Тёмная биосфера

– Ладно.

«Ладно» – то самое «ладно», тихое, отдельное, которое означало «я один». Юн слышала его уже не первый раз и каждый раз решала, что это – смирение. Теперь, два года спустя, в наушниках на орбите, она понимала: это было не смирение. Это было разочарование. Он хотел, чтобы она услышала. Не «послушала как врач» – услышала. И каждое её «нет» – было предательством. Не злонамеренным. Рефлекторным. Она защищала нормальность – свою и его – единственным способом, который знала: отрицанием.

Январь 2045-го. Юн была дома – взяла отпуск, впервые за два года. Не ради себя – ради него. Пак позвонил: «Доктор Юн, ваш муж пропустил два приёма подряд. Когнитивные тесты – обязательны для мониторинга». Юн повесила трубку, пошла в кабинет.

Джин-хо сидел на полу – среди рисунков, как Мин-джун среди деталей насоса, только вместо хрома и смазки – бумага и спирали. Он рисовал: маркером, на обоях. Прямо на обоях – бежевых, чистых, купленных вместе три года назад в магазине, где продавец сказал «этот оттенок успокаивает» и они оба засмеялись, потому что оттенок был цвета овсянки и успокаивал, как овсянка успокаивает – вяло, безнадёжно.

Спираль на обоях была большая – от пола до уровня его плеча. Он сидел на корточках и дорисовывал нижние витки, аккуратно, сосредоточенно, как реставратор, восстанавливающий фреску.

– Джин-хо. Ты пропустил приём у Пака.

Он не обернулся. Маркер скрипел по обоям.

– Джин-хо.

– Пак хочет, чтобы я перестал слышать, – сказал он. Не ей – стене. – Он назначит лекарства. Антипсихотики или стабилизаторы – я знаю протокол, я нейробиолог, я знаю, что он пропишет. И лекарства заглушат. Не гул – всё: контрастность восприятия, способность различать, способность… слышать. Лекарства глушат их голоса, Со-хи.

– Чьи голоса?

Он обернулся. Впервые за этот разговор – посмотрел на неё. Глаза – тёмные, ясные, с болезненной чёткостью, которая бывает у людей с высокой температурой: слишком блестящие, слишком открытые.

– Я не знаю, чьи. Но они есть. Они рядом. Они – не в моей голове, Со-хи. Мозг не генерирует паттерны такой сложности спонтанно. Я – нейробиолог. Я знаю, на что способен мозг. И я знаю, на что он не способен. То, что я слышу, – не галлюцинация. Это – внешний сигнал, который мой мозг научился регистрировать, как ухо регистрирует звук, как глаз регистрирует свет, только – другой канал. Другой диапазон.

– Какой канал? – Юн старалась держать голос ровным. Она знала тон: профессиональный, нейтральный, «расскажи мне подробнее». Тон врача. Тон жены, которая боится и прячет страх за протоколом.

– Я не знаю. – Он положил маркер. Встал – медленно, разминая колени. – Не электромагнитный. Экранированная комната в лаборатории – клетка Фарадея, полная изоляция. Сигнал не исчезает. Ни одна электромагнитная помеха не проходит через клетку Фарадея. Но это – проходит. Значит – не электромагнитное. Значит – другая физика. Значит…

– Значит – нужно к врачу, – сказала Юн.

Тишина. Длинная, как коридор, по которому идёшь и не видишь конца.

– Ты не слушаешь, – сказал он.

– Я слушаю.

– Нет. Ты слушаешь как врач. Ты классифицируешь: «бред», «симптом», «нужно к специалисту». Ты не слушаешь как… – он запнулся. Подбирал слово – и не нашёл, или нашёл и не решился. – Ты слушаешь, чтобы решить проблему. А я не проблема. И то, что я слышу, – не проблема. Это – открытие. Я – нейробиолог, и я обнаружил, что мой мозг реагирует на стимул, которого не существует в известной физике. Это – данные, Со-хи. Ты – учёный. Отнесись к этому как к данным.

– Данные, – повторила Юн. Слово прозвучало – неправильно. Как монета, которую бросили на стол и она зазвенела фальшиво. – Джин-хо, твои данные – это твой субъективный опыт. Я не могу верифицировать его. Я не могу воспроизвести его. Я не могу… я не могу увидеть то, что видишь ты.

– Ты веришь в гравитационные волны, которых не видишь. Почему ты не веришь мне?

Фраза – как удар. Не по лицу – по основанию: по тому месту, где стояла Юн, уверенная, рациональная, знающая разницу между наукой и бредом. Гравитационные волны подтверждены экспериментально. Интерферометры. Нобелевские премии. Данные, верифицированные тысячами учёных по всему миру. Его «голоса» – субъективный опыт одного человека с аномальным МРТ.

Но. Но. Но.

Он стоял перед ней – босой, нестриженый, с маркером в руке, с глазами слишком яркими и слишком открытыми – и в его голосе была не злость, не обида. Была – мольба. Мольба, замаскированная под научный аргумент, как её горе будет замаскировано под спектрограммы. Он не просил её поверить. Он просил – допустить. Допустить возможность, что мир устроен не так, как она думала. Что физика не кончается на электромагнетизме. Что семь герц в костях черепа – не болезнь, а… что? Контакт? С чем? С кем?

Юн не допустила. Не потому что не могла. Потому что допустить – означало принять, что мир сломан, что её муж – не болен, а трансформирован, и что она – астрофизик, слушающая вселенную – не слышит то, что слышит он. Допустить – означало признать свою глухоту. А признать глухоту – значило перестать быть собой.

– Потому что гравитационные волны подтверждены экспериментально, – сказала она. – А твои голоса – нет.

Тишина. Короткая. Он посмотрел на неё – и что-то в его лице изменилось. Погасло. Не злость – надежда. Он повернулся к стене. Поднял маркер. Начал рисовать.

– Когда-нибудь будут, – сказал он. Тихо. Не ей.

Юн стояла в дверях кабинета, смотрела на его спину, на маркер, скрипящий по обоям, на спираль, растущую виток за витком, – и чувствовала, как между ними, в пространстве двух метров, заполненном бумагой и рисунками, открывается – трещина. Не ссора. Ссора – громкая, горячая, с обвинениями и слезами. Это – тише. Это – разлом, медленный, как геологический, и такой же необратимый.

Она не села рядом. Не спросила, что он рисует. Не попросила объяснить спирали. Она записала его к Паку на послезавтра, убрала кружки с его стола, протёрла пыль в гостиной. Нормальность. Контроль. Действия, которые имели смысл в мире, где муж болен, а не прав.

Февраль. Пак назначил повторный МРТ. Результаты – хуже: атрофия гиппокампа, начальная стадия. Когнитивные тесты – минус шесть баллов. Диагноз, который Юн ожидала и боялась: ранняя деменция с атипичным течением. «Атипичная» – потому что обычная деменция не сопровождается рисованием спиралей и убеждённостью в невидимых голосах. Пак – честный, осторожный – не стал говорить «шизофрения»: симптоматика не соответствовала. Не стал говорить «опухоль»: МРТ чист, не считая атрофии. Сказал: «Атипичная». Красивое слово для «мы не знаем».

Юн приняла диагноз. Как данные – безэмоционально, с оговорками, с планом действий. Медикаменты: ингибиторы холинэстеразы, стандартный протокол. Режим: когнитивная стимуляция, физические упражнения, социальные контакты. Прогноз: неопределённый. «Атипичная» означала, что никто не знал, как быстро.

Джин-хо – принял иначе.

Он отказался от медикаментов.

Не сразу – через неделю. Юн пришла с работы (она взяла больничный, ездила в университетскую лабораторию по инерции, потому что дома – стены в спиралях и муж, который смотрел мимо) и нашла таблетки в мусорном ведре. Блистер, вскрытый, три капсулы выдавлены и выброшены.

– Ты не принял лекарства.

Он сидел в кабинете – на полу, как всегда теперь, окружённый рисунками. Поднял голову. Глаза – слишком яркие.

– Нет.

– Джин-хо, Пак сказал…

– Я знаю, что сказал Пак. Пак сказал «замедлить прогрессирование». Знаешь, что замедляют ингибиторы холинэстеразы? Всё. Не только «прогрессирование» – восприятие. Контрастность. Способность различать. Я принял одну капсулу вчера и… – он замолчал. Потёр лицо – жест, который Юн видела у Мин-джуна, жест усталости или замешательства. – Три часа тишины. Абсолютной. Как будто кто-то выключил… – он искал слово, – …канал. Нет гула. Нет давления. Нет ничего. Пусто. Как до.

– «Как до» – это нормально.

– «Нормально» – это глухота, – сказал он. Жёстко. Без улыбки. – Со-хи, я нейробиолог. Я двадцать лет изучаю мозг. И я говорю тебе: то, что со мной происходит, – не болезнь. Это – расширение. Мозг формирует новые нейронные связи – в областях, которых не было раньше. Я чувствую это. Я вижу это на собственных ЭЭГ-записях. Атрофия гиппокампа – да, есть. Но параллельно – рост в височных и теменных долях. Пак не видит – потому что не ищет. Стандартный протокол: дегенерация, замедление, паллиатив. Он не рассматривает возможность, что мозг одновременно теряет и приобретает. Что это – не распад, а перестройка.

– Перестройка, – повторила Юн. Слово звучало – нет, не фальшиво. Красиво. Слишком красиво. Так звучат слова, которыми люди называют то, что боятся назвать правильно. «Перестройка» вместо «разрушения». «Переход» вместо «смерти». «Голоса» вместо «галлюцинаций».

– Ты не веришь мне, – сказал Джин-хо. Не вопрос.

– Я верю в данные.

– Данные – это то, что ты решаешь считать данными. Ты решила: мой опыт – не данные. Мои ЭЭГ-записи – не данные. Мои рисунки – не данные. Данные – это только то, что проходит через твой интерферометр, через твои фильтры, через твою методологию. Всё остальное – бред.

Юн молчала. Он был несправедлив. Она знала, что несправедлив. Гравитационные волны подтверждены экспериментально, а его «перестройка» – нет. Между его субъективным опытом и научным фактом была пропасть, и он – нейробиолог, чёрт возьми, он должен был знать это лучше неё.

Но он смотрел на неё глазами, в которых была не болезнь, а ясность. Пугающая, невыносимая ясность человека, который видит что-то, чего не видят другие, и не может доказать, и не может перестать видеть, и просит – не верить, нет. Просит – смотреть туда же.

Она не посмотрела.

Март. Ссора. Та самая – с ноутбуком.

Юн вернулась с LIGO-3. Двухнедельная смена, усталость, джетлаг орбитального перехода – тело привыкает к 1g за сутки, но первые часы всё кажется тяжёлым, неповоротливым, прибитым к полу. Она открыла дверь квартиры – и запах ударил: несвежее бельё, кислый привкус немытой посуды, что-то ещё, сладковатое, от которого Юн зажмурилась.

Квартира. Хаос. Не творческий беспорядок Джин-хо-до-болезни – грязь. Посуда в раковине – горой, покрытая плёнкой, заросшая чем-то тёмным. На столе – остатки еды, упаковки, кружки (его кружки, пять штук, в каждой – засохший чай). Рисунки – теперь не только на бумаге и обоях. На зеркале в ванной – маркером, спираль, от которой маркер соскользнул и оставил косую линию через всё стекло. На кухонном столе – ножом, процарапано в лаке: спираль, мелкая, навязчивая. На оконном стекле – пальцем по конденсату, утренняя спираль, уже высохшая, едва видимая.

Джин-хо сидел на полу кабинета. Окружённый листами. Он не ел двое суток – Юн поняла по мусорному ведру: пусто. По холодильнику: нетронут. По его лицу: скулы обострились, кожа – сухая, натянутая на кости.

– Джин-хо.

Он не поднял глаз. Рисовал.

– Джин-хо. Ты пропустил приём у Пака.

Тишина. Маркер скрипел.

– Джин-хо!

Он поднял глаза. Ярость – чистая, голая, без рационального слоя, без нейробиологических аргументов. Ярость человека, которого отвлекли от единственного, что имело значение.

– Ты смотришь в небо, Со-хи. Всегда в небо. А они – здесь. Прямо здесь. И ты не хочешь опустить глаза.

– Кто – «они»?

– Я не знаю кто! Я знаю – что! Давление, гул, структуры, паттерны – они не в моей голове, они вокруг, они проходят сквозь стены, сквозь пол, сквозь нас – и ты, астрофизик, ищешь сигналы за световые годы, а сигнал кричит из соседней комнаты, и ты – не – слышишь!

Юн отступила. На шаг. Физически – на шаг, эмоционально – дальше. Она видела: он не контролирует. Ярость – не выбор, а прорыв: плотина, которую он держал месяцами, рухнула, и за ней – не аргументы, а боль, чистая, неструктурированная, боