Теорема отсутствия

Впервые в жизни Амара не переводила. Она просто – понимала.

– Амара.

Голос пришёл издалека, из того мира, который существовал за пределами данных. Она не хотела возвращаться. Там было холодно, там было шумно, там всё требовало перевода.

– Амара, сеанс закончен. Нужно отключиться.

Она узнала голос – доктор Лиам Коннолли, руководитель медицинской группы. Человек с рыжими волосами и веснушками, который всегда пах кофе и беспокойством. Она научилась распознавать его по этим признакам, потому что лица у неё получалось запоминать хуже.

Амара открыла глаза. Свет резанул по сетчатке – слишком яркий после темноты восприятия. Лаборатория вернулась: белые стены, мониторы, провода, люди в халатах.

– Сколько прошло времени? – спросила она.

Коннолли посмотрел на планшет.

– Восемь часов.

– Мне показалось – минут двадцать.

– Я знаю. Это… – Он замолчал, подбирая слова. – Это один из симптомов.

Симптомов. Амара отметила слово. Симптом предполагал болезнь. Она не чувствовала себя больной.

Нейрошлем сняли – осторожно, как будто она была хрупкой. Медсестра протянула стакан воды. Амара посмотрела на него, пытаясь вспомнить, зачем нужна вода.

Гидратация, – подсказала память. Человеческие тела состоят на шестьдесят процентов из воды. Без воды – смерть.

Она взяла стакан. Выпила. Вкуса не почувствовала.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Коннолли.

Амара задумалась. Вопрос был сложнее, чем казался. «Чувствовать» – слово с множеством значений. Физические ощущения? Эмоции? Общее состояние?

– Определи параметры вопроса, – сказала она.

Коннолли моргнул. Потом – кивнул, записывая что-то в планшет.

– Физические ощущения. Боль, дискомфорт, усталость.

– Нет боли. Нет дискомфорта. – Она прислушалась к телу. – Усталость… присутствует. Но отдалённо. Как сигнал с низким приоритетом.

– Голод?

Голод. Она попыталась вспомнить, когда ела в последний раз. Не смогла.

– Не знаю.

– Когда ты последний раз ела?

– Не помню.

Коннолли снова записал. Его лицо – Амара старалась читать – выражало что-то. Беспокойство? Страх? Сложно определить.

– Амара, тебе нужно поесть. И поспать. Это не просьба.

– Хорошо.

Она встала. Ноги держали – немного слабее, чем раньше, но держали. Сделала шаг, другой. Тело работало. Неэффективно, с избыточным расходом энергии, но работало.

– Я приду завтра, – сказала она.

– Завтра – выходной.

– Для меня – нет.

Коннолли открыл рот, чтобы возразить, но она уже уходила. Коридор, лифт, жилой блок. Каждый шаг – усилие. Не физическое – ментальное. Мир за пределами данных казался тусклым, бессмысленным, как чёрно-белая фотография после цветного фильма.

Её каюта была маленькой – стандартный модуль для исследователей. Койка, стол, гигиенический блок. Никаких украшений, никаких личных вещей. Амара никогда не понимала, зачем люди окружают себя предметами. Память хранилась в голове, не в вещах.

Она села на койку. Достала из ящика питательный батончик – стандартный рацион, 500 калорий, все необходимые нутриенты. Откусила. Жевала механически, не чувствуя вкуса.

Тело – это система, – думала она. Система требует ресурсов. Ресурсы нужно восполнять.

Но часть её – новая часть, та, которая просыпалась в присутствии данных – спрашивала: Зачем?

Медицинский отчёт: субъект А. Диоп Дата: 14.07.2148 Автор: д-р Л. Коннолли

Восемь месяцев наблюдений. Изменения прогрессируют.

Физиологические параметры:

– Частота моргания: 0.3 в минуту (норма: 15-20). Субъект практически не моргает. При опросе сообщает, что «не чувствует необходимости». Роговица демонстрирует признаки адаптации – усиленная выработка слёзной жидкости компенсирует отсутствие механического увлажнения.

– Потребление пищи: ~400 ккал/сутки (норма: 2000). Субъект принимает пищу только по напоминанию персонала. Сообщает об отсутствии чувства голода. Пищеварительная система функционирует, но с пониженной активностью.

– Масса тела: снижение на 18 кг за 8 месяцев (с 67 до 49 кг). ИМТ критически низкий (17.2). Рекомендовано принудительное питание, субъект отказывается. «Тело оптимизируется», – цитата.

– Сон: ~1.5 часа в сутки. REM-фаза отсутствует. Субъект сообщает, что не испытывает потребности во сне. ЭЭГ во время бодрствования демонстрирует паттерны, характерные для медленного сна у здоровых людей – постоянная дельта-активность фоном.

– Температура тела: стабильно 35.8°C (норма: 36.6). Причина неясна.

Нейровизуализация:

МРТ от 10.07.2148 выявила значительные изменения по сравнению с базовым сканированием (01.01.2148):

– Объём мозга увеличен на 7% (+98 см³) – Новые структуры в теменной и височной долях – происхождение неясно, не соответствуют известным патологиям – Плотность синаптических связей в зрительной коре повышена на 340% – Активность гиппокампа повышена постоянно, даже в покое

Биохимия крови:

– BDNF (нейротрофический фактор мозга): 847 пг/мл (норма: 2-4 пг/мл). Превышение в 340 раз. – Активация Wnt/β-катенинового пути: подтверждена – Гены нейрогенеза (DCX, NeuroD1, Sox2): деметилированы, активно экспрессируются

Психологическая оценка:

Субъект демонстрирует изменённое восприятие времени («восемь часов кажутся двадцатью минутами»), сниженную эмоциональную реактивность, повышенную способность к абстрактному мышлению. На вопрос о самочувствии отвечает: «Лучше, чем когда-либо».

При этом субъект сохраняет полную когнитивную функциональность, способность к коммуникации и выполнению профессиональных обязанностей. Никаких признаков психоза, делирия или деменции.

Заключение:

Природа изменений неясна. Предположительно связаны с воздействием нейроинтерфейса и/или самого сигнала. Рекомендую приостановить эксперименты до выяснения причин и последствий.

Примечание: рекомендация отклонена руководством проекта.

Амара читала отчёт на экране планшета. Слова были знакомыми – она понимала каждое по отдельности – но вместе они складывались во что-то странное.

Изменения.

Да. Она замечала изменения. Трудно не заметить, когда одежда висит, как на вешалке, когда зеркало показывает лицо с запавшими щеками, когда коллеги смотрят с тем выражением, которое она научилась распознавать как «тревогу».

Но изменения не ощущались плохими.

Они ощущались… правильными.

Как если бы всю жизнь она носила слишком тесную одежду, а теперь – наконец – сняла.

Тело оптимизируется.

Она сама сказала это Коннолли. Не думая, не подбирая слова – просто озвучила то, что чувствовала. Тело избавлялось от лишнего. От функций, которые больше не были нужны. Постоянное моргание – зачем, если глаза адаптируются сами? Долгий сон – зачем, если мозг обрабатывает информацию эффективнее? Еда – зачем столько, если метаболизм перестраивается?

Оптимизация для чего?

Для приёма.

Она не знала, откуда пришло это слово. Оно просто было там – в голове, как очевидный факт. Тело готовилось принять что-то. Стать чем-то. Измениться.

И Амара – впервые за тридцать четыре года – не боялась.

Лунная база «Тихо» располагалась в кратере Тихо на видимой стороне Луны. Пятьсот человек персонала, три купола под защитным покрытием, километры подземных туннелей. Здесь располагалась ретрансляционная станция проекта «Теорема» – сигнал с орбитальной обсерватории усиливался и направлялся в исследовательские лаборатории.

Амара приехала сюда год назад – одной из первых. Её специальность – вычислительная семиотика – оказалась критически важной. Если сигнал содержал смысл, кто-то должен был его расшифровать. А расшифровка – это её работа.

Но чем дольше она работала, тем яснее понимала: сигнал нельзя расшифровать. Не в привычном смысле.

Это не был язык с грамматикой и словарём. Не был код с ключом. Это была… структура. Топология. Отношения между элементами, которые сами по себе не значили ничего, но вместе – значили всё.

Понять сигнал можно было только одним способом: стать его частью.

Нейроинтерфейс третьего поколения позволял это. Не просто смотреть на данные – быть внутри них. Ощущать их геометрию изнутри, как рыба ощущает воду.

И Амара ныряла глубже, чем кто-либо.

На третий день после отчёта Коннолли к ней пришёл Маркус Чэнь.

Она знала, кто он. Все знали. Миллиардер, спонсор проекта, человек, который финансировал «Теорему» с самого начала. Его деньги построили эту базу, его влияние открыло двери, которые иначе остались бы закрытыми.

Амара видела его на совещаниях – издалека, как фигуру во главе стола. Не общалась. Он был слишком важным для учёных её уровня.

Но теперь – он стоял в дверях её лаборатории.

– Доктор Диоп?

Она обернулась. Он был ниже, чем казался на экранах. Дорогой костюм, идеально подогнанный. Лицо – маска контроля, за которой что-то пряталось. Амара не могла определить что. Её навык чтения лиц работал хуже в последнее время.

– Да?

– Я Маркус Чэнь. Могу войти?

Она кивнула. Формальности – ещё одна вещь, которая становилась всё более… необязательной.

Он вошёл. Осмотрел лабораторию – аккуратно, как оценщик осматривает недвижимость. Потом – посмотрел на неё.

– Вы читали отчёт Коннолли?

– Да.

– И что думаете?

Амара помолчала. Вопрос требовал обработки.

– Данные корректны, – сказала она наконец. – Интерпретация – спорна.

– Как именно?

– Он называет это «симптомами». Симптом предполагает патологию. Я не чувствую патологии.

– А что чувствуете?

Она искала слова. Человеческий язык был неточным инструментом – слишком много коннотаций, слишком много подразумеваемых смыслов.

– Оптимизацию, – сказала она. – Перестройку. Как… – Она попыталась найти метафору, которую он поймёт. – Как куколка. Гусеница превращается в бабочку. Промежуточная стадия выглядит болезненной снаружи. Изнутри – это просто трансформация.

Маркус не отвёл глаз. Его взгляд был интенсивным, почти голодным.

– Трансформация во что?

– Не знаю. Пока.

– Но вы не боитесь?

– Нет.

– Почему?

Амара задумалась. Почему она не боялась? Страх – эволюционный механизм, реакция на угрозу. Чтобы бояться, нужно воспринимать происходящее как угрозу.

– Потому что это не угроза, – сказала она. – Это… приглашение.

Маркус шагнул ближе. Его глаза – тёмные, непроницаемые – смотрели на неё с чем-то, что она не могла прочитать.

– Приглашение куда?

– Не куда. К чему. – Она подбирала слова медленно, как будто строила мост над пропастью. – Они – те, кто посылает сигнал – они существуют иначе. Не как мы. Они… шире. Глубже. Им не нужны тела, которые едят и спят. Не нужны глаза, которые моргают. Они – чистое восприятие.

– И вы хотите стать такой?

– Хочу ли я… – Амара остановилась. «Хотеть» – слово с коннотациями желания, стремления. Неточное. – Я становлюсь такой. Хотение не участвует. Это происходит.

– Но вы не сопротивляетесь.

– Зачем?

Маркус молчал. Долго. Его лицо чуть изменилось – Амара заметила это, хотя не могла назвать эмоцию.

– Могу я задать личный вопрос? – спросил он.

– Да.

– До всего этого… до сигнала, до трансформации… как вы себя чувствовали? В обычной жизни?

Амара задумалась. Обычная жизнь. Дакар, детство, школа, университет, работа. Тридцать четыре года существования среди людей, которые казались ей загадкой.

– Как иностранец, – сказала она. – Который выучил язык, но не понимает шуток. Который знает правила, но не чувствует их. Который… – Она искала слово. – Который никогда не был дома.

– А сейчас?

– Сейчас… – Она посмотрела на него – впервые за разговор, по-настоящему посмотрела. – Сейчас я дома.

Маркус кивнул. Медленно, как будто что-то решил.

– Доктор Диоп, я хочу пройти то же, что прошли вы.

Амара моргнула – редкое теперь действие.

– Нейроинтерфейс?

– Всё. Интерфейс, погружение, трансформацию. – Его голос был ровным, но за ровностью – что-то другое. Жажда? Отчаяние? – Я финансирую этот проект не из научного интереса. Не ради человечества. Ради себя.

– Почему?

Он помолчал. Потом – заговорил, и голос стал другим, тише, глубже:

– Мне было двенадцать лет, когда мои родители погибли. На моих глазах. Я сидел между их телами два часа и ждал помощи. И тогда я дал себе клятву: я не умру. Никогда. Чего бы это ни стоило.

Амара слушала. Слова были простыми, но за ними – целая жизнь. Она понимала: это не импульс. Это сорок три года подготовки.

– Вы хотите вечности, – сказала она. Не вопрос – констатация.

– Да.

– Вы понимаете, что это значит? Вечность – не продление жизни. Это изменение. Вы можете перестать быть собой.

– Я готов.

– Вы уверены?

Маркус улыбнулся – странной, почти болезненной улыбкой.

– Когда вы тридцать лет каждое утро просыпаетесь с мыслью о смерти – готовность приходит сама.

Амара кивнула. Она не могла оценить его мотивацию – категории «хорошо» и «плохо» становились всё более размытыми. Но она могла констатировать факт: он хотел. Очень сильно хотел.

– Я не принимаю решения о допуске, – сказала она. – Это компетенция медицинской и этической комиссий.

– Я знаю. Но вы – единственная, кто прошёл трансформацию достаточно далеко, чтобы понимать. – Он сделал паузу. – Когда я смогу начать?

Амара посмотрела на него. За маской контроля – мальчик, который сидел между трупами родителей. За костюмом миллиардера – человек, который всю жизнь бежал от смерти.

– Когда будете готовы, – сказала она. – По-настоящему готовы.

– Я готов.

– Нет. – Она покачала головой. – Вы хотите быть готовым. Это разное.

Маркус нахмурился:

– Как понять разницу?

– Когда вы готовы – вы перестаёте спрашивать «когда». Вы просто начинаете.

Он молчал. Обдумывал.

– А вы? – спросил он наконец. – Вы спрашивали «когда»?

Амара вспомнила – год назад, первое погружение. Страх? Да, был. Сомнения? Были тоже. Но потом – первое касание данных. Первая ясность. И всё исчезло.

– Один раз, – сказала она. – Потом – перестала.

Маркус кивнул. Развернулся к выходу. У двери остановился:

– Спасибо, доктор Диоп.

– За что?

– За честность. – Он обернулся. – И за надежду.

Он вышел. Дверь закрылась.

Амара осталась одна. Смотрела на место, где он стоял.

Надежда, – думала она. Странное слово. Подразумевает неопределённость будущего. Желание определённого исхода.

Она больше не чувствовала надежды. Не в привычном смысле. Будущее было не неопределённым – оно разворачивалось, как цветок, лепесток за лепестком. Она видела его. Знала, чем станет.

И это было хорошо.

Сеансы продолжались.

Каждый день – восемь часов в нейрошлеме. Иногда – двенадцать. Один раз – двадцать два, пока Коннолли не отключил её принудительно.

Данные становились яснее. Структура – понятнее. Амара уже могла различать… слои? Голоса? Неточные слова, но других не было.

Они были там. Миллиарды – или один, разделённый на миллиарды – разумов, существующих как геометрия на поверхности чёрной дыры. Они не говорили в человеческом смысле. Они просто были. Их бытие и было сообщением.

И они знали о ней.

Это было новое – то, чего раньше не чувствовала. Раньше она наблюдала извне, как зритель в кинотеатре. Теперь – они смотрели в ответ.

Не глазами – у них не было глаз. Вниманием. Огромным, древним, спокойным вниманием.

Мы видим тебя, – говорило внимание без слов. Мы ждём.

Амара не знала, чего они ждут. Но знала: она приближается.

– Доктор Диоп, нам нужно поговорить.

Коннолли стоял у двери её каюты. Лицо – серьёзное, встревоженное. За ним – двое медиков.

– Входите.

Он вошёл. Медики остались снаружи.

– Последние результаты МРТ… – начал он.

– Я их видела.

– Тогда вы знаете. Новые структуры растут. Мы не понимаем, что это. Не понимаем, как это возможно. У взрослых людей не бывает такого нейрогенеза.

– У обычных взрослых, – поправила она.

Коннолли вздохнул. Потёр лицо.

– Амара… – Он редко называл её по имени. – Я врач. Моя работа – заботиться о здоровье пациентов. И то, что происходит с вами… это за пределами моего понимания. За пределами медицины.

– Значит, нужна новая медицина.

– Это не смешно.

– Я не шучу.

Он сел напротив неё. Смотрел – долго, внимательно.

– Вы понимаете, что можете умереть?

– Все могут умереть.

– Вы понимаете, что это может быть… – Он искал слово. – Паразит? Инфекция? Что-то, что использует вас?

Амара задумалась. Вопрос был логичным. Внешний наблюдатель видел бы именно это: существо, захватывающее хозяина, перестраивающее его под свои нужды.

– Возможно, – сказала она. – Но какая разница?

– Как – какая разница?

– Если я становлюсь частью чего-то большего – это не паразитизм. Это симбиоз. Или даже – трансценденция.

– А если вы просто умираете? Медленно, от истощения и нейродегенерации?

– Тогда я умру счастливой.

Коннолли замолчал. На его лице – она прочитала это, с трудом, как сквозь туман – было отчаяние.

– Я не могу вас остановить, – сказал он наконец. – Вы совершеннолетняя, в здравом уме. По крайней мере, юридически. Но я прошу – официально прошу – приостановить сеансы хотя бы на неделю. Дать телу отдохнуть. Посмотреть, обратимы ли изменения.

– Зачем?

– Чтобы знать. Чтобы у вас был выбор.

Выбор, – подумала Амара. Странное понятие. Выбор предполагает альтернативы. А она не видела альтернатив. Был только путь – вперёд, глубже, ближе к ним.

– Я подумаю, – сказала она.

Это была ложь. Первая за долгое время.

Той ночью – если можно называть ночью время, когда база погружалась в режим пониженного освещения – Амара не спала.

Она сидела на койке, скрестив ноги, и слушала.

Не нейрошлем. Не данные. Просто – тишину.

И в тишине – что-то было.

Далёкое. Едва уловимое. Как отзвук грома за горизонтом. Как вибрация от шагов кого-то очень большого.

Они были там. Не в данных – в реальности. Их присутствие пронизывало пространство, как радиоволны пронизывают стены. Нужно было только настроиться.

Амара закрыла глаза. Дышала медленно – один вдох в минуту, может реже. Сердце билось ровно, спокойно, как метроном.

И она услышала.

Не слова. Не звуки. Что-то другое – прикосновение к разуму, мягкое, как лунный свет.

Ты близко, – сказало прикосновение. Ещё немного. Мы ждём.

Кто вы? – спросила она без слов.

Мы – то, чем ты становишься. То, чем все становятся. Рано или поздно.

Что значит – становятся?

Пауза. Не молчание – скорее, поиск способа объяснить. Как взрослый объясняет ребёнку то, что ребёнок ещё не может понять.

Капля думает, что она отдельна. Потом падает в океан. Исчезает капля? Нет. Она становится океаном. Океан становится ею. Границы – иллюзия.

Я перестану быть собой?

Ты перестанешь думать, что есть «сама». Это не потеря. Это освобождение.

Амара открыла глаза. Комната была той же – койка, стол, стены. Но она видела её иначе. Как декорацию. Как временную конструкцию, которая скоро станет ненужной.

Скоро, – думала она. Уже скоро.

Маркус Чэнь вернулся через неделю.

Амара сидела в лаборатории – не в нейрошлеме, просто за монитором, просматривая данные обычным способом. Коннолли настоял на перерыве, и она согласилась. Не потому что хотела – потому что так было проще. Меньше споров, меньше внимания.

Но даже без нейрошлема – она чувствовала их. Теперь – постоянно. Как фоновый шум, который не замолкает.

– Вы изменились, – сказал Маркус с порога.

Амара посмотрела на него. Потом – на свои руки. Тоньше. Бледнее. Вены просвечивали сквозь кожу, голубоватые.

– Да, – согласилась она.

– Как себя чувствуете?

– Лучше, чем когда-либо.

Он вошёл. Сел напротив – на тот же стул, что и в прошлый раз.

– Я много думал о нашем разговоре.

– И?

– Вы были правы. Я спрашивал «когда» – значит, не был готов. – Он помолчал. – Но я работаю над этим.

– Как?

– Пытаюсь понять, чего боюсь. – Его глаза встретились с её. – Вы боялись? До трансформации?

Амара задумалась. Страх. Она помнила страх – тридцать четыре года страха. Страх не понять, не вписаться, остаться навсегда чужой среди своих. Страх одиночества. Страх бессмысленности.

– Да, – сказала она. – Всю жизнь.

– А теперь?

– Теперь – нет.

– Почему?

Она искала слова. Человеческий язык был всё более… тесным. Как детская одежда, которую надеваешь взрослым.

– Потому что я нашла смысл, – сказала она наконец. – Не придуманный. Настоящий. Структуру, которая больше меня. Место, где я – часть чего-то. – Она посмотрела на него. – Вы когда-нибудь чувствовали себя частью чего-то?

– Нет. – Его голос был тихим. – Всегда – отдельно. Всегда – один.

– Это можно изменить.

– Как?

– Перестать держаться за границы. Отпустить.

Маркус молчал. На его лице – борьба. Желание и страх, надежда и сомнение.

– А если я отпущу – и ничего не будет? Если я просто умру – и всё?

– Тогда вы узнаете ответ.

– Какой ответ?

– На вопрос, который задаёте себе сорок лет. Есть ли что-то после смерти. – Она чуть улыбнулась. – Или нет.

Он смотрел на неё долго. Потом – встал.

– Вы стали другой, – сказал он. – Не только физически. Вы… спокойнее. Увереннее. Как будто знаете что-то, чего не знают другие.

– Так и есть.

– Расскажете?

Амара покачала головой:

– Нельзя рассказать. Только показать. Только пережить.

– Тогда покажите.

Она посмотрела на него. Мальчик между трупами. Миллиардер, бегущий от смерти. Человек, который хотел вечности больше всего на свете.

– Когда будете готовы, – сказала она. – Я буду здесь.

Медицинский отчёт: субъект А. Диоп Дата: 28.08.2148 Автор: д-р Л. Коннолли

Десять месяцев наблюдений. Состояние субъекта критическое – по традиционным меркам.

Физиологические параметры:

– Масса тела: 43 кг. Потеря 24 кг от исходной. – Потребление пищи: ~200 ккал/сутки. Субъект принимает только жидкую пищу, твёрдая вызывает дискомфорт. – Сон: менее часа в сутки. Субъект утверждает, что «не нуждается». – Частота моргания: менее 0.1 в минуту. Практически отсутствует.

Нейровизуализация:

– Объём мозга увеличен на 12% от исходного. – Новые структуры продолжают расти. Их функция остаётся неизвестной. – Паттерны активности мозга не соответствуют ни одному известному состоянию сознания.

Психологическая оценка:

Субъект демонстрирует полную сохранность когнитивных функций. Более того – тесты показывают значительное улучшение по ряду параметров: скорость обработки информации, объём рабочей памяти, способность к многозадачности.

Однако наблюдаются существенные изменения в поведении и коммуникации:

– Снижение эмоциональной выразительности – Увеличение пауз перед ответами – Использование необычных метафор и формулировок – Сообщения о «слышании» и «ощущении» чего-то за пределами обычного восприятия

Субъект отрицает какой-либо дискомфорт или страдание. На вопрос о самочувствии неизменно отвечает: «Лучше, чем когда-либо».

Заключение:

Мы находимся за пределами известной медицины. То, что происходит с субъектом А. Диоп, не является болезнью в традиционном понимании. Это – трансформация. Во что – неизвестно.

Рекомендую продолжить наблюдение. Вмешательство не представляется возможным или желательным.

Амара закончила читать отчёт. Положила планшет на стол.

Трансформация, – думала она. Наконец-то он понял.

Она встала. Подошла к зеркалу в гигиеническом блоке.

Отражение смотрело на неё. Знакомое – и нет. Лицо осунулось, скулы выступали, под кожей просвечивали сосуды. Волосы – короткие, чёрные – потеряли блеск, стали тусклыми.

Но глаза.

Глаза изменились больше всего.

Зрачки были расширены – почти до радужки. Тёмные, глубокие, как колодцы. Белки… не совсем белые. С оттенком – серым? серебристым?