, каждой мышцей спины, которая кричала от часов в лабораторном кресле.

Но мозг. Мозг пел.

Третий уровень сигнала разворачивался, как оригами: каждый раз, когда Чен думал, что достиг дна, появлялся новый слой. Карта мозга была лишь первым листком. Под ней – процедура нейрогенеза. Под процедурой – биохимические спецификации: каждый нейромедиатор, каждый рецептор, каждый ионный канал, задействованный в процессе, был описан с точностью, от которой у Чена мурашки бежали по позвоночнику. Не человеческая точность. Не могла быть человеческой. Ни один прибор, ни одна лаборатория на Земле или в колониях не могла бы сканировать нейронную активность с таким разрешением.

И под биохимией – что-то ещё. Структура, которую Чен не мог интерпретировать. Последовательности символов, не соответствующие ни одной из предыдущих кодировок. Не математика, не биохимия, не нейроанатомия. Что-то другое. Новый язык. Или, точнее, – язык для описания чего-то, для чего у людей языка не было.

Чен смотрел на эти последовательности два часа. Вертел их. Накладывал на известные паттерны. Искал корреляции. Ничего. Стена. Чёрный ящик, из которого выходили данные, но в который нельзя было заглянуть.

– Это носитель, – прошептал он. Лаборатория была пуста, и его голос звучал тонко в тишине – только гул вентиляции и далёкий ритм станции. – Это описание носителя. Того, чем они воздействуют. И мы не можем его прочитать, потому что у нас нет… нет физики для этого. Damn.

Он откинулся в кресле и потёр лицо ладонями. Щетина – двухдневная, жёсткая. Глаза – как наждачная бумага. Во рту – вкус кислого кофе и собственного голода, потому что он забыл поесть. Опять. Его тело имело привычку исчезать, когда мозг был занят, – как фоновый процесс, который система отключает ради экономии ресурсов.

Он должен был поспать. Через тридцать часов – вылет. Ему нужно быть на борту «Аргонавта» – в научной группе, которую Окенде формировал прямо сейчас и в которую Чен был включён первым номером. Нужно собрать оборудование, перенести данные, подготовить лабораторный модуль. Нужно быть функциональным, а функциональность после сорока часов без сна – иллюзия. Мозг начинал делать ошибки, которых не замечал, и это было опаснее, чем не работать вовсе.

Он должен был поспать. Но сначала – ещё одна проверка.

Чен вернулся к экрану. Открыл исходные данные – необработанный сигнал, до декодирования. Поток символов, математических структур, многослойная архитектура. Три уровня, которые он уже разобрал. Но что, если он пропустил четвёртый?

Не пропустил. Он проверял дважды: три уровня, не четыре. Математический базис, обратный отсчёт, нейрофизиологический пакет. Всё. Больше ничего.

Или.

Чен замер. Пальцы – над клавиатурой, на весу. Мысль – как электрический разряд, мгновенная и болезненная в своей очевидности.

Он искал четвёртый уровень – над третьим, глубже, новый слой. Но что если дополнительные данные – не глубже? Что если они – внутри?

Стеганография. Скрытое сообщение внутри открытого. Не новый слой – вкрапление в существующий. Как водяной знак на банкноте: видно, только если знаешь, куда смотреть.

Чен развернул третий уровень – нейрофизиологический пакет – и начал искать аномалии. Не в содержании – в структуре. Паттерны повторения, избыточные данные, последовательности, которые несли информацию, но не несли функциональной нагрузки для основного сообщения. Шум, который не был шумом.

Тридцать минут. Пальцы на клавиатуре – автоматические, как у пианиста. Фильтры, алгоритмы, статистический анализ. И—

Есть.

На экране – выделенная последовательность. Короткая – несколько десятков символов. Закодированная тем же математическим базисом, что и основной сигнал, но вплетённая в структуру нейрофизиологических данных так, что без направленного поиска её было невозможно обнаружить. Не случайность. Намерение. Кто-то – или что-то – спрятал это сообщение внутри другого сообщения.

Чен декодировал последовательность. Математический базис – тот же. Система счисления – та же. Но содержимое…

Содержимое не было числами. Это были символы – другой набор, не из основного сигнала. Чен смотрел на них, и его мозг – уставший, перегретый, работающий на последних резервах кофеина – перебирал варианты. Не математика. Не биохимия. Что-то другое. Что-то, для чего нужен был совершенно иной ключ.

Ключ, который уже был в основном сигнале.

Первый уровень. Математический базис. Простые числа, константы – и среди них, на самом краю, набор символов, которые группа декодирования пометила как «неклассифицированные» и оставила на потом. Чен открыл их. Сопоставил с символами скрытого сообщения.

Совпадение.

Не полное – но достаточное. «Неклассифицированные» символы первого уровня были алфавитом. Не математическим – лингвистическим. Набором фонетических маркеров, привязанных к… Чен перепроверил, не веря… привязанных к известным человеческим языкам. Мандарин. Русский. Английский. Арабский. Хинди. Испанский. Суахили. Все основные языковые группы – и для каждой свой набор символов.

Они знали наши языки. Не только наш мозг – наши языки.

Чен перевёл скрытое сообщение. Одно слово. Одно и то же слово – на каждом из включённых языков. Мандарин: 快. Русский: ТОРОПИТЕСЬ. Английский: HURRY. Арабский, хинди, испанский, суахили – то же.

Одно слово. Спрятанное внутри инструкции. Как записка, вложенная в учебник: не часть урока – предупреждение от учителя.

Торопитесь.

Чен сидел в тишине лаборатории. Голографический мозг пульсировал над столом, синий на чёрном, безмолвный и терпеливый. Экран с декодированным словом светился белым. Стакан кофе плавал где-то у потолка – давно остывший, забытый. Гул вентиляции. Щелчки жизнеобеспечения. Далёкий, едва слышный ритм «Дионы» – биение металлического сердца.