Тихий порог

Коридор был пуст – вахта, обеденное время, большинство экипажа в кают-компании или на постах. Корсакова шла, и её шаги были единственным звуком – глухие удары подошв о решётку палубы. Стены слегка вибрировали: вращение сегмента, гироскопы, генераторы. «Диона» была живым организмом – не в метафорическом, а в инженерном смысле: системы жизнеобеспечения, энергоснабжения, терморегуляции работали непрерывно, и каждая из них генерировала шум, вибрацию, тепло. Жить на станции – значит жить внутри машины. Привыкаешь. Или не привыкаешь – тогда летишь обратно.

Она дошла до каюты – персональной, размером с платяной шкаф, привилегия офицерского состава. Мембрана опознала отпечаток пальца, разошлась. Внутри: койка, откидной столик, терминал, зеркало. Личные вещи – минимум: смена белья, планшет, пакет кофе (настоящего, контрабандного, привезённого с Земли, стоившего как месячная зарплата рядового). Фотографии – нет. Она убрала их после «Калипсо».

Корсакова стянула тренировочный комбинезон – мокрый от пота, с синим пятном маркера на бедре – и шагнула в душевую нишу. Вода пошла тёплой, с привычным металлическим привкусом, ограниченная до трёх минут на человека – стандарт «Дионы». Три минуты: лицо, тело, волосы. Она стояла под струёй и считала секунды, потому что считать секунды – привычка, и привычки – якорь, а якорь нужен, когда тебя несёт.

Сто двадцать секунд. Выключила воду. Вытерлась. Чистый комбинезон – серый, стандартный, с нашивкой «КАЙРОС» на левом рукаве и планкой «Корсакова Л.Д.» на груди. Волосы – короткие, тёмные, почти не нуждающиеся в укладке – высохнут сами. Зеркало показало то, что показывало всегда: худое лицо, резкие скулы, тёмные круги под глазами (хронические, не от недосыпа – от радиации и рециркуляции), серые глаза, которые коллеги называли «стальными» и которые ей самой казались просто усталыми. Тридцать девять лет. В условиях космоса – старше на десять.

Она налила кофе – две ложки из драгоценного пакета, кипяток из термоэлемента, вдохнула запах. Настоящий кофе пах землёй, теплом, другой жизнью. Той, где есть окна, и за ними – деревья, и деревья не нуждаются в рециркуляции, потому что они и есть рециркуляция, и это была одна из тех мыслей, которые Корсакова гнала от себя, потому что ностальгия – роскошь, а роскошь – слабость.

Она сделала глоток. Кофе был горький и идеальный. Пять секунд тишины, в которых не было ничего, кроме вкуса.

Терминал пикнул.

Не стандартный сигнал – не расписание, не рапорт, не почта. Аварийный код. Три коротких тона, один длинный – конфигурация, которую Корсакова слышала дважды в жизни: во время столкновения станции «Феба» с микрометеоритным потоком и при абордаже «Калипсо».

Кофе замер в руке. Корсакова замерла – на долю секунды, на ту самую долю, которая со стороны выглядит как ледяное спокойствие, а изнутри как провал: расширенные зрачки, замедленное дыхание, одиннадцать рук в темноте.

Потом включилась.

Терминал. Экран.

Сообщение было с командного поста «Дионы» – открытое, всем офицерам уровня три и выше. Красная рамка: приоритет «альфа». Текст – стандартный формат оперативного оповещения:

ВСЕМ ОФИЦЕРАМ. АЛЬФА-ПРИОРИТЕТ. ОБСЕРВАТОРИЯ «ДИОНА-3» ЗАФИКСИРОВАЛА АНОМАЛЬНЫЙ ОБЪЕКТ В ЗАЗОРЕ КАССИНИ. ОБЪЕКТ НЕПОДВИЖЕН ОТНОСИТЕЛЬНО СИСТЕМЫ КООРДИНАТ САТУРНА. ПАРАМЕТРЫ: СФЕРИЧЕСКАЯ ГЕОМЕТРИЯ. ДИАМЕТР: 2,014 КМ (±2 М). АЛЬБЕДО: 0,000. МАССА: НЕ ОПРЕДЕЛЕНА (НЕ ВОЗДЕЙСТВУЕТ НА ОРБИТАЛЬНЫЕ ТЕЛА). ТЕМПЕРАТУРА ПОВЕРХНОСТИ: 310,15 К (37°C). ОБЪЕКТ ГЕНЕРИРУЕТ ШИРОКОПОЛОСНОЕ ЭЛЕКТРОМАГНИТНОЕ ИЗЛУЧЕНИЕ. ОБЪЕКТ ТРАНСЛИРУЕТ СТРУКТУРИРОВАННЫЙ СИГНАЛ. ВСЕМ ОФИЦЕРАМ – ЯВКА В ОПЕРАТИВНЫЙ ЗАЛ В 15:30 SST. КОМАНДУЮЩИЙ СТАНЦИЕЙ «ДИОНА» КОНТР-АДМИРАЛ ОКЕНДЕ.

Корсакова прочитала сообщение дважды. Медленно. Слово за словом.

Сферическая геометрия. Идеальная сфера – не бывает в природе. Астероиды, луны, кометы – всё неправильной формы, всё изъедено столкновениями и эрозией. Идеальная сфера диаметром два километра – это не природа. Это инженерия.

Альбедо ноль. Абсолютный чёрный. Не отражает свет – поглощает. Полностью. Такого материала не существует в известной физике. Углеродные нанотрубки приближались к показателю, но «ноль» – это не «приближается». Ноль – это абсолют.

Температура: 37 градусов Цельсия. Температура человеческого тела. В вакууме космоса, на расстоянии полутора миллиардов километров от Солнца, где фоновая температура – минус двести. Тридцать семь. Как будто оно живое. Или как будто хочет, чтобы так казалось.

Генерирует излучение. Транслирует сигнал.

Объект транслирует. Не «излучает» – транслирует. Структурированный сигнал. Это значит: информация. Это значит: намерение. Это значит: кто-то или что-то хочет быть услышанным.

Корсакова поставила кружку с кофе на откидной столик. Кофе ещё дымился. Она смотрела на экран, и мозг работал так, как работал всегда в момент неизвестной угрозы: тактическая оценка, приоритизация, план действий. Расстояние до объекта. Ресурсы станции. Состав «Кайроса». Вооружение. Транспорт. Время реагирования.

Но под тактикой – под слоем профессиональных расчётов, привычных и надёжных, как магнитные ботинки на палубе – было что-то другое. Не страх. Не волнение. Что-то более древнее и тихое: ощущение, что мир, который она знала, только что сдвинулся. Не рухнул, не взорвался – именно сдвинулся. На миллиметр. На долю градуса. Достаточно, чтобы всё, что стояло ровно, начало медленно скользить.

Два километра. Идеальная сфера. Температура тела. Транслирует.

Она взяла кружку, допила кофе одним глотком – обжигающий, горький, заземляющий – и встала.

Пятнадцать тридцать. Оперативный зал. Она будет там в пятнадцать двадцать пять.

Коридор жилого сектора больше не был пустым. Люди двигались – быстрее, чем обычно. Не бежали – бег на станции опасен: треть земной гравитации, инерция, повороты – но шли с той целенаправленностью, которая означала: все получили то же сообщение. Корсакова видела лица – техников, учёных, вахтенных офицеров – и читала на них одно и то же: вопрос. Не страх. Пока не страх. Вопрос. Что это? Что это значит? Что будет дальше?

Она не знала ответов. Она не задавала вопросов, когда не знала ответов.

