Теорема отсутствия

Она не задела.

Фрагмент отошёл. Аспиратор втянул его.

– Резекция завершена, – объявила Элена. – Начинаю ушивание.

Команда выдохнула – почти одновременно. Напряжение в операционной спало.

Ещё два часа на закрытие: твёрдая оболочка, костный лоскут, кожа, швы. Работа механическая, почти медитативная. Элена делала её тысячу раз.

– Готово.

Она отступила от стола. Сняла перчатки – руки под ними были мокрыми от пота. Маску – лицо затекло. Очки – глаза болели от напряжения.

Максимилиан лежал всё так же неподвижно. Но теперь – без опухоли. Без рака.

Живой.

– Переводите в реанимацию, – сказала Элена. – Я поговорю с родителями.

Клара бросилась к ней, едва увидела в дверях.

– Как он? Он в порядке?

Элена подняла руку – мягко, успокаивающе.

– Операция прошла успешно. Опухоль удалена полностью. Максимилиан сейчас в реанимации, его состояние стабильное.

Клара зарыдала – от облегчения, от выпущенного напряжения. Йонас обнял её, сам еле сдерживая слёзы.

– Спасибо, – сказал он. – Спасибо вам, доктор.

Элена кивнула. Она принимала благодарность – это было частью работы. Но внутри ничего не чувствовала. Пустота, усталость, отдалённое удовлетворение.

Ты спасла его. На этот раз – спасла.

– Ближайшие сорок восемь часов критически важны, – сказала она. – Мы будем следить за ним постоянно. После – курс реабилитации, лучевая терапия. Это займёт месяцы.

– Но он будет жить? – спросила Клара сквозь слёзы.

– Шансы хорошие. Очень хорошие.

Она не давала гарантий. Никогда. Но это было близко к обещанию.

Йонас пожал ей руку – крепко, как тонущий хватается за спасательный круг.

– Мы никогда не забудем. Никогда.

Элена вышла. В коридоре – тишина, только гудение ламп. Часы показывали 16:23. Семь часов в операционной.

Она зашла в свой кабинет. Закрыла дверь. Опустилась в кресло.

И только тогда – позволила себе дрожать.

Семилетний мальчик. Как Лукас. Я спасла его – сегодня. Но что если завтра – мой Лукас? Моя очередь? Что если?

Руки тряслись. Элена сцепила их на коленях, пытаясь остановить.

Он здоров. Дети здоровы. Ханс здоров. Всё хорошо.

Но голос в голове не замолкал. Никогда не замолкал.

Пока. Всё хорошо – пока.

Домой она приехала к семи.

Ханс открыл дверь, прежде чем она успела достать ключи.

– Я слышал машину. Как операция?

– Успешно.

– Это хорошо. – Он обнял её – крепко, надёжно. – Ты молодец.

Элена прижалась к нему. Вдохнула его запах – чистая рубашка, немного кофе, что-то своё, неповторимое. Ханс. Её Ханс.

Однажды его не станет.

Она отогнала мысль. Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас.

– Мама! – Тобиас выбежал из кухни, врезался в её ноги. – Мама, я по тебе скучал!

– Я тоже, малыш.

Она подхватила его на руки – пять лет, уже тяжёлый, но ей было всё равно. Прижала к себе, поцеловала в макушку.

– Ты пахнешь больницей, – сказал Тобиас.

– Извини.

– Не извиняйся. Мне нравится.

Элена засмеялась – неожиданно для себя. Настоящий смех, тёплый, живой.

– Идём ужинать, – сказал Ханс. – Я приготовил твою любимую пасту.

Кухня была полна света и голосов. Даниэль делал домашнее задание за столом – серьёзный, сосредоточенный. Лукас рисовал – опять рисовал, кажется, продолжение того, что начал утром. Тобиас залез к Элене на колени и отказывался слезать.

Ужин был шумным, хаотичным, прекрасным. Даниэль рассказывал про школу – учитель истории задал реферат о Второй мировой войне, он хотел написать про Сопротивление.

– Папа сказал, что у прадедушки были медали, – говорил он. – Можно я посмотрю?

– Конечно, – сказал Ханс. – В выходные покажу.

Лукас показывал свой рисунок – продолжение утреннего. Теперь там была целая сцена: мама-врач, пациент на столе, много-много инструментов.

– Это ты спасаешь человека! – объявил он.

– Красиво, – сказала Элена, и это была правда.

Тобиас ел пасту руками, несмотря на протесты Ханса. Элена не возражала – пусть, он маленький, всё можно.

Вот оно, – думала она. Вот моё счастье. Прямо здесь, за этим столом. Муж, дети, дом. Всё, о чём можно мечтать.

И одновременно – тот же голос:

Однажды это закончится. Однажды их не станет. Или меня. Или всех сразу.

Она улыбалась. Ела. Отвечала на вопросы. Обнимала Тобиаса.

И боялась.

После ужина – ритуалы.

Ванна для младших. Тобиас плескался в пене, строил замки из мыльных пузырей. Лукас читал вслух – он учился читать и хотел практиковаться каждую свободную минуту.

Элена сидела рядом с ванной, смотрела на них.

Такие маленькие. Такие беззащитные.

Она вспомнила Максимилиана – его лицо под наркозом, его опухоль, его родителей в комнате ожидания. Семилетний мальчик. Ещё неделю назад – здоровый, бегал, играл, не знал, что внутри его головы растёт что-то, что хочет его убить.

А если Лукас? Или Тобиас? Или Даниэль?

Она проверяла их. Регулярно, раз в несколько месяцев – полное обследование. Кровь, УЗИ, иногда МРТ. Ханс говорил, что это слишком, что она параноик. Может быть. Но она не могла остановиться.

Я должна знать. Должна поймать вовремя. Если что-то есть – я найду. Я спасу.

Но рак не всегда можно поймать вовремя. Она знала это лучше, чем кто-либо.

– Мама, ты почему грустная? – спросил Тобиас.

– Я не грустная, малыш.

– У тебя лицо грустное.

Элена натянула улыбку.

– Просто устала. Длинный день.

– Ты много работаешь, – серьёзно сказал Лукас. – Папа говорит, что ты герой.

– Папа преувеличивает.

– Не-а. Ты правда герой. Ты спасаешь людей.

Элена ничего не ответила. Вытащила Тобиаса из ванны, завернула в полотенце – пушистое, с ушами зайца. Он смеялся, притворялся зайцем, прыгал по коридору.

Спасаю людей. Чужих людей. Но если что-то случится с ними – смогу ли?

Этот вопрос не имел ответа.

Укладывание спать заняло час.

Тобиас хотел три сказки, не меньше. Элена читала – про медведя, который искал мёд, про зайца, который обманул волка, про звёзды, которые светят, чтобы детям не было страшно.

– А звёзды правда защищают? – спросил Тобиас сонно.

– Да, – соврала Элена. – Они смотрят на тебя сверху и следят, чтобы ты был в безопасности.

– А если облака?

– Они всё равно там. Просто не видно.

Тобиас закрыл глаза. Через минуту – уснул. Элена смотрела на него – маленькое лицо, приоткрытые губы, ресницы-тени на щеках. Такой мирный. Такой уязвимый.

Я люблю тебя, – подумала она. Я люблю тебя так сильно, что это сводит меня с ума.

Она поцеловала его в лоб. Выключила свет. Вышла.

Лукас уже спал в своей комнате – сам, он гордился тем, что большой. Элена заглянула, поправила одеяло. Даниэль читал в постели – фонарик под одеялом, старый трюк.

– Десять минут, – сказала она. – Потом – свет выключить.

– Хорошо, мам.

Она закрыла дверь и прислонилась к стене в коридоре.

Три сына. Три чуда. Три причины жить – и три причины бояться.

Ханс ждал её в гостиной – на диване, с бокалом вина.

– Всё в порядке?

– Да. – Она села рядом, взяла свой бокал. – Просто устала.

– Ты всегда устала.

– Знаю.

Он обнял её. Она положила голову ему на плечо. За окном темнело – короткие весенние сумерки.

– Ханс, – сказала она, – ты когда-нибудь думаешь о смерти?

Он помолчал.

– Иногда. Не часто. Почему спрашиваешь?

– Просто… – Она не знала, как объяснить. – Я думаю постоянно. О своей. О твоей. О детях.

– Это из-за работы?

– Не знаю. Наверное. Но я думала так и до работы. Всегда.

Ханс повернул её к себе. Посмотрел в глаза – внимательно, серьёзно.

– Элена, ты в порядке?

– Не знаю, – сказала она честно. – Наверное, нет.

Он молчал. Гладил её по волосам – медленно, успокаивающе.

– Ты должна поговорить с кем-то, – сказал наконец. – С терапевтом. Или с психиатром. Это не нормально – думать о смерти постоянно.

– Я уже разговариваю. Пятнадцать лет.

– И?

– И ничего не помогает.

Она встала. Отошла к окну. За стеклом – город, огни, далёкое небо.

– Я люблю вас, – сказала она, не оборачиваясь. – Тебя, детей. Люблю так сильно, что… – Она не договорила.

– Что?

– Что это больно. Физически больно. Каждый день я просыпаюсь и думаю: сегодня может быть последний. Сегодня кто-то из вас может умереть. Или я. И я не смогу этого вынести.

Ханс подошёл. Обнял её сзади.

– Мы все умрём, – сказал он тихо. – Это не новость. Но это не значит, что нужно об этом думать каждый день.

– Я не могу остановиться.

– Я знаю.

Они стояли так – у окна, в обнимку, в темноте.

– Я боюсь, – прошептала Элена. – Всё время. Каждую секунду.

– Я знаю, – повторил он. – И я не знаю, как помочь. Но я здесь. Рядом. Пока можно.

Пока можно.

Эти слова – как нож в сердце. Потому что «пока» означало «не навсегда». Означало, что когда-нибудь – не будет.

Элена закрыла глаза. Слёзы не шли – они давно высохли, где-то глубоко внутри.

Если бы можно было не чувствовать так сильно. Если бы можно было любить – без страха.

Но она не знала как.

Они легли в одиннадцать.

Ханс уснул быстро – как всегда. Элена лежала рядом, слушала его дыхание.

Однажды он перестанет дышать. И я буду лежать рядом с его телом. И не смогу ничего сделать.

Мысль пришла – как всегда. Элена попыталась отогнать её. Не получилось.

Она встала. Вышла из спальни. Прошла по коридору – заглянула к каждому из детей. Тобиас – на спине, раскинув руки, как звезда. Лукас – на боку, обняв подушку. Даниэль – скрючившись в клубок.

Живые. Дышащие.

Она вернулась в гостиную. Налила себе ещё вина – хотя не стоило, завтра рано вставать. Стояла у окна, смотрела на город.

Телефон зазвонил. Неизвестный номер.

– Да?

– Доктор Ворис? – Голос незнакомый, мужской. – Простите за поздний звонок. Это из клиники.

Сердце сжалось.

– Что случилось? Максимилиан?

– Нет-нет, с пациентом всё в порядке. Я звоню по другому поводу. – Пауза. – Меня зовут Маркус Чэнь. Возможно, вы слышали обо мне.

Слышала. Миллиардер, инвестор в биотехнологии, один из крупнейших спонсоров медицинских исследований.

– Что вам нужно, господин Чэнь?

– У меня есть предложение. Оно касается вашей специальности. И, возможно, вашего будущего.

– Три часа ночи – не лучшее время для предложений.

– Я знаю. Но то, что я хочу рассказать… оно не может ждать. – Ещё одна пауза. – Доктор Ворис, что бы вы сказали, если бы я сказал вам, что смерть – не обязательна?

Элена молчала. Вопрос был абсурдным.

– Я бы сказала, что вы пьяны или сумасшедший.

– Ни то, ни другое. – Голос был спокойным, уверенным. – Я говорю о реальной возможности. Сохранение сознания за пределами биологического тела. Вечность – не как метафора, а как факт.

– Это фантастика.

– Это наука. Новая наука, которую мы только начинаем понимать. – Пауза. – Я не прошу вас верить мне сейчас. Я прошу – выслушать. Завтра, в удобное для вас время. Всего час.

Элена должна была отказаться. Это было очевидно – незнакомец звонит ночью, несёт бред о бессмертии. Шарлатан или безумец.

Но что-то в его голосе…

– Хорошо, – услышала она свой голос. – Завтра в пять. В моём кабинете.

– Благодарю. До встречи, доктор.

Он отключился.

Элена стояла у окна, держа телефон. Город мерцал огнями. Ночь была тихой.

Смерть – не обязательна.

Бред. Очевидный бред.

И всё же…

Что если – нет?

Сон не шёл.

Элена лежала в темноте, глядя в потолок. Слова незнакомца крутились в голове – бессмысленные, но почему-то не отпускающие.

Сохранение сознания. Вечность как факт.

Она была врачом. Нейрохирургом. Она знала мозг лучше, чем большинство людей на планете. Знала, что сознание – это электрические сигналы, нейромедиаторы, синапсы. Ничего мистического. Просто химия и физика.

И когда эта химия останавливается – сознание исчезает. Навсегда.

Или – нет?

Она читала о теориях – загрузка сознания в компьютер, криоконсервация, трансгуманизм. Фантазии, не более. Технологии не позволяли. Может быть – когда-нибудь. Не сейчас.

А если – сейчас?

Элена повернулась на бок. Смотрела на Ханса – его профиль в темноте, знакомый, любимый.

Если бы можно было сохранить его навсегда. Не потерять. Никогда.

Если бы можно было сохранить детей. Себя.

Это было эгоистично. Она знала. Смерть – часть жизни, естественный финал, всё такое. Люди умирали миллионы лет и будут умирать.

Но почему они? Почему мои?

Она закрыла глаза. Попыталась уснуть.

Сон пришёл – наконец, где-то между полуночью и рассветом.

И с ним – кошмар.

Она стояла в церкви.

Белые стены, деревянные скамьи, свет сквозь витражи – голубой, красный, жёлтый. Запах ладана и цветов. Много цветов – белые лилии, повсюду.

Перед алтарём – три гроба.

Маленькие. Детские. Белые.

Элена хотела закричать, но голоса не было. Хотела убежать, но ноги не слушались. Она стояла – окаменевшая, застывшая – и смотрела на гробы.

Она знала, что внутри. Знала, не видя.

Даниэль. Лукас. Тобиас.

Три гроба. Три сына. Три конца.

Она шагнула вперёд – одной только волей, потому что тело не слушалось. Подошла к первому гробу. Крышка была закрыта.

Открой, – сказал голос в голове. Посмотри.

Она не хотела. Не могла. Но руки двигались сами – подняли крышку.

Внутри – Даниэль. Её старший. Лицо спокойное, как во сне. Глаза закрыты. Руки сложены на груди.

Нет.

Она перешла ко второму гробу. Открыла.

Лукас. Её художник. Бледный, неподвижный. Рядом – кисточка, та самая, его любимая.

Нет, нет, нет.

Третий гроб. Самый маленький.

Руки дрожали. Элена подняла крышку.

Тобиас. Её малыш. Пять лет. Ямочки на щеках – даже сейчас видны. Глаза закрыты, но как будто он просто спит.

Просто спит.

Элена упала на колени. Боль – физическая, настоящая – разорвала грудь.

И тогда она закричала.

Она проснулась от собственного крика.

Ханс был рядом – держал её, говорил что-то, она не слышала. Сердце колотилось, руки дрожали, по щекам текли слёзы.

– Элена! Элена, всё хорошо, ты здесь, со мной.

– Дети, – прохрипела она. – Дети живые?

– Да. Живые. Спят. Всё хорошо.

Она вырвалась из его рук. Выбежала из спальни. Распахнула дверь в комнату Тобиаса.

Он лежал в кровати – на спине, раскинув руки, как звезда. Дышал. Грудь поднималась и опускалась.

Живой.

Она прошла к Лукасу. Он спал на боку, обняв подушку. Дышал.

Живой.

Даниэль. Скрючился в клубок. Дышал.

Живые. Все живые.

Элена прислонилась к стене в коридоре. Ноги не держали. Она сползла вниз, села на пол.

Ханс подошёл. Сел рядом.

– Опять тот же сон?

Она кивнула. Говорить не могла – горло перехватило.

– Элена… – Он взял её за руку. – Это не может продолжаться так. Ты разрушаешь себя.

– Я знаю.

– Тебе нужна помощь. Настоящая помощь.

– Я пятнадцать лет получаю помощь, Ханс. Ничего не работает.

Он молчал. Что тут скажешь?

Элена смотрела в темноту коридора. Часы показывали 03:17.

– Я люблю их слишком сильно, – прошептала она. – Это моя болезнь. Любовь.

– Любовь – не болезнь.

– Моя – болезнь. – Она повернулась к нему. – Я не могу жить, постоянно ожидая их смерти. Каждый день – ожидание. Каждую ночь – кошмары. Я схожу с ума, Ханс. Медленно, по кусочкам.

Он обнял её. Она плакала – беззвучно, горячими слезами, которые никак не кончались.

– Мы найдём способ, – сказал он. – Вместе. Найдём.

Нет, – подумала она. Нет способа. Есть только это – бесконечное ожидание, бесконечный страх, бесконечная любовь, которая убивает меня изнутри.

Она не вернулась в кровать.

Сидела на подоконнике в гостиной, смотрела на ночное небо. Звёзды – редкие, тусклые в городском свету – мерцали высоко-высоко.

Звёзды светят, чтобы детям не было страшно, – вспомнила она свою ложь Тобиасу.

Но кто светит для меня?

Ханс предлагал вернуться к психиатру. Сменить препараты. Попробовать новые терапии – виртуальная реальность, нейростимуляция, что-то ещё, о чём она слышала краем уха.

Всё это она уже пробовала. За пятнадцать лет – всё.

Диагноз был поставлен в двадцать шесть, ещё до детей. Генерализованное тревожное расстройство с обсессивным компонентом. Красивые слова для простой сути: она боялась. Всего. Всегда.

Тогда это было терпимо. Страх смерти – её собственной, близких, незнакомцев на улице. Навязчивые мысли о катастрофах, болезнях, авариях. Но она справлялась. Как-то.

А потом родился Даниэль.

И страх стал чудовищем.

Она помнила первые месяцы материнства – бессонные ночи не потому, что ребёнок плакал, а потому что она лежала рядом с кроваткой и слушала его дыхание. Каждую секунду ждала, что оно остановится.

Синдром внезапной детской смерти. Она читала статистику, знала риски. Низкие – очень низкие. Но не нулевые.

А вдруг?

Потом – Лукас. Потом – Тобиас. Три ребёнка. Три источника невыносимой любви и невыносимого страха.

Элена смотрела на звёзды.

Что если бы можно было не бояться? Что если бы – гарантия?

Смерть – не обязательна.

Слова незнакомца из телефона.

Бред, – сказала она себе. Очевидный бред.

Но где-то внутри – маленький голос, тихий, как дыхание спящего ребёнка:

А вдруг – нет?

Рассвет застал её на том же подоконнике.

Небо посветлело – из чёрного стало серым, потом розовым, потом золотым. Звёзды исчезли. Город просыпался – далёкий гул, голоса, жизнь.

Ханс нашёл её там. Принёс кофе – горячий, крепкий.

– Ты совсем не спала?

– Немного.

Он сел рядом. Они смотрели на рассвет вместе – молча, плечом к плечу.

– Я люблю тебя, – сказала Элена.

– Я знаю.

– Нет, ты не понимаешь. – Она повернулась к нему. – Я люблю тебя так сильно, что иногда хочу умереть. Потому что знаю – если умру первой – мне не придётся хоронить тебя. И детей. Мне не придётся жить без вас.

Ханс молчал. Долго.

– Это самое страшное, что ты мне говорила, – сказал он наконец.

– Я знаю. Но это правда.

– Элена…

– Я не собираюсь ничего делать. Не бойся. – Она отвела глаза. – Просто… иногда мне хочется, чтобы всё это закончилось. Страх, ожидание, боль. Хочется покоя.

– Покой – это не смерть.

– А что тогда?

Он не ответил. Не знал ответа.

Из коридора послышались шаги – лёгкие, быстрые. Тобиас.

– Мама! Папа! Доброе утро!

Он влетел в гостиную – маленький вихрь энергии, улыбок, жизни. Залез на колени к Элене, обнял её.

– Мне приснился опять космический корабль! И инопланетяне хотели со мной подружиться!

Элена обняла его в ответ. Крепко. Слишком крепко.

Живой, – подумала она. Он живой. Сейчас. В эту секунду.

А следующую секунду – не знаю.

И это убивает меня.

День прошёл как обычно.

Работа – приём, обход, консультации. Максимилиан пришёл в себя, прогноз хороший. Его родители плакали от счастья – снова.

В пять часов – встреча с Маркусом Чэнем.

Элена сидела в своём кабинете, ждала. Рисунок Лукаса висел на стене – яркое пятно среди дипломов.

Он вошёл ровно в пять – точный, как часы. Невысокий азиат лет пятидесяти, в дорогом костюме, с глазами, которые видели слишком много.

– Доктор Ворис. Благодарю, что согласились.

– У вас час, – сказала она. – Не больше.

Он сел напротив. Сложил руки на коленях.

– Я буду краток. Вы слышали о проекте «Теорема»?

– Нет.

– Это новейшее научное исследование. Астрофизика, квантовая механика, нейронаука. Мы нашли… – Он помедлил. – Мы нашли доказательства того, что сознание может существовать вне биологического тела.

– Продолжайте.

Он рассказал. О чёрной дыре. О сигнале. О сознаниях на горизонте событий. О возможности… присоединиться.

Элена слушала. Это было безумием – очевидным, полным безумием.

И всё же.

– Почему вы рассказываете это мне? – спросила она.

– Потому что вы – нейрохирург. Один из лучших. Нам понадобятся специалисты, которые понимают мозг.

– И?

– И потому что… – Он посмотрел ей в глаза. – Я читал вашу медицинскую историю. Я знаю о вашем диагнозе.

Элена напряглась.

– Это конфиденциальная информация.

– Я – человек с большими возможностями. – Он не извинялся. – Доктор Ворис, вы боитесь смерти. Не своей – близких. И этот страх разрушает вас.

– Это не ваше дело.

– Возможно. Но что если я скажу вам, что есть способ… не бояться? Способ гарантировать, что те, кого вы любите – никогда не исчезнут. По-настоящему никогда.

Элена молчала. Сердце билось быстро.

– Это… – начала она.

– Невозможно? Безумие? Фантастика? – Он улыбнулся. – Три месяца назад я сказал бы то же самое. Но теперь… теперь я видел данные. И я верю.

Он встал.

– Я не прошу вас решать сейчас. Я прошу – подумать. Когда будете готовы – позвоните.

Он положил на стол визитку и вышел.

Элена осталась одна. Смотрела на визитку – белую, с золотыми буквами.

Смерть – не обязательна.

Сознание вне тела.

Никогда не потерять тех, кого любишь.

Бред.

Но что если – нет?

Той ночью она снова не спала.

Сидела у окна, смотрела на звёзды. Где-то там – чёрная дыра, о которой говорил Чэнь. Где-то там – ответ на вопрос, который мучил её всю жизнь.

Как любить – без страха?

Она не знала. Не знала, правда ли то, что он рассказал. Не знала, можно ли этому верить.

Но впервые за пятнадцать лет – у неё появилась надежда.

Крошечная. Безумная. Но – надежда.

Если бы можно было не чувствовать так сильно, – подумала она. Если бы можно было любить – без страха.

За окном светало. Новый день. Новое утро. Новое ожидание.

Она не знала, что через восемнадцать лет найдёт способ.

Что уйдёт к чёрной дыре.

Что оставит тех, кого любила больше жизни.

Что обретёт покой – или то, что считала покоем.

Сейчас она просто сидела у окна. Смотрела на звёзды. И думала о любви, которая убивала её изнутри.

Медленно.

По кусочку.

Каждый день.

Глава 4: Первые симптомы

Лунная база «Тихо», 2148 год

Данные были красивыми.

Амара Диоп сидела в темноте лаборатории, нейрошлем мягко охватывал её голову, и данные текли сквозь неё – не через глаза, не через уши, а напрямую, минуя органы чувств. Поток информации вливался в зрительную кору, в слуховую, в теменную долю – туда, где мозг собирал разрозненные сигналы в единую картину мира.

Только сейчас картина была не земной.

Она видела – нет, неправильное слово, слишком человеческое – она воспринимала структуру. Фрактальную, бесконечно самоподобную, разворачивающуюся во всех направлениях сразу. Как если бы кто-то взял кристалл и показал ей все его грани одновременно, не поворачивая, а просто – раскрыв.

Обычный человеческий мозг не мог бы это обработать. Слишком много измерений, слишком много связей. Перегрузка, каскадный отказ, боль.

Амара не чувствовала боли.

Она чувствовала… ясность. Впервые в жизни – абсолютную, кристальную ясность.

Тридцать четыре года она жила в мире, который казался ей написанным на чужом языке. Люди говорили слова, и за словами скрывались другие слова, и за теми – ещё, и ещё, бесконечная матрёшка смыслов, которые все вокруг понимали интуитивно, а она – нет. Она училась читать лица, как читают иностранный алфавит: это выражение означает радость, это – гнев, это – сарказм (сарказм был особенно сложным, люди говорили одно, имея в виду противоположное, и ожидали, что ты поймёшь без объяснений).

Вычислительная семиотика стала её спасением. Формализация смысла, алгоритмы интерпретации, математика знаков. Наконец-то – система. Правила. То, на что можно опереться.

Но даже с правилами мир оставался мутным. Расплывчатым. Как фотография не в фокусе.

А сейчас – фокус.

Сигнал был чётким. Структура была чёткой. Связи между элементами – очевидными, геометрически точными, не требующими интерпретации.