Тихий порог

Он подошёл к умывальнику – стальная раковина, вмонтированная в переборку, с водой, подающейся через дозатор. Нажал – струйка, тонкая, экономная. Холодная. Плеснул на лицо. Посмотрел в зеркало.

Лицо – знакомое. Худое. Виски – седые, хотя три месяца назад были чёрными. Мешки под глазами – хронические, от недосыпа и радиации, от рециркулированного воздуха и непрерывной вибрации. Губы – тонкие, сжатые. Глаза – тёмные, глубокие, спокойные.

Лицо человека, который несёт ядерные торпеды и знает, зачем.

Он вытер лицо полотенцем – жёстким, казённым, с логотипом UNSA. Надел китель. Застегнул каждую пуговицу. Поправил воротник. Посмотрел на часы: семь сорок пять. Через пятнадцать минут – Корсакова.

Шлюпка пристыковалась в семь пятьдесят восемь – на две минуты раньше оговорённого. Вэй отметил это: Корсакова приходила раньше. Не опаздывала, не приходила вовремя – раньше. Это говорило о ней: она хотела контролировать обстановку, осмотреться, оценить. Солдат. Настоящий.

Он встретил её у шлюза лично. Мог отправить вахтенного – протокол позволял, – но не стал. Это был жест: я уважаю вас настолько, чтобы встретить самому. Корсакова прочтёт этот жест. Она – из тех, кто читает.

Шлюз открылся. Корсакова шагнула на палубу «Немезиды» – магнитные ботинки щёлкнули о стальные полосы, коротко и чётко, как затвор. Она была в стандартном комбинезоне UNSA – серый, без нашивок, кроме «Кайроса» на плече. Волосы – короткие, тёмные, убраны под мягкий подшлемник. Лицо – жёсткое, внимательное, усталое. Глаза – серые, и в них – оценка. Мгновенная, профессиональная, автоматическая: коридор, переборки, камеры, выходы, углы, расстояния. Она оценивала «Немезиду» так же, как оценивала бы вражеский объект при абордаже. Не потому что считала корабль враждебным. Потому что не умела иначе.

– Капитан-лейтенант, – сказала она.

– Майор. Прошу – в мою каюту. Там мы будем одни.

Он повёл её по коридору второй палубы. Двадцать семь шагов – те же, что считала Нуо. Корсакова шла за ним, и он чувствовал её взгляд на спине – физически, как давление, как прицел. Она изучала его. Его походку (ровная, экономная), его плечи (прямые, но не напряжённые), его руки (вдоль тела, расслабленные, но готовые). Она читала его, как он читал приказ – строка за строкой, деталь за деталью.

Каюта. Мембрана закрылась. Два с половиной на три метра. Два человека. Полумрак – Вэй включил верхний свет, но оставил его на минимуме: привычка, экономия энергии, и – честнее: в полутьме лица говорят больше, чем на ярком свету.

– Чай? – спросил Вэй. – На «Немезиде» есть настоящий. Не порошок – листовой. Контрабанда с «Дионы». Старший механик Петров имеет связи.

– Спасибо.

Он достал термос из ниши – магнитный держатель, пристёгнутый к стене, – и налил в две кружки. Кружки – стальные, с крышками и соломинками, стандартные для невесомости, хотя при десятой g можно было пить и нормально. Чай был тёмный, горький, с запахом дыма – лапсанг сушонг, его единственная роскошь.

Корсакова взяла кружку. Понюхала. Не сказала ничего – но её лицо на долю секунды стало мягче. Человеческая реакция на человеческий запах в мире пластика и озона.

Они сидели. Вэй – на стуле, привинченном к палубе. Корсакова – на краю койки, которую он выдвинул для неё. Расстояние между ними – полтора метра. Достаточно для разговора. Достаточно для того, чтобы оба чувствовали себя… не комфортно. Настороженно.

Два солдата в тесной каюте, каждый из которых нёс нечто, о чём другой не знал. Или знал – но не говорил.

– Вы были внутри, – сказал Вэй. Не вопрос.

– Была. Дважды.

– Расскажите.

Корсакова рассказала. Коротко, точно, без лирики – как рапорт. Структура Маяка: фрактальная, адаптивная, живая. Подавляющее поле: градиентное, сильнее, чем ожидалось, направленное на агрессию. Инцидент с Рамиресом: мгновенное отключение, конвульсии, четыре часа без сознания. Существо: Энийя, «Согласованная», контактное лицо, коммуникация через интерфейс. Её слова – аграмматичные, нелинейные, чуждые. Её послание – «отдайте агрессию, станьте достаточными».

Вэй слушал. Не перебивал. Его лицо – неподвижное, контролируемое – не выдавало ничего. Но глаза двигались: от её лица к её рукам, от рук к плечам, от плеч – обратно к глазам. Он читал не слова – состояние. Корсакова была… изменённой. Не сломленной – она не из тех, кто ломается. Но – сдвинутой. Что-то внутри неё переместилось, и она ещё не нашла новое равновесие. Маяк тронул её. Не полем – пониманием. Она увидела что-то, что поставило под вопрос всё, на чём она стояла. И теперь стояла чуть менее уверенно.

Хорошо. Или плохо. В зависимости от того, в каком направлении она пойдёт.

– Чен работает над «частичным согласователем», – сказала Корсакова. – Идея в том, чтобы сохранить способность к самозащите, убрав проактивную агрессию. Теоретически.

– Теоретически, – повторил Вэй.

– Теоретически. Он сам говорит, что модель неполная. Семьдесят процентов.

– Тридцать процентов неизвестного – это много.

– Это всё, что у нас есть.

Пауза. Чай остывал в кружках – лапсанг терял аромат, превращаясь в просто горькую воду. «Немезида» гудела под ногами.

Вэй принял решение. Не сейчас – он принял его раньше, в темноте каюты, проверяя логику в пятый раз. Но сейчас он должен был начать. Осторожно. Как сапёр начинает работу: шаг, проверка, шаг.

– Майор. Я хочу обсудить с вами возможность, которую, вероятно, никто ещё не поднимал.

Корсакова посмотрела на него. Глаза – серые, прямые, оценивающие.

– Слушаю.

– «Суверенитет» – здесь. Три корвета. Вооружены. Их намерения мы не знаем, но можем предположить: они пришли не для исследований. Они пришли, чтобы контролировать ситуацию. Или уничтожить Маяк.

– Маяк неуничтожим снаружи. Оболочка поглощает энергию.

– Это данные Чена. Они могут быть неполными. Но допустим – да, снаружи невозможно. Что не мешает «Суверенитету» попытаться. Или – войти внутрь с зарядом.

Корсакова кивнула. Один раз. Коротко: да, это очевидный сценарий.

– Вопрос, – сказал Вэй, – не в том, что сделает «Суверенитет». Вопрос в том, что сделаем мы.

– Мы изучаем Маяк. Мы устанавливаем контакт. Мы собираем данные для решения.

– Решения – чьего? Земля – в восьмидесяти минутах. К тому времени, как наш рапорт дойдёт, будет обработан, обсужден в Совете Безопасности, и ответ вернётся – пройдёт минимум шесть часов. Шесть часов, в течение которых «Суверенитет» может сделать что угодно. И мы – что угодно.

– К чему вы ведёте, капитан-лейтенант?

Вэй отпил чай. Неторопливо. Каждый глоток – пауза, время для мысли, для выбора слова. Он был хирургом разговора: скальпель, зажим, стежок. Ни одного лишнего движения.

– Я веду к тому, что у нас должен быть план «Б», – сказал он. – План на случай, если Согласование окажется не тем, чем кажется. Или если Чен ошибается. Или если «Суверенитет» решит действовать. Или если Маяк… – он подбирал слово, – …перестанет быть нейтральным.

– Какой план «Б»?

– Уничтожение. Изнутри, у ядра – если это единственный способ. Ядерный заряд, доставленный группой проникновения.

Тишина. Гул «Немезиды». Щелчок жизнеобеспечения. Где-то в глубине корабля – лязг магнитного крепления, которое ослабло и подтянулось автоматически.

Корсакова не вздрогнула. Не расширила глаза. Не выразила ничего – ни удивления, ни возмущения, ни согласия. Она слушала. Обрабатывала. Взвешивала.

– Вы предлагаете мне уничтожить Маяк, – сказала она. Ровно. Как констатацию погоды.

– Я предлагаю вам иметь возможность его уничтожить. Это не одно и то же. Возможность – не решение. Это страховка.

– Страховка – от чего?

– От ситуации, в которой Согласование принимается без надлежащего разрешения. Без мандата Земли. Без голосования. Без осознанного согласия восьми миллиардов людей, чью судьбу мы – тридцать человек – решаем в тысяче четырёхстах миллионах километров от дома.

Корсакова молчала. Вэй видел, как она думает – не по лицу (лицо было маской), а по рукам. Её пальцы – на кружке с чаем – чуть сдвинулись. Указательный постукивал по стали – медленно, ритмично, как метроном. Она считала. Не числа – аргументы.

– Это «Суверенитета» позиция, – сказала она наконец. – Или ваша?

Прямой вопрос. Вэй оценил: Корсакова не ходила вокруг. Она шла напрямик, как ходила по коридору «Аргонавта» – кратчайшим путём, без петель.

– Моя, – сказал он. – «Суверенитет» хочет уничтожить Маяк. Я хочу иметь возможность это сделать – если потребуется. Разница: они действуют из страха. Я – из предосторожности.

– Страх и предосторожность отличаются только тем, кто их описывает.

– Вы правы. Но результат отличается тоже. «Суверенитет» начнёт стрелять – скоро, через дни, может через часы. Они не дождутся данных, не дождутся контакта, не дождутся ничего. Они пришли решать, а не понимать. Мы – можем понимать. И при этом иметь запасной план.

Корсакова поставила кружку на выдвижную полку. Аккуратно, точно – магнитное дно прилипло к стальной поверхности.

– Вэй. Вы мне это говорите – зачем? Вы командир «Немезиды». У вас есть торпеды. Вам не нужно моё разрешение.

– Мне нужно ваше знание. Вы были внутри. Вы знаете структуру. Если потребуется доставить заряд к ядру – это задача для вашей группы, не для моих торпедистов.

– Моя группа не может функционировать внутри Маяка. Я вам только что об этом рассказала.

– Я слышал. И именно поэтому я говорю – план «Б». Не план «А». Если всё пойдёт хорошо – Чен разберётся с Согласованием, Земля примет решение, мы выполним. Но если не пойдёт…

– Если не пойдёт – вы хотите, чтобы я повела людей к ядру с ядерным зарядом. Через поле, которое вырубает бойцов. К объекту, который мы не понимаем.

– Да.

Тишина.

Корсакова смотрела на Вэя. Вэй смотрел на Корсакову. Два солдата в каюте размером с платяной шкаф, между ними – полтора метра воздуха с привкусом озона и лапсанг сушонга, и в этих полутора метрах – вопрос, на который не было правильного ответа.

– Я не отвергаю, – сказала Корсакова. Медленно. Каждое слово – отдельно, как кирпич в кладке. – И не соглашаюсь. Мне нужно время. И данные. Чен ещё не закончил.

– Время – ресурс, которого у нас мало. «Суверенитет»—

– Я знаю. – Она встала. В низком потолке каюты – её макушка в сантиметрах от переборки, и это делало её больше, заполняющей пространство. – Я знаю про «Суверенитет». Я знаю про обратный отсчёт. Я знаю, что решения будут приниматься здесь, а не на Земле. Но я не буду принимать решение сейчас, на основании того, чего мы ещё не знаем. Дайте мне – дайте нам – время понять, с чем мы имеем дело. Потом поговорим о плане «Б».

Вэй кивнул. Коротко. Одним движением.

– Принято, майор.

Она шагнула к мембране. Остановилась.

– Вэй. Ваш план «Б» – он согласован с командованием?

Вопрос, который он ждал. Вопрос, на который у него был готовый ответ – вёрный, но не полный.

– Протокол «Омега» предусматривает уничтожение объекта при определённых условиях. Это – стандартная процедура UNSA для объектов неизвестного происхождения.

Стандартная процедура. Не ложь. Протокол «Омега» действительно существовал. Он просто не говорил ей, что его приказ – не «Омега». Его приказ был другим. Тише. Конкретнее. Персональнее.

Корсакова посмотрела на него. Три секунды – долго, в её метрике. Потом кивнула и вышла.

Мембрана закрылась. Вэй остался один.

Он допил чай. Холодный, горький, без аромата. Поставил кружку. Сел. Положил руки на стол – ладонями вниз, пальцы ровно, как перед клавишами пианино.

Он играл на пианино. Давно – в другой жизни, до академии, до космоса, до кораблей и приказов. Мать учила. У неё были длинные пальцы – его пальцы, те же – и она ставила их на клавиши и говорила: «Музыка – это контроль. Каждая нота – решение. Каждое решение – необратимо. Нажал – и звук ушёл. Не вернёшь.» Ему было семь. Он запомнил.

Каждое решение – необратимо.

Он убрал руки со стола. Встал. Проверил китель – каждая пуговица, каждый шов. Вышел.

Навигационный пост «Немезиды» – помещение на второй палубе, впритык к мостику, отделённое от него тонкой переборкой. Два рабочих места: главный навигатор и помощник. Экраны – четыре штуки, от стены до стены, каждый – орбитальная карта системы Сатурна в разных масштабах. На самом крупном – весь Сатурн: кольца, луны, орбиты. На самом мелком – ближняя зона: Маяк, «Аргонавт», «Немезида», и – три красных точки.

Нуо Синь сидела за главным постом – привязана ремнями к креслу, спина прямая, руки на консоли. Перед ней – экраны. Цифры. Координаты. Векторы. Числа – её язык, её мир, её правда.