Теорема отсутствия

– Там было чёрное солнце, – сказала она наконец. – И много-много людей. Только они были не люди. И они говорили со мной.

Мама напряглась. Ингрид это почувствовала – снова, как вчера вечером.

– Что они говорили?

– Что ждут. Что я могу прийти, когда буду готова.

Мама долго молчала. Потом обняла Ингрид – крепко, почти больно.

– Это был просто сон, милая. Просто сон. Ты вчера услышала, как дедушка разговаривал про свою работу, вот тебе и приснилось.

– Но они были настоящие.

– Сны иногда кажутся настоящими. Но это не так. – Мама отстранилась, посмотрела Ингрид в глаза. – Ты же понимаешь? Это был сон.

Ингрид кивнула. Мама хотела услышать это – она видела по её глазам. Мама хотела, чтобы всё было просто: сон – это сон, реальность – это реальность, и между ними – стена.

Но стена тонкая, – подумала Ингрид. И в ней есть дыры.

– Пойдём завтракать, – сказала мама, вставая. – Дедушка уже собирается. Он улетает сегодня.

Завтрак был тихим.

Дедушка сидел за столом, но почти не ел. Перед ним стояла чашка кофе, к которой он не притрагивался. Лицо у него было серое, усталое – как будто он совсем не спал.

Ингрид ела кашу с черникой и смотрела на него. Он был другой. Что-то изменилось – за ночь, за несколько часов. Как будто он узнал что-то важное, и это важное было слишком большим, чтобы поместиться в нём целиком.

– Дедушка, – сказала она, – ты расстроен?

Он поднял глаза. Посмотрел на неё – долго, внимательно, как будто видел впервые.

– Нет, маленькая. Не расстроен. Просто… думаю.

– О чём?

Дедушка улыбнулся – но улыбка была грустная.

– О будущем. О том, каким оно будет.

– А каким?

– Не знаю. – Он покачал головой. – Никто не знает. Но скоро – узнаем.

Мама поставила перед ним тарелку с яичницей.

– Поешь. Тебе лететь несколько часов.

– Я не голоден, Астрид.

– Папа. – Мамин голос стал строгим, как когда она ругала Ингрид за разбросанные игрушки. – Ешь.

Дедушка послушался. Начал есть – медленно, без аппетита, как будто выполнял неприятную обязанность.

Ингрид доела кашу и слезла со стула.

– Дедушка, можно я с тобой поеду на космодром?

– Ингрид, – начала мама, – ты же знаешь…

– Можно, – перебил дедушка. – Пусть едет. Хочу побыть с ней перед отлётом.

Мама замялась. Потом кивнула.

– Хорошо. Но одень тёплую куртку, там ветер.

Ингрид побежала в свою комнату – переодеваться, искать ту самую тёплую куртку, красную, с капюшоном, похожим на уши медведя. Она любила эту куртку. В ней она чувствовала себя защищённой.

Защищённой от чего? – спросил голос в её голове. Не чужой голос – её собственный. Но вопрос был странный, взрослый.

От всего, – ответила она сама себе. От холода. От страха. От чёрного солнца.

Но она знала – куртка не поможет. Если они захотят говорить с ней – заговорят. Если захотят прийти – придут. Стена между сном и явью – тонкая. И в ней – дыры.

Космодром Осло был огромным.

Ингрид видела его раньше – на экране, в новостях, когда показывали запуски. Но вживую он казался ещё больше. Серебристые ангары уходили в небо, как горы. Ракеты стояли в ряд – белые, тонкие, как пальцы, указывающие на звёзды. Люди в форме ходили туда-сюда, что-то кричали, что-то несли.

Ингрид держала дедушку за руку. Его ладонь была тёплая, шершавая, надёжная. Она не хотела отпускать.

– Вот мой корабль, – сказал дедушка, указывая на один из шаттлов. – Через четыре часа буду на станции.

– А потом?

– Потом – работа. Много работы.

– Ты найдёшь их? Тех, кто написал письмо?

Дедушка остановился. Присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его глаза – голубые, как небо, как вода в озере летом – смотрели на неё серьёзно.

– Откуда ты знаешь про письмо?

– Мама сказала. Вчера.

Он кивнул медленно.

– Письмо… да. Можно назвать это письмом. – Помолчал. – Ингрид, ты умная девочка. Умнее, чем думают взрослые. Я вижу.

Она ждала. Чувствовала – он хочет сказать что-то важное.

– То, что мы нашли… – Дедушка говорил тихо, как будто не хотел, чтобы кто-то ещё услышал. – Это изменит всё. Мир, который ты знаешь, – он будет другим. Когда ты вырастешь – всё будет по-другому.

– Хорошо или плохо?

Он долго молчал.

– Не знаю, маленькая. Честно – не знаю. Может быть, хорошо. Может быть, плохо. Может быть – и то, и другое сразу.

– Как это?

– Понимаешь… – Он потёр лицо. – Когда ты узнаёшь что-то новое – это всегда и хорошо, и страшно. Хорошо – потому что теперь ты знаешь больше. Страшно – потому что мир стал больше, а ты осталась такая же маленькая.

Ингрид подумала о своём сне. О чёрном солнце, о миллионе голосов. Мир в её сне был огромным – бесконечным. А она – маленькой, как пылинка.

– Я не боюсь, – сказала она.

Дедушка улыбнулся. Погладил её по голове.

– Я знаю. Ты храбрая. Как твоя бабушка была храбрая.

Бабушка – настоящая бабушка, мама дедушки – умерла давно, до того как Ингрид родилась. Она знала её только по фотографиям: женщина с добрыми глазами, с морщинками от улыбок.

– Дедушка, а бабушка верила в Бога?

Он моргнул – удивлённо.

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто интересно.

– Да, она верила. Очень сильно верила. И я верю. – Он помолчал. – А что, маленькая?

– Если есть Бог… – Ингрид подбирала слова. – И есть они – те, кто написал письмо… Это одно и то же? Или разное?

Дедушка смотрел на неё долго. В его глазах было что-то – боль? страх? восхищение? Ингрид не могла понять.

– Это, – сказал он наконец, – самый важный вопрос. Который я сам себе задаю. Каждый день. Каждую ночь.

– И что отвечаешь?

– Пока – ничего. – Он встал, всё ещё держа её за руку. – Но я ищу ответ. Поэтому и лечу.

Мимо прошли двое в форме. Один из них кивнул дедушке: «Доктор Остерман, посадка через двадцать минут».

– Мне пора, – сказал дедушка.

Ингрид не хотела отпускать его руку. Не хотела, чтобы он улетал – туда, к чёрной дыре, к ним. Ей казалось – если отпустит, случится что-то плохое.

– Дедушка…

Он снова присел. Обнял её – крепко, долго.

– Я вернусь, маленькая. Обещаю. И когда вернусь – расскажу тебе всё. Всё, что узнаю.

– Правда всё?

– Правда.

Он отпустил её. Встал. Пошёл к шаттлу – не оглядываясь, потому что если оглянётся, то, может быть, не сможет уйти.

Ингрид стояла и смотрела, как он поднимается по трапу. Как исчезает внутри. Как закрывается люк.

Через десять минут шаттл взлетел – с грохотом, с огнём, с облаком пара. Ингрид смотрела, как он становится всё меньше, всё дальше, пока не превратился в точку, а потом и точка исчезла.

Дедушка летел к звёздам.

К чёрной дыре.

К ним.

Вечером Ингрид снова сидела у окна.

Звёзды были на месте – те же, что вчера. Холодные, далёкие. Но теперь она смотрела на них иначе. Знала: где-то там – дедушка. На станции, которая висит между Землёй и Луной. И дальше – чёрная дыра. И ещё дальше – они.

Мама была в кухне, мыла посуду. Звук воды, позвякивание тарелок. Обычные звуки обычного вечера.

Но вечер не был обычным. Ингрид это чувствовала – как чувствовала грозу, как чувствовала холод.

Мир изменится, – сказал дедушка. Навсегда.

Она не понимала до конца, что это значит. Ей было пять – слишком мало для таких слов. Но часть её – та часть, которая видела сны о чёрном солнце – понимала. Эта часть была старше пяти лет. Может быть, старше всего мира.

Ингрид прижалась лбом к стеклу. Холодное. Гладкое.

– Я слышу вас, – прошептала она в темноту. – Я знаю, что вы там.

Тишина. Только далёкий гул города – машины, голоса, жизнь.

– Я пока маленькая. Но я вырасту. И тогда… – Она не знала, что тогда. – Тогда я пойму.

Звёзды молчали. Чёрное небо молчало. Мир молчал.

Пока, – подумала Ингрид. Они молчат пока. Но они слышат. Я знаю.

Мама позвала её – пора спать. Ингрид слезла с подоконника. Пошла в свою комнату, с её звёздами-наклейками, с её кроватью, с её детскими игрушками.

Но перед тем как лечь, она ещё раз подошла к окну. Ещё раз посмотрела на небо.

– Я слышу вас, – сказала она громче.

Никто не ответил.

Пока.

Глава 3: Та, которая любит слишком сильно

Мюнхен, 2147 год

Элена проснулась за три минуты до будильника.

Так было всегда. Тело отказывалось спать дольше положенного – будто внутри стоял механизм, который не позволял упустить ни единой секунды бодрствования. Ни единой секунды контроля.

Она лежала неподвижно, глядя в потолок. Серый рассветный свет пробивался сквозь шторы, рисуя на белой поверхности размытые тени. Рядом дышал Ханс – ровно, глубоко, спокойно. Он всегда спал как человек с чистой совестью. Как человек, который не боится завтрашнего дня.

Элена повернула голову и посмотрела на него.

Сорок три года. Светлые волосы с проседью на висках. Широкие плечи, даже во сне расслабленные, мягкие. Губы чуть приоткрыты – он всегда так спал, с детства, он сам рассказывал. Смешно. Она любила смотреть, как он спит.

И каждое утро, глядя на него, она думала об одном и том же.

Однажды он умрёт.

Не абстрактно – конкретно. Она видела это: его лицо на подушке, но неподвижное. Не дышащее. Кожа восковая, губы посиневшие. Она знала, как выглядит смерть – видела достаточно в операционных, в реанимациях, в моргах. Знала, как уходит тепло из тела, как застывают черты, как человек превращается в вещь.

И она представляла это каждое утро. Смотрела на Ханса – живого, тёплого, любимого – и видела его мёртвым.

Не хотела. Пыталась остановиться. Не могла.

Мысль приходила сама, как дыхание, как сердцебиение. Автоматически. Неизбежно.

Однажды его не станет. И тогда – что? Что я буду делать? Как я буду жить?

Элена закрыла глаза. Сделала глубокий вдох – так учил терапевт. Сосчитала до четырёх. Задержала дыхание. Выдохнула на восемь. Техника называлась «квадратное дыхание», она использовала её пятнадцать лет, и она не помогала.

Будильник зазвонил. 5:47. Элена протянула руку и выключила его, прежде чем Ханс проснулся.

Она села на краю кровати. Босые ноги коснулись пола – холодный паркет, приятно. Реальность. Она здесь. Сейчас. Ханс жив. Дети – в соседних комнатах, тоже живые, тоже дышащие.

Пока.

Она встала и пошла в ванную, стараясь не думать.

Душ был горячим – почти обжигающим. Элена стояла под струями воды и смотрела на свои руки.

Руки хирурга. Длинные пальцы, короткие ногти, никаких украшений. За двадцать лет практики эти руки спасли сотни жизней. Вскрывали черепа, удаляли опухоли, соединяли нервы. Ювелирная работа, микроны между успехом и катастрофой.

Она была хорошим хирургом. Одним из лучших в Европе. Это знали все – коллеги, пациенты, страховые компании, которые платили ей безумные деньги. Элена Ворис, светило нейрохирургии, профессор, автор сорока трёх публикаций, изобретатель двух хирургических техник, названных её именем.

И каждый день, выходя из операционной, она думала: А если бы это был мой ребёнок? А если бы я не успела? А если бы руки дрогнули?

Вода стекала по телу. Элена закрыла глаза.

Сегодня – сложная операция. Семилетний мальчик, медуллобластома мозжечка. Злокачественная опухоль, агрессивная, растущая. Без операции – смерть в течение полугода. С операцией – шанс. Хороший шанс, если она всё сделает правильно.

Она всегда всё делала правильно.

Почти всегда.

Были случаи, когда не получалось. Опухоли, которые оказывались хуже, чем на снимках. Сосуды, которые рвались под скальпелем. Мозг, который отказывался сотрудничать. Пациенты, которые не просыпались.

Она помнила каждого. Каждое лицо, каждое имя, каждый разговор с родственниками после. «Мы сделали всё, что могли. К сожалению…»

К сожалению.

Какое мерзкое слово. Пустое. Бессмысленное. Оно не возвращало сына, дочь, мать, отца. Не стирало боль. Не отвечало на вопрос «почему».

Элена выключила воду. Вытерлась. Посмотрела на себя в зеркало – влажные каштановые волосы, карие глаза с тенями от недосыпа, лицо сорокалетней женщины, которая выглядит на пятьдесят.

Ты устала, – сказало отражение. Ты так устала.

Она отвернулась от зеркала и пошла одеваться.

Кухня пахла кофе.

Ханс уже встал – стоял у плиты в футболке и пижамных штанах, переворачивал блинчики. Он любил готовить завтраки, это был его ритуал. Элена любила смотреть, как он это делает – сосредоточенно, аккуратно, с едва заметной улыбкой на губах.

– Доброе утро, – сказал он, не оборачиваясь. – Как спала?

– Нормально.

Ложь. Она спала три часа, может четыре. Остальное время – полудрёма, прерываемая тревожными мыслями. Но Ханс не должен знать. Он и так беспокоится.

– Кофе на столе.

Элена села, взяла чашку. Горячий, крепкий, с каплей молока – как она любила. Ханс всегда помнил.

– У меня сегодня сложная операция, – сказала она.

– Знаю. Ты говорила вчера.

– Да?

Она не помнила. Вечера сливались в один – ужин, дети, укладывание спать, час или два с Хансом на диване, потом – кровать, потолок, мысли.

– Ребёнок? – спросил он.

– Мальчик. Семь лет. Опухоль мозжечка.

Ханс кивнул. Положил блинчик на тарелку, поставил перед ней.

– Справишься.

Это не был вопрос. Утверждение. Он верил в неё – безоговорочно, полностью. Иногда это помогало. Иногда – раздражало.

Как ты можешь быть так уверен? Откуда ты знаешь?

Но она промолчала. Отпила кофе. Съела кусочек блинчика – не чувствуя вкуса, просто потому что надо.

Сверху послышался топот – дети проснулись. Сначала Тобиас, самый младший – он всегда вставал первым, как маленький будильник. Потом Лукас, потом Даниэль.

Через минуту кухня наполнилась: голоса, смех, споры о том, кто сядет на какой стул.

– Мама! – Тобиас бросился к ней, залез на колени. Пять лет, русые волосы, ямочки на щеках. Её копия в миниатюре, только глаза – отцовские, голубые. – Мама, мне приснился космический корабль!

– Правда?

– Да! Он был огромный, и я летал на нём, и там были инопланетяне!

– Какие инопланетяне?

– Зелёные! С большими глазами! Они хотели подружиться!

Элена обняла его – крепко, может быть слишком крепко. Вдохнула запах его волос – детский шампунь, сон, молоко. Такой маленький. Такой уязвимый.

Что если с ним что-то случится? Авария, болезнь, несчастный случай? Что если однажды его не станет?

Мысль пришла – как всегда, незваная. Элена сглотнула, заставила себя улыбнуться.

– Здорово, малыш. Расскажешь подробнее за завтраком?

Даниэль – старший, десять лет – сел напротив с серьёзным лицом. Он был не по годам взрослым: много читал, мало играл в игры, задавал вопросы, на которые Элена иногда не знала ответов.

– Мама, у тебя сегодня операция?

– Да.

– Сложная?

– Достаточно.

– Ты справишься.

Те же слова, что и у Ханса. Тот же тон. Иногда Элене казалось, что Даниэль – это Ханс в миниатюре, только с её тёмными волосами.

– Спасибо, милый.

Лукас, средний, семь лет, ворвался на кухню с листком бумаги:

– Мама, смотри! Я нарисовал!

Он сунул ей под нос рисунок – яркий, хаотичный, полный цветов и форм. Элена попыталась разобрать, что это: дом? дерево? какое-то существо?

– Это ты! – объявил Лукас гордо. – Ты в своей одежде для врачей!

Элена посмотрела внимательнее. Да, теперь она видела: фигура в зелёном, с чем-то похожим на маску на лице.

– Это прекрасно, – сказала она. – Можно я возьму на работу?

– Правда? – Глаза Лукаса засияли.

– Правда. Повешу у себя в кабинете.

Она сложила рисунок и убрала в сумку. Лукас был художником – или хотел им быть. В школе его хвалили за творческие работы, дома он рисовал постоянно: на бумаге, на планшете, однажды – на стене в своей комнате. Ханс отругал, а Элена… Элена смотрела на разноцветных драконов и думала: Что если он станет знаменитым художником? Что если его работы будут висеть в музеях? Доживу ли я до этого?

Что если не доживу?

Завтрак продолжался. Дети ели блинчики, Ханс наливал сок, кто-то уронил вилку, кто-то засмеялся. Обычное утро. Счастливая семья.

Элена смотрела на них – на мужа, на сыновей – и чувствовала такую любовь, что физически больно. Как будто кто-то сжимал сердце в кулаке.

И одновременно – страх. Ледяной, парализующий страх.

Я люблю их слишком сильно. И однажды – потеряю. Всех. По очереди. Или сразу. Потеряю.

Она улыбалась. Ела. Отвечала на вопросы. Никто не видел того, что происходило внутри.

Дорога в клинику занимала сорок минут – на автопилоте, через утренние пробки Мюнхена.

Элена сидела на заднем сиденье и смотрела в окно. Город просыпался: люди спешили на работу, дети шли в школу, магазины открывались. Обычный день. Для всех – обычный.

Она достала планшет и открыла медицинскую карту сегодняшнего пациента.

Максимилиан Вебер, 7 лет. Диагноз: медуллобластома мозжечка, стадия II. История болезни: первые симптомы – головные боли, нарушение координации – появились четыре месяца назад. МРТ выявила образование диаметром 3,2 см в области червя мозжечка. Биопсия подтвердила злокачественный характер.

Элена листала снимки – срезы мозга, чёрно-белые, с яркими пятнами там, где была опухоль. Она видела её сотни раз за последние недели, знала каждый изгиб, каждый сосуд рядом. Планировала операцию до мельчайших деталей.

Но это живой человек, не схема. Ткани могут вести себя иначе. Сосуды могут лопнуть. Нервы могут не восстановиться.

Она закрыла планшет.

За окном проплывали деревья – весна, молодая листва, солнечные пятна на асфальте. Красиво. Элена почти не замечала.

Телефон зазвонил. Номер клиники.

– Да?

– Доктор Ворис, это Марта. Пациент готовится к операции. Семья хочет поговорить с вами перед началом.

– Буду через двадцать минут.

Она отключилась и снова посмотрела в окно.

Семилетний мальчик. Как Лукас. Тот же возраст, те же страхи.

Что чувствуют его родители сейчас? Элена знала – знала слишком хорошо. Страх, надежда, беспомощность. Ты отдаёшь своего ребёнка в чужие руки и молишься, чтобы эти руки не дрогнули.

Я не дрогну. Я никогда не дрожу.

Но что если – однажды?

Клиника была огромной – стекло и сталь, семь этажей, лучшее оборудование в Европе. Нейрохирургическое отделение занимало весь третий этаж: операционные, палаты, лаборатории, кабинеты.

Элена прошла через автоматические двери, кивнула охраннику, поднялась на лифте. Коридоры пахли стерильностью – знакомый, почти домашний запах. Здесь она проводила больше времени, чем дома.

Марта, её ассистентка, ждала у кабинета.

– Родители в комнате ожидания. Очень волнуются.

– Естественно.

– Отец спрашивал про риски. Я сказала, что вы объясните.

Элена кивнула. Переоделась в рабочую одежду – тёмно-синий костюм, белый халат поверх. Рисунок Лукаса она повесила на стену, рядом с дипломами и сертификатами. Яркое пятно среди строгих рамок.

Комната ожидания была в конце коридора – маленькая, с мягкими диванами и искусственными растениями. Там сидели двое: мужчина и женщина, оба около тридцати пяти. Он – высокий, светловолосый, с красными глазами. Она – хрупкая, тёмные волосы, руки сцеплены на коленях так крепко, что костяшки побелели.

Они встали, когда Элена вошла.

– Доктор Ворис?

– Да. Вы – родители Максимилиана?

Мужчина кивнул:

– Я Йонас. Это моя жена Клара.

Элена села напротив них. Этот разговор она вела сотни раз. Знала каждое слово, каждый жест. Но каждый раз – как первый.

– Операция начнётся через два часа, – сказала она. – Ваш сын уже в подготовке. Он спокоен, анестезиолог с ним.

Клара всхлипнула – тихо, почти беззвучно.

– Доктор, – голос Йонаса дрожал, – каковы шансы?

Элена помолчала. Это был вопрос, который задавали все.

– Опухоль расположена в относительно доступном месте. Я смогу удалить её полностью – в этом я уверена почти на девяносто процентов. После операции потребуется курс лучевой терапии и, возможно, химиотерапии. При полном удалении и адекватном лечении пятилетняя выживаемость составляет около семидесяти пяти процентов.

Цифры. Холодные, безличные. Элена ненавидела их – и использовала каждый раз.

– А риски? – спросила Клара. – Во время операции?

– Есть риск кровотечения, повреждения соседних структур, инфекции. Мозжечок отвечает за координацию движений – после операции может быть временное нарушение равновесия, тремор. В большинстве случаев это проходит.

– А в меньшинстве?

Элена выдержала паузу.

– В меньшинстве случаев нарушения остаются. Но это всё равно лучше, чем альтернатива.

Клара заплакала – уже открыто. Йонас обнял её, сам еле сдерживаясь.

– Мы доверяем вам, – сказал он. – Нам говорили, что вы – лучшая.

Лучшая. Элена кивнула.

– Я сделаю всё возможное. Всё, что в моих силах.

Она встала. Протянула руку – Йонас пожал её, Клара только кивнула сквозь слёзы.

– Операция продлится от шести до восьми часов. Вам сообщат, как только я закончу.

Она вышла из комнаты. За спиной – плач Клары, тихий голос Йонаса, пытающегося утешить.

Семилетний мальчик. Как Лукас.

Элена остановилась в коридоре. Прислонилась к стене. Сделала глубокий вдох.

Не думай об этом. Не думай о своих детях. Думай о пациенте. О снимках. О технике. О том, что знаешь.

Через минуту она выпрямилась и пошла к операционной.

Подготовка к операции занимала час.

Стерилизация рук – три минуты, щётка, антисептик, каждый палец, каждая складка. Облачение – халат, перчатки, маска, очки. Проверка оборудования – микроскоп, инструменты, мониторы, всё должно быть идеально.

Максимилиан уже лежал на столе, под наркозом. Голова зафиксирована в специальном держателе. Волосы выбриты с затылка – там, где будет разрез.

Элена посмотрела на него. Маленькое лицо, закрытые глаза, бледная кожа. Семь лет. Возраст, когда мир кажется огромным, полным чудес. Возраст, когда не должно быть рака.

– Все готовы? – спросила она.

Команда подтвердила: ассистент, анестезиолог, операционные сёстры. Шесть человек, каждый знает своё дело.

– Начинаем.

Скальпель в руке – привычный, как продолжение пальцев. Первый разрез – точный, уверенный. Кровь, тампоны, коагулятор. Элена работала автоматически, тело помнило каждое движение.

Под кожей – кость. Краниотом – специальная пила – вгрызся в череп с тонким визгом. Костный лоскут отошёл, открывая твёрдую мозговую оболочку – бледную, с сетью сосудов.

– Показатели стабильны, – доложил анестезиолог.

– Хорошо.

Элена вскрыла оболочку. Под ней – мозг. Живой, пульсирующий, серо-розовый. Самый сложный орган во Вселенной, и она держала его в руках.

Микроскоп приблизил изображение в тридцать раз. Теперь Элена видела каждую извилину, каждый сосуд, каждый миллиметр ткани.

И опухоль.

Она была там – серовато-белая, с неровными краями, впивающаяся в здоровую ткань мозжечка. Красивая, по-своему – если можно назвать красивым то, что убивает.

– Начинаю резекцию.

Ультразвуковой аспиратор – инструмент, который разрушает ткань и одновременно всасывает её. Элена работала медленно, миллиметр за миллиметром. Опухоль сопротивлялась – она всегда сопротивлялась, – но Элена была терпеливой.

Это не Лукас, – напомнила она себе. Это Максимилиан. Чужой ребёнок. Ты должна быть объективной.

Но разве можно быть объективной, когда держишь в руках чью-то жизнь?

Час. Два. Три.

Опухоль уменьшалась. Элена выгрызала её кусок за куском, останавливая кровотечения, обходя важные структуры. Мозжечок – сложная зона: здесь проходят пути, отвечающие за равновесие, координацию, речь. Одно неверное движение – и мальчик никогда не сможет нормально ходить.

– Артериальное давление падает, – сказал анестезиолог.

– Насколько?

– На пятнадцать единиц. Стабилизирую.

Элена продолжала работать. Руки не дрожали – они никогда не дрожали. Но сердце билось быстрее обычного.

Держись, малыш. Мы почти закончили.

Четыре часа. Пять.

Последний фрагмент опухоли – маленький, с рисовое зёрнышко, но глубоко вросший в ткань. Элена отделяла его осторожно, почти нежно. Сосуд рядом – тонкий, как волос. Если заденет – кровотечение, возможно, необратимое повреждение.