Оперативный зал «Дионы» располагался в центральном модуле – осевом, невращающемся, – и вход в него означал переход от гравитации к невесомости. Корсакова прошла через переходную камеру, почувствовала, как вес уходит из ног, и оттолкнулась – привычно, точно, без лишней силы. Зал был полусферой диаметром пятнадцать метров, с главным экраном, занимавшим всю изогнутую стену, и рабочими станциями, расположенными ярусами по окружности. Двадцать два офицера уже были на местах – большинство держались за поручни, некоторые были пристёгнуты к сиденьям. Все смотрели на экран.

На экране был Сатурн. Золотисто-бежевые полосы, тени колец, танец лун – привычная картина, которую Корсакова видела каждый день из любого иллюминатора «Дионы». Но в верхнем левом углу – там, где зазор Кассини рисовал чёрную полосу между кольцами – было нечто новое.

Точка. Крошечная на фоне Сатурна, неразличимая без увеличения. Обсерватория «Диона-3» увеличила.

Сфера. Абсолютно чёрная. Два километра в диаметре – масштабная линейка на экране показывала это бесстрастно, цифрами, но мозг отказывался принимать: два километра идеальной геометрии, без единого изъяна, без швов, без деталей поверхности. Дыра в пространстве, которая не отражала ни единого фотона.

Температура поверхности: 37°C. Цифра горела красным, как будто система мониторинга тоже не верила.

Корсакова нашла место у поручня – левый ярус, третий ряд, привычная позиция – и зафиксировалась. Рядом завис инженер-лейтенант Мацуда, навигационная служба, круглое лицо, в котором обычно читались лёгкость и хорошая еда, а сейчас – только расширенные зрачки.

– Майор, – прошептал он. – Вы видели?

– Вижу.

– Это не наше.

– Нет, – сказала Корсакова. – Не наше.

Мацуда открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но в этот момент в зал вплыл контр-адмирал Окенде, и все замолчали.

Окенде был высоким, худым человеком с тёмной кожей, седыми волосами и лицом, на котором ничто никогда не отражалось раньше, чем он сам этого хотел. Корсакова знала его шесть лет – он командовал «Дионой» с момента расширения станции до уровня форпоста – и за эти шесть лет видела его растерянным дважды. Один раз – при получении известия о гибели трёх членов экипажа в аварии на внешних антеннах. Второй раз – сейчас.

Он не выглядел растерянным. Он выглядел как человек, который знает что-то, что предпочёл бы не знать, и которому предстоит сказать это двадцати двум офицерам.

Окенде занял центральную позицию – под главным экраном, лицом к залу, руки на поручнях. Невесомость не мешала ему выглядеть внушительно. Некоторые люди обладали этим качеством – способностью заполнять собой пространство вне зависимости от гравитации.

– Дамы и господа, – сказал он. Голос – ровный, командный, без интонаций, какие Корсакова слышала у него в коридоре за минуту до входа. – В 13:47 стандартного времени Сатурна обсерватория «Диона-3» зафиксировала объект в зазоре Кассини. Объект стационарен. Параметры – на ваших экранах. То, чего нет на ваших экранах, – это следующее.

Он коснулся панели на поручне. Главный экран мигнул. Чёрная сфера сместилась в угол, а центр занял график – спектральный анализ, частотная развёртка, волновые формы. Корсакова не была физиком, но она умела читать графики, и то, что она видела, заставило её пальцы крепче сжать поручень.

Сигнал. Не шум – сигнал. Регулярная, повторяющаяся структура с чёткой модуляцией. Что-то похожее на цифровую передачу, но ни один известный протокол не совпадал. Частота – широкополосная: объект вещал одновременно на всём электромагнитном спектре, от длинных волн до гамма-диапазона. Мощность сигнала – астрономическая. Буквально: его фиксировали датчики, рассчитанные на звёздные объекты.

– Объект транслирует, – сказал Окенде. Пауза. Одна секунда. Достаточно, чтобы каждый в зале прочувствовал вес следующих слов. – На всех частотах. Одно и то же сообщение. Непрерывно. С момента обнаружения – сорок три минуты назад.

Тишина. Двадцать два человека в невесомости – и ни звука, кроме гула вентиляции и далёкого, приглушённого ритма станции.

– Что в сообщении? – спросил кто-то. Корсакова не повернула головы – голос принадлежал кому-то из научного отдела, женский, низкий, с заметным акцентом.

Окенде посмотрел на говорившую. Потом – на зал. И Корсакова увидела то, чего не видела у него никогда: на долю секунды его маска дала трещину, и под ней было что-то, что можно было назвать страхом, если бы контр-адмиралы боялись, но они не боялись – они осознавали.

– Наша группа декодирования работает с сигналом тридцать семь минут, – сказал Окенде. – Структура математическая. Базовая: простые числа, константы, система счисления. Это не случайность. Не природное явление. Это – сообщение. Направленное. Структурированное. Предназначенное для того, чтобы быть понятым.

Он снова коснулся панели. На экране появился новый график – выделенный фрагмент сигнала. Нарастающая линия, прерывающаяся через равные интервалы. Паттерн, который повторялся с безупречной точностью.

– В сообщении есть последовательность, которую группа декодирования интерпретирует как числовой ряд. Убывающий. С фиксированным шагом. Привязанный к единице времени, которую мы ещё уточняем, но предварительно – стандартная секунда. Плюс-минус.

Пауза.

– Это обратный отсчёт, – сказал Окенде.

Зал молчал. Корсакова молчала. Её пальцы лежали на поручне – неподвижные, побелевшие, – и она смотрела на экран, на график с убывающим числовым рядом, и считала. Не числа на экране – свои собственные. Частоту пульса. Восемьдесят два. Нормально. Контроль.

– Время до нуля – по предварительным расчётам – четырнадцать месяцев, – сказал Окенде. – Плюс-минус три недели.

Четырнадцать месяцев. Корсакова отпечатала число в памяти – автоматически, как отпечатывала координаты, время, дистанции. Четырнадцать месяцев – и обратный отсчёт, который ведёт к чему-то. К чему – никто не знал. Открытие. Закрытие. Взрыв. Контакт. Уничтожение. Четырнадцать месяцев неизвестности.

Идеальная сфера. Два километра. Тридцать семь градусов. Транслирует. Считает.

– Все детали – в оперативном пакете, который поступит на ваши терминалы через час, – сказал Окенде. – До этого момента информация – уровень три и выше. Связь с Землёй установлена. Задержка – восемьдесят две минуты в одну сторону. Ответ ждём через три часа. До получения инструкций – штатный режим, повышенная готовность. Никаких – повторяю, никаких – несанкционированных приближений к объекту. Вопросы – по каналу «Альфа». Свободны.

Офицеры расходились – медленно, в тишине, которая была громче любого крика. Корсакова осталась на месте. Она смотрела на экран – на чёрную сферу в зазоре Кассини, на бесстрастные цифры параметров, на график обратного отсчёта. Четырнадцать месяцев. Убывающий ряд. Тик-так.

Она думала о руках. О своих руках, которые сегодня утром держали учебную флешетту и три дня назад чинили протекающий клапан в душевой, и восемнадцать месяцев назад грузили тела в чёрные мешки в четвёртом отсеке «Калипсо». Руки, которые умели стрелять, чинить, считать, убивать, спасать.

Руки, которые не имели ни малейшего представления, что делать с двухкилометровой сферой инопланетного происхождения.

Ладно.

Она отпустила поручень, оттолкнулась и поплыла к выходу. Там – коридор, гравитация, каюта, терминал, оперативный пакет, работа. Работа – якорь. Якорь – то, что удерживает, когда мир сдвигается.

Четырнадцать месяцев. Обратный отсчёт. Начало.

Глава 2: Частота

Станция «Диона», нейрофизиологическая лаборатория. День 1.

Мозг на экране пульсировал.

Не настоящий мозг – проекция. Голографическая модель, построенная на данных сигнала, висела посреди затемнённой лаборатории, как медуза в толще воды: полупрозрачная, мерцающая, синяя на чёрном. Нейронные пути светились тонкими линиями – миллиарды связей, образующих сеть такой плотности, что глаз терялся, как в звёздном небе. Миндалевидное тело горело ярче прочего – два миндалевидных узла глубоко внутри височных долей, красноватые, пульсирующие в ритме, который Артём Чен чувствовал затылком, хотя это, конечно, было невозможно.

Он не спал девятнадцать часов.

Это не было подвигом – это была нормальная продолжительность рабочего дня, когда инопланетный артефакт транслировал детальную карту человеческого мозга на всех электромагнитных частотах одновременно. Чен сидел перед проекцией на вращающемся табурете, пристёгнутый поясным ремнём к направляющей – лаборатория находилась в осевом модуле «Дионы», невесомость, – и держал в левой руке стакан кофе из автомата. Кофе был кисловатый, чуть тёплый, в тонком пластиковом стакане, который норовил выскользнуть. Чен пил его уже четвёртый раз за ночь, и каждый стакан был хуже предыдущего: автомат на третьей палубе разбавлял порошок рециркулированной водой с привкусом металла, и результат был ближе к химическому оружию, чем к напитку. Но кофеин работал. Мозг работал. Это было главное.

– Подожди, подожди, – сказал Чен вслух. Лаборатория была пуста – три часа ночи по стандартному времени Сатурна, – но он давно привык думать голосом. Мысль, не произнесённая вслух, казалась ему незаконченной, как уравнение без правой части. – Если этот паттерн – не шум, а инструкция… если вот эти вот маркеры, – он ткнул пальцем в проекцию, и голографический мозг послушно подсветил участок, на который он указал, – если это координаты нейронных кластеров, то…

Он замолчал. Посмотрел на выделенный участок. Вентромедиальная префронтальная кора – область, отвечающая за принятие моральных решений, оценку угрозы, модуляцию эмоциональных ответов. В проекции она была окрашена в градиент от синего к красному – спектр активности, заданный сигналом.

– Это не приветствие, – сказал Чен. Пальцы его правой руки автоматически забарабанили по колену – привычка, которую он не замечал, когда думал быстро. – Это не «здравствуйте, мы пришли с миром». Это… это рецепт. They're sending a recipe.

Английский выскочил сам – как всегда, когда нервы обгоняли язык. Чен был наполовину китаец по отцу, наполовину русский по матери, и думал на трёх языках в зависимости от контекста: русский – для бытового, мандарин – для семейного, английский – для научного. Под давлением языки смешивались, и он переключался между ними, как радиоприёмник между станциями.

Рецепт. Сигнал был рецептом.

Он отстегнулся от табурета и подплыл к рабочей станции – широкому экрану, закреплённому на стене, с клавиатурой на выдвижном кронштейне. Пальцы легли на клавиши – и понеслись.

Группа декодирования Окенде – четверо криптографов и один лингвист – работала с сигналом двенадцать часов и сделала то, что умела: выделила математическую структуру, нашла систему счисления, определила базовые константы. Стандартный протокол первого контакта, отработанный на сотнях теоретических моделей и ни разу – на практике. Они декодировали «конверт». Содержимое письма они передали Чену, потому что содержимое оказалось не математикой и не лингвистикой. Содержимое оказалось нейрофизиологией.

Чен потратил первые шесть часов на то, чтобы поверить. Не в инопланетный сигнал – в это он поверил мгновенно, потому что данные были данными, а данные не лгали. Он потратил шесть часов на то, чтобы поверить, что сигнал содержал карту человеческого мозга, составленную с точностью, которой земная наука не достигнет в ближайшие сто лет. Каждый нейронный кластер – на месте. Каждая связь – верифицирована. Каждый нейромедиаторный путь – промаркирован символами, которые Чен ещё не расшифровал, но которые соответствовали реальным биохимическим процессам с точностью до молекулы.

Кто бы ни составил эту карту, он знал человеческий мозг лучше, чем сами люди.

Это было первое, от чего у Чена задрожали руки. Не от страха – от масштаба. Он занимался нейрофизиологией пятнадцать лет – с двадцати двух, когда закончил ускоренную программу в Шанхайском институте нейронаук, и до тридцати семи, когда оказался в лаборатории мозг-компьютерных интерфейсов на станции «Диона». Пятнадцать лет он строил модели нейронных сетей, картировал связи, пытался понять, как электрохимические импульсы в полутора килограммах серого вещества превращаются в мысль, память, страх, любовь. Пятнадцать лет – и лучшие его модели покрывали максимум шестьдесят процентов реальной активности. Остальные сорок оставались шумом, хаосом, terra incognita.

Сигнал покрывал сто процентов. Шума не было. Хаоса не было. Каждый импульс – на месте, каждая связь – объяснена. Как если бы кто-то взял чертёж и развернул его до последнего винтика.

Но рецепт – это не чертёж. Чертёж описывает, что есть. Рецепт описывает, что должно стать.

Вторые шесть часов Чен потратил на то, чтобы понять, что именно рецепт предписывал сделать с человеческим мозгом. И когда понял – потянулся за пятым стаканом кофе.

Сигнал описывал процесс. Не абстрактный – конкретный, пошаговый, с временными интервалами и биохимическими маркерами. Процесс направленного нейрогенеза – перестройки нейронных контуров, которая начиналась с миндалевидного тела и распространялась на вентромедиальную префронтальную кору, гипоталамические ядра, переднюю поясную кору. Участки мозга, которые Чен знал наизусть. Участки, отвечающие за одну вещь.

Агрессия.

Не страх – агрессия. Не мышление, не память, не творчество. Конкретно и точно: нейронные контуры, генерирующие агрессивный ответ. Атаку. Территориальность. Конкурентное доминирование. Проактивное насилие. Всё, что нейрофизиология двадцать второго века умела отличать от защитных реакций – но не умела модифицировать без разрушения смежных функций.

Сигнал описывал, как это сделать. Чисто. Точно. Необратимо.

– It's not a greeting, – прошептал Чен, глядя на голографический мозг, в котором контуры агрессии мерцали красным, как метки на минном поле. – It's a price tag.

Он посмотрел на часы. Шесть сорок две. Брифинг Окенде – в восемь ноль-ноль. Чен допил кофе, скомкал стакан – тонкий пластик хрустнул в кулаке – и бросил в сторону утилизатора. В невесомости стакан полетел не вниз, а по прямой, промахнулся мимо отверстия и поплыл дальше, медленно вращаясь. Чен не стал его ловить. Стакан найдёт себе угол, как и все вещи в невесомости – рано или поздно всё прибивается к вентиляционным решёткам.

Он повернулся к проекции. Мозг висел в темноте, синий и безмолвный, и пульсировал – ритмично, мягко, как будто дышал. Как будто ждал.

Брифинг-зал станции «Диона» был больше оперативного зала и располагался палубой ниже – во вращающемся сегменте, с гравитацией. Треть земной. Достаточно, чтобы люди сидели в креслах, а не висели на поручнях, и чтобы кофе оставался в чашках. Зал был прямоугольным, с длинным столом и экраном во всю торцевую стену. Двадцать шесть кресел – все заняты. Воздух пах тем же, чем пахло всё на «Дионе»: пластик, озон, лёгкий привкус чужого существования.

Чен опоздал на три минуты. Он влетел в зал – буквально: переход из невесомости осевого модуля в гравитацию вращающегося сегмента всегда был неуклюжим, и Чен, рослый, худой, с длинными конечностями, которые в невесомости были преимуществом, а в гравитации – источником постоянных столкновений с дверными проёмами, ввалился через мембрану шлюза с грацией жирафа на катке. Колени подогнулись, рука схватилась за косяк, тело привыкало к весу. Три-четыре секунды адаптации – и он стоял. Более или менее.

Двадцать пять пар глаз смотрели на него. Двадцать шестая пара – контр-адмирала Окенде – смотрела с выражением, которое у военных означает: «Вы опоздали, и я это запомню, но сейчас есть проблемы крупнее».

– Доктор Чен, – сказал Окенде. – Рад, что вы к нам присоединились.

– Простите, адмирал. Я… – Чен запнулся, потому что то, что он хотел сказать, было «я не мог оторваться от данных, потому что инопланетный сигнал содержит подробнейшую инструкцию по перестройке человеческого мозга», а это было не тем, что следовало выпаливать с порога на брифинге, где половина присутствующих – военные. – Данные потребовали дополнительной верификации.

Окенде кивнул. Чен нашёл пустое кресло – последнее в ряду, у стены – и сел. Гравитационное кресло обняло его с мягким пневматическим вздохом. Ноги – на полу. Вес – на ягодицах. Странное ощущение после ночи в невесомости: тяжесть, как будто на плечи положили мешок.

– Итак, – сказал Окенде, стоя у торцевого экрана. – Ситуация.

На экране – Сатурн, кольца, луны. В зазоре Кассини – чёрная точка. Маяк – так его начали называть вчера, и название прижилось мгновенно, как прилипает к коже ожог. Маяк.

– Двадцать два часа назад объект, условное обозначение «Маяк», был зафиксирован обсерваторией «Диона-3». Параметры вам известны. За прошедшие двадцать два часа мы установили следующее.

Окенде коснулся экрана. Данные развернулись – таблицы, графики, спектрограммы.

– Первое. Маяк не является природным объектом. Его геометрия, температурный профиль и электромагнитная активность исключают любое естественное происхождение. Это – артефакт. Искусственный. Созданный разумом.

Пауза. Чен оглядел зал. Лица. Военные – каменные, профессиональные, контролируемые. Учёные – возбуждённые, кто-то бледный, кто-то с горящими глазами. Один инженер – Мацуда, кажется, навигация – выглядел так, будто его вот-вот стошнит.

– Второе, – продолжал Окенде. – Маяк транслирует структурированный сигнал. Сигнал содержит математический базис, систему счисления и то, что наша группа декодирования и доктор Чен определили как… информационный пакет. Доктор Чен, ваша часть.

Чен встал. Ноги – ватные, но не от невесомости. От девятнадцати часов без сна и от того, что ему предстояло сказать двадцати пяти людям.

– Спасибо, адмирал. – Он подошёл к экрану, и его длинная тень легла на стену, ломаясь на переборках. – Сигнал Маяка содержит три уровня информации. Первый – математический базис. Простые числа, константы, арифметика. Стандартная методология первого контакта, которую мы сами предполагали использовать в протоколах SETI. Здесь ничего неожиданного.

Он вывел на экран первый слой – числовые ряды, графики, символы.

– Второй уровень – обратный отсчёт. Числовая последовательность, убывающая с фиксированным шагом, привязанная к стандартной секунде. Четырнадцать месяцев до нуля. Мы не знаем, что произойдёт при достижении нуля. – Пауза. – Пока не знаем.

– Третий уровень.

Чен вывел голографическую проекцию – ту самую, над которой работал ночь. Синий мозг на чёрном фоне, пульсирующий, с выделенными красным зонами. Проекция заполнила пространство над столом – полупрозрачная, детальная, живая. Несколько человек инстинктивно отодвинулись.