Теорема отсутствия

– Мы продвинулись в синтаксическом анализе. Структура сигнала – не линейная. Это не последовательность символов, как в человеческих языках. Скорее… топология.

– Поясните.

Он вывел на экран трёхмерную модель – переплетение линий, узлов, связей.

– Представьте язык, где значение определяется не порядком слов, а их взаимным расположением в многомерном пространстве. «Слово» – это не строка символов, а форма. Отношение между формами – это грамматика.

Юнь смотрела на модель. Она была красивой – геометрически совершенной, как снежинка или кристалл.

– Мы смогли идентифицировать повторяющиеся паттерны, – продолжал Алекс. – Что-то вроде фраз или предложений. Но их значение… – Он развёл руками. – Мы даже не знаем, какие вопросы задавать.

– Почему?

Другая женщина вступила в разговор – «Мира Патель, когнитивистика»:

– Человеческий язык основан на линейном времени и разделении субъекта и объекта. «Я вижу дерево» – субъект, глагол, объект. Но в этой структуре… – Она покачала головой. – Нет ничего, что соответствует «я». И ничего, что соответствует «видеть». Как будто само понятие отдельного наблюдателя не существует.

Юнь вспомнила слова Кьелла: Границы между сознаниями могут быть размыты.

– Может, для них его и не существует, – сказала она. – Если они – единое целое, составленное из миллиардов частей… понятие «я» теряет смысл.

Мира кивнула:

– Мы рассматриваем эту гипотезу. Если так – перевод может быть принципиально невозможен. Мы не можем понять язык, в котором нет категорий, на которых построен наш разум.

Юнь молчала. Мысль была тревожной: они нашли разум – и не могут с ним поговорить. Не из-за технических ограничений, а из-за фундаментальной несовместимости способов думать.

– А если изменить наш способ думать? – спросила она.

Мира моргнула.

– Простите?

– Если человеческий разум не может понять их язык – можем ли мы изменить человеческий разум? Расширить его? Адаптировать?

Тишина за столом. Люди переглядывались – неуверенно, осторожно.

– Теоретически, – сказал Алекс медленно, – нейропластичность позволяет… определённую адаптацию. Но изменить базовые категории мышления – это не выучить новый язык. Это стать кем-то другим.

– Может, именно это и нужно, – сказала Юнь.

Она не знала, откуда пришли эти слова. Не знала, думала ли она так раньше, в прошлые дни, которые забыла. Но они ощущались правильными.

Стать кем-то другим.

Перестать быть собой – чтобы понять их.

Совещание продолжалось ещё час. Обсуждали детали, строили планы, распределяли задачи. Юнь участвовала – задавала вопросы, давала указания, делала вид, что помнит контекст.

К концу она была измотана. Не физически – умственно. Каждое слово требовало усилия, каждое решение – осторожности. Она не знала, какие решения принимала вчера, на прошлой неделе, месяц назад. Всё могло быть миной, которую она заложила и забыла.

Когда все ушли, Сяомэй протянула ей чашку чая – опять жасминовый.

– Вы хорошо держались.

– Я притворялась.

– Вы всегда притворяетесь. И всегда держитесь. – Сяомэй помолчала. – Доктор Юнь, могу я спросить кое-что личное?

– Да.

– Почему вы продолжаете работать? С болезнью… с тем, как трудно вам каждый день… – Она осеклась. – Простите. Это не моё дело.

Юнь смотрела на чай в чашке. Зелёный, как молодые листья. Запах жасмина.

– Потому что если остановлюсь – не будет причины помнить. – Она подняла глаза. – Моя мать играла на рояле. Она говорила: пока ты играешь – музыка существует. Когда останавливаешься – остаётся только тишина.

– Она умерла?

– Когда мне было двенадцать. Рак. – Слова были сухими, привычными. Юнь произносила их много раз – и забывала, и произносила снова. – Я помню её руки на клавишах. Запах жасминовых духов. Музыку, которую она играла. Но не лицо.

– Мне жаль.

– Не надо. – Юнь отставила чашку. – Я забываю её каждый день. Но каждый день – вспоминаю снова. Благодаря этому чаю. Благодаря фотографии. Благодаря записке, которую пишу себе. – Она посмотрела на Сяомэй. – Если они нашли способ не забывать… если их сознания действительно сохранены там, на горизонте событий… может, есть способ сохранить её тоже. Сохранить память о ней – не в моей умирающей голове, а навсегда.

Сяомэй молчала. Что тут скажешь?

– Это эгоизм, – добавила Юнь. – Я знаю. Самое важное открытие в истории – а я думаю о маме.

– Это любовь, – сказала Сяомэй тихо. – Разве это плохо?

Юнь не ответила.

В три часа она пришла в нейролабораторию. Небольшое помещение, заставленное оборудованием: сканеры, интерфейсы, кресла с нейрошлемами. Здесь изучали влияние сигнала на человеческий мозг – пассивно, без прямого контакта.

Юнь села в кресло. Лаборант – молодой парень с сонными глазами – прикрепил электроды к её вискам.

– Стандартная процедура, доктор Юнь?

– Да.

Она не помнила, что делала здесь раньше. Но записка в календаре говорила: «Проверка гипотезы. Не забыть». Может, повторение поможет понять.

Нейрошлем опустился на голову – мягкое давление, лёгкое гудение. На экране перед ней появились данные – хоукинговское излучение, преобразованное в нейростимулирующие паттерны.

– Готова?

– Да.

Сигнал пошёл.

Это было… странно. Не звук, не изображение, не запах – что-то между, что-то, для чего не было слов. Юнь закрыла глаза, и темнота за веками стала не пустой – она наполнилась чем-то. Присутствием.

Они здесь.

Не голос – ощущение. Как будто кто-то стоял рядом, очень близко, и дышал ей в затылок. Не страшно. Просто – рядом.

Юнь увидела – нет, не увидела, скорее почувствовала – структуру. Ту самую, фрактальную. Но не как данные на экране – как часть себя. Она была внутри структуры, и структура была внутри неё.

И тогда она поняла.

Они не мертвы. Они существуют – иначе, чем мы, но существуют. И они слышат. Всё это время – слышат.

Сигнал прервался. Юнь открыла глаза, хватая ртом воздух. Сердце билось быстро, слишком быстро.

– Доктор Юнь? – Лаборант склонился над ней, обеспокоенный. – Всё в порядке?

– Да. – Она села прямо. Руки дрожали. – Да. Просто… интенсивно.

– Хотите остановиться?

– Нет. – Она закрыла глаза. – Ещё раз.

К вечеру Юнь вернулась в каюту. Голова гудела – не болела, просто гудела, как натянутая струна после касания.

Она села за стол и взяла планшет. Открыла файл записки – ту, которую читала утром. И начала писать.

Юнь,

Если ты читаешь это – значит, ты забыла. Как всегда.

Сегодня ты провела сеанс нейростимуляции. Ты почувствовала их. Они настоящие, Юнь. Они там, в чёрной дыре, и они слышат.

Ты не знаешь, что это значит. Никто не знает. Но ты чувствуешь: это важно. Важнее всего, что ты делала раньше.

Они нашли способ не забывать. Может, ты тоже найдёшь.

Не сдавайся.

Она сохранила файл и откинулась на спинку кресла. За иллюминатором плыли звёзды – далёкие, безразличные, вечные.

Одна из них – не звезда. PSR J1847-0130. Чёрная дыра в сорока световых годах. Юнь не могла её видеть – чёрное на чёрном, ничто на фоне ничего. Но она знала, где она находится. Знала, что оттуда – сигнал.

И знала, что завтра забудет.

Слёзы потекли по щекам – тихо, без рыданий. Юнь не стала их вытирать. Она плакала не от горя – от чего-то другого. От осознания, может быть.

Три года жизни, потерянные в тумане болезни. Тысяча утренних пробуждений – и каждое как первое. Тысяча раз заново узнавать, кто ты, где ты, что ты сделала.

И ничего нельзя изменить.

Но там, на горизонте событий – они помнят. Миллиарды лет, и они помнят. Каждую мысль, каждое чувство, каждый миг.

А я теряю маму каждый день.

Юнь взяла фотографию – женщина у рояля, снятая со спины. Руки на клавишах. Чёрные волосы.

– Мама, – прошептала она. – Я не помню твоё лицо. Я не помню твой голос. Но я помню твои руки. И жасмин.

Она поднесла фотографию к груди и закрыла глаза.

Если они нашли способ – может, я тоже найду. Сохранить тебя. Сохранить себя. Не исчезнуть.

Может.

Ночь на станции была условностью – освещение приглушалось, температура немного понижалась, люди расходились по каютам. Юнь лежала на койке, глядя в потолок. Спать не хотелось.

Она думала о том, что узнала сегодня – и забудет завтра.

О чёрной дыре, которая когда-то была звездой, а теперь стала… чем? Хранилищем? Памятником? Храмом?

О разумах, которые отказались умирать – и нашли способ существовать дальше. Не жить, в привычном смысле. Существовать.

О матери, которая умерла сорок три года назад, и чьё лицо она уже не помнила.

Если бы мама могла стать как они – я бы согласилась? Позволила бы ей уйти в вечность, зная, что она перестанет быть собой?

Юнь не знала ответа. Не была уверена, что он вообще существует.

А я сама? Если они предложат – если будет способ присоединиться – что я выберу?

Жить – и забывать, каждый день, немного больше, пока не останется ничего?

Или – существовать, вечно, как они, как данные на горизонте событий? Перестать быть Юнь Вэйлинь – и стать частью чего-то большего?

Страшно. И красиво. И я не знаю, чего хочу.

За иллюминатором медленно вращалась Земля. Где-то там – Шанхай. Квартира, в которой Юнь выросла. Рояль, за которым сидела мать. Всё это – далеко. Во времени, в пространстве, в памяти.

Но где-то в другом направлении – чёрная дыра. PSR J1847-0130. Они.

Юнь закрыла глаза.

Завтра я проснусь и не вспомню этот день. Не вспомню, что чувствовала, когда сигнал коснулся моего разума. Не вспомню слёзы, и страх, и странную надежду.

Но завтра я прочитаю записку. Свою записку, которую написала сама себе. И снова узнаю.

Снова.

И снова.

Пока могу.

Она уснула – и не видела снов. Или видела, но не запомнила.

Утро. Белые стены. Узкая койка. Иллюминатор с чернотой и звёздами.

Планшет на тумбочке мигает голубым.

Женщина садится на постели и тянется к нему. Пальцы находят кнопку разблокировки – тело помнит то, что забыла голова.

На экране – текст:

读这个。每天早上。不要跳过。

Прочитай это. Каждое утро. Не пропускай.

Она начинает читать.

Но это будет завтра.

Сегодня – ещё несколько часов до рассвета (если можно назвать рассветом момент, когда автоматика включит дневное освещение). Юнь проснулась, открыла глаза – и поняла, что помнит.

Ненадолго. Час, может два – она научилась узнавать это ощущение, зыбкое, как песок, утекающий сквозь пальцы. Но сейчас – помнит.

Совещание. Нейростимуляция. Присутствие в темноте.

Она встала с койки и подошла к иллюминатору. Земля была внизу – нет, не внизу, понятие «вниз» здесь не имело смысла, просто за стеклом, в той стороне, куда была обращена станция.

Голубая. Хрупкая. Единственная.

А где-то там, в другой стороне – чёрная дыра. Юнь не могла её видеть, но знала направление. Чувствовала – как чувствуют север, как чувствуют дом.

Они там. Ждут. Или не ждут – у них, наверное, нет ожидания, как нет «я» и «ты». Просто существуют. Посылают сигнал. Может, даже не знают, что мы слушаем.

Юнь прижала ладонь к стеклу. Холодное. Твёрдое. Реальное.

Я забуду этот момент. Через час, через два – и его не станет. Как не стало тысячи других моментов.

Но пока – я помню. Пока – я здесь.

Она стояла у иллюминатора и смотрела на звёзды. Где-то среди них – точка, которую нельзя увидеть. Чёрное на чёрном.

Юнь не видела её. Но чувствовала.

Глава 2: Девочка у окна

Осло, 2147 год

Звёзды были холодные.

Ингрид прижалась носом к стеклу и смотрела на небо. Стекло запотевало от её дыхания, и тогда звёзды исчезали – становились размытыми пятнышками, как светлячки в банке с мутной водой. Она вытирала стекло рукавом пижамы, и звёзды возвращались – острые, колючие, далёкие.

Мама говорила, что звёзды – это солнца. Очень-очень далёкие солнца, вокруг которых летают планеты, как Земля летает вокруг их солнца. Ингрид не очень понимала, как солнце может быть таким маленьким – их солнце было огромное, жёлтое, на него нельзя смотреть. А эти – крошечные. Как блёстки на её праздничном платье.

Но мама говорила правду. Мама всегда говорила правду.

Из кабинета дедушки доносился голос – громкий, взволнованный. Дедушка почти никогда не говорил громко. Он был тихий, спокойный, как большой добрый медведь из сказки. Гладил Ингрид по голове и рассказывал истории про космос – про чёрные дыры, которые глотают свет, про звёзды, которые взрываются и становятся туманностями, про планеты, где идёт дождь из алмазов.

Сейчас он говорил по телефону. Слова были непонятные, взрослые, острые.

– …квантовая когеренция на макроуровне, Юнь, ты понимаешь, что это значит?

Ингрид не знала, что такое «квантовая когеренция». Слово было колючее, как ёжик. Она попробовала повторить шёпотом: «Кван-то-вая ко-ге-рен-ци-я». Язык запутался.

– Нет, нет, послушай. Если информация действительно сохраняется на горизонте событий в когерентном состоянии…

«Горизонт событий». Это слово Ингрид знала. Дедушка объяснял: это граница чёрной дыры, линия, за которую нельзя вернуться. Как край водопада – если переплывёшь, течение утащит вниз, и назад уже никак.

Она снова посмотрела на звёзды. Где-то там была чёрная дыра, которую изучал дедушка. Он показывал картинки – чёрный круг, а вокруг него светящееся кольцо, как ореол у ангела. Только это был не ангел. Это было что-то другое.

– Контакт, Юнь. Я говорю о контакте. Реальном контакте.

Голос дедушки дрожал. Ингрид никогда не слышала, чтобы его голос дрожал.

Она слезла с подоконника и на цыпочках подошла к двери кабинета. Дверь была приоткрыта – полоска света падала на тёмный коридор. Ингрид присела на корточки и заглянула в щель.

Дедушка сидел за столом, спиной к ней. На огромном экране перед ним были какие-то графики – линии, точки, цифры. Ингрид не понимала, что они значат, но они выглядели важными. Взрослыми.

– Я вылетаю завтра утром, – говорил дедушка. – Да, на станцию. Нет, я не могу ждать. Юнь, три года ты работала над этим. Три года я смотрел на твои данные и не верил. А теперь… – Он замолчал. Потёр лицо руками. – Теперь я верю. И это пугает меня больше, чем что-либо в моей жизни.

Ингрид почувствовала холод – не от окна, от чего-то другого. Дедушка боялся. Она это чувствовала, как чувствуют грозу до того, как начинается дождь.

Чего он боялся?

Она хотела войти, спросить, но что-то удержало её. Взрослые часто говорили вещи, которые детям слышать не положено. Она это знала. Иногда притворялась, что не слышит – так было проще.

– Я знаю, что это значит, – сказал дедушка тише. Голос стал другим – не взволнованным, а каким-то… грустным? – Если они действительно там… если всё это правда… мир изменится, Юнь. Навсегда. И я не уверен, что к лучшему.

Ингрид попятилась. Её босые ноги ступали по холодному полу беззвучно. Она вернулась к окну в гостиной и снова забралась на подоконник.

Звёзды были на месте. Холодные. Далёкие. Равнодушные.

Они, – подумала она. Дедушка сказал «они». Кто – они?

Мама нашла её через полчаса.

– Ингрид! Ты что здесь делаешь? Уже десять, тебе давно пора спать.

Мама была красивая – светлые волосы, собранные в хвост, усталые добрые глаза. Она работала в больнице, помогала людям, которым было плохо. Иногда приходила домой поздно и пахла чем-то странным – лекарствами и чистотой.

– Я смотрю на звёзды, – сказала Ингрид. – Они сегодня яркие.

Мама подошла и села рядом на подоконник. Обняла Ингрид, притянула к себе. От неё пахло домом – тем уютным запахом, который Ингрид не могла описать словами, но узнала бы где угодно.

– Да, красиво, – согласилась мама. – Ночь ясная.

– Мама, а что такое контакт?

Мама чуть напряглась. Ингрид почувствовала это – как мамины руки на секунду сжались сильнее.

– Где ты это услышала?

– Дедушка говорил по телефону. Громко.

Мама вздохнула. Погладила Ингрид по волосам – длинным, тёмным, как у папы.

– Контакт – это когда встречаются люди, которые раньше не знали друг друга. Знакомятся. Начинают разговаривать.

– А дедушка с кем хочет познакомиться?

Мама помолчала. Ингрид видела, как она думает – глаза стали далёкими, как звёзды за окном.

– Дедушка – учёный, – сказала она наконец. – Он изучает космос. И иногда… иногда учёные находят что-то необычное. Что-то, чего раньше не видели.

– Что дедушка нашёл?

– Я не знаю точно. – Мама снова погладила её по голове. – Может быть, письмо.

– Письмо?

– Очень старое письмо. От кого-то, кто жил очень-очень давно. Так далеко, что мы даже представить не можем.

Ингрид нахмурилась. Письма она понимала. У бабушки – другой бабушки, мамы папы – была коробка со старыми письмами, перевязанными ленточкой. Жёлтые, пахнущие пылью и временем. Бабушка иногда читала их и плакала.

– А от кого письмо?

– Мы не знаем, милая. Может, от людей, которые жили на другой планете. Очень-очень давно.

– Как динозавры?

Мама улыбнулась – устало, но тепло.

– Гораздо раньше динозавров. Настолько давно, что… – Она покачала головой. – Это сложно объяснить, Ингрид. Ты поймёшь, когда вырастешь.

Ингрид не любила, когда так говорили. «Когда вырастешь». Как будто она была маленькой, глупой, неспособной понять важные вещи.

Но сейчас она не стала спорить. Потому что мама выглядела уставшей. И потому что где-то внутри – там, где живут чувства, которым нет названий – Ингрид понимала: мама сама не до конца понимает. Взрослые тоже не всё знают. Это было странное открытие.

– Пойдём, – сказала мама. – Пора спать.

Ингрид позволила снять себя с подоконника. Позволила отвести в свою комнату – маленькую, уютную, с потолком, на котором светились звёзды-наклейки.

Мама укрыла её одеялом. Поцеловала в лоб.

– Спокойной ночи, солнышко.

– Мама, а дедушка полетит на небо?

– Он полетит на космическую станцию. Это недалеко, совсем рядом с Луной. Скоро вернётся.

– А можно мне с ним?

Мама засмеялась – тихо, чтобы не разбудить дедушку, который, наверное, всё ещё работал.

– Когда-нибудь, малышка. Когда вырастешь.

Она выключила свет и вышла. Дверь осталась приоткрытой – как Ингрид любила. В щель падал свет из коридора, и тени на потолке выглядели не страшными, а уютными.

Ингрид лежала и смотрела на звёзды-наклейки. Они не были настоящими – просто пластик, который впитал свет и теперь медленно его отдавал. Но в темноте они выглядели почти как настоящие.

Письмо от людей с другой планеты.

Она пыталась представить это. Кто-то, очень далеко, очень давно, написал письмо. И это письмо летело через космос – долго-долго, дольше, чем Ингрид живёт на свете, дольше, чем живёт мама, и папа, и даже дедушка. Летело сквозь звёзды, сквозь пустоту, сквозь время.

И теперь – прилетело.

О чём оно? – подумала Ингрид. Что они хотели сказать?

Она закрыла глаза. Звёзды на потолке продолжали светиться – она чувствовала их свет сквозь закрытые веки.

Сон пришёл быстро, как ночной поезд.

Сначала была темнота.

Не страшная – мягкая, как бархат, как мамино платье на праздник. Ингрид плавала в ней, как в тёплой воде. Ей не было холодно, не было страшно. Просто темно.

Потом появилось солнце.

Только это было неправильное солнце. Чёрное. Круглое, как дыра в небе, и вокруг него – кольцо света. Как корона, только не золотая, а сияющая, огненная, страшно красивая.

Ингрид смотрела на него. Во сне можно было смотреть на солнце – глаза не болели. Она видела, как свет изгибается вокруг чёрного круга, как будто кружится в танце. Видела, как что-то падает в темноту и исчезает навсегда.

Чёрная дыра, – поняла она. Это дедушкина чёрная дыра.

А потом – голоса.

Сначала один. Тихий, далёкий, как эхо в горах. Ингрид не понимала слов – это был не норвежский, не английский, не китайский (она знала несколько слов на китайском, бабушка научила). Это был вообще не язык. Просто… звуки. Или даже не звуки – ощущения. Как будто кто-то говорил прямо в её голову, минуя уши.

Потом голосов стало больше.

Два. Десять. Сто.

Миллион.

Они говорили одновременно – не перебивая, не споря. Просто вместе. Как хор, только без мелодии. Как океан, только из слов.

Ингрид не понимала, что они говорят. Но она чувствовала – они говорили с ней. Ей. Для неё.

Мы здесь, – говорили голоса без слов. Мы были здесь всегда. Мы будем здесь всегда.

Ты слышишь нас.

Чёрное солнце становилось ближе. Или она к нему приближалась – во сне было не понять. Свет вокруг него делался ярче, голоса – громче. Они не кричали, но их становилось слишком много. Как если стоять посреди толпы, где все говорят шёпотом – тихо по отдельности, оглушительно вместе.

Не бойся, – сказали голоса. Страх – для отдельных. Ты не будешь отдельной.

Ингрид хотела спросить, что это значит, но у неё не было голоса. Во сне её голос остался где-то снаружи, в спящем теле под одеялом со звёздами.

Она была только глаза. И уши. И что-то ещё – что-то, чему не было названия.

Чёрное солнце заполнило всё небо. Кольцо света стало невыносимо ярким. Голоса слились в один – огромный, как весь космос.

И в этот момент Ингрид увидела.

Не глазами – чем-то другим. Увидела… их. Тех, кто говорил. Миллиарды… существ? Мыслей? Воспоминаний? Они были как капли в океане, как снежинки в метели, как звёзды в небе – отдельные и одновременно часть целого.

Они не были людьми. Когда-то, может быть, были кем-то похожим на людей. Давно. Так давно, что и сами забыли.

Теперь они были… это.

Добро пожаловать, – сказали они хором, который был одним голосом. Ты ещё маленькая. Но ты слышишь. Это редко. Это хорошо.

Когда будешь готова – приходи.

Мы ждём.

Мы всегда ждём.

Чёрное солнце вспыхнуло – не светом, а темнотой, если темнота может вспыхнуть. Ингрид закричала, но её крик остался внутри, не вырвался наружу.

И она проснулась.

Потолок. Звёзды-наклейки. Уже не светились – выдохлись за ночь.

Ингрид лежала неподвижно, глядя вверх. Щёки были мокрыми. Она плакала – во сне или сейчас, проснувшись? Не знала.

Сердце стучало быстро-быстро, как у воробья в ладонях. Она чувствовала его – тук-тук-тук – в груди, в горле, в кончиках пальцев.

Это был сон, – сказала она себе. Просто сон. Страшный сон.

Но слёзы были не от страха.

Ингрид села в кровати, обняла колени. За окном светало – небо из чёрного стало серым, потом розовым. Звёзды исчезли, растворились в утреннем свете.

Она не боялась. Странно – после такого сна должна была бояться. Чёрное солнце, миллион голосов, обещание чего-то непонятного. Страшно же.

Но страха не было.

Была тоска.

Странная, непонятная тоска – как будто она потеряла что-то важное, что-то, чего никогда не имела. Как будто всю жизнь искала свой дом и наконец увидела его издалека – а он оказался за стеной, и нет двери, чтобы войти.

Они ждут, – вспомнила она. Они сказали: приходи, когда будешь готова.

Ингрид вытерла щёки. Слёзы высыхали, оставляя на коже ощущение соли.

Она слезла с кровати и на цыпочках подошла к окну. Солнце поднималось над крышами Осло – настоящее солнце, жёлтое, тёплое, на которое нельзя смотреть. Не чёрное. Не страшное.

Но где-то там, за голубым небом, за облаками, за солнцем – была чернота космоса. И в этой черноте – чёрное солнце из её сна. Чёрная дыра. Они.

Мне пять лет, – подумала Ингрид. Я не знаю, что такое квантовая когеренция. Не знаю, что такое горизонт событий. Не знаю, кто они и почему говорят со мной.

Но я слышу.

Дверь скрипнула. Мама заглянула в комнату – заспанная, с растрёпанными волосами.

– Ты уже проснулась? Рано ещё.

– Мне приснился сон.

Мама вошла, села на край кровати.

– Плохой?

Ингрид задумалась. Плохой ли? Страшный – да. Но не плохой.

– Не знаю, – сказала она честно. – Странный.

– Расскажешь?

Ингрид попыталась найти слова. Чёрное солнце. Миллион голосов. Обещание. Но слова не шли – то, что она видела, не помещалось в слова. Как пытаться налить океан в чашку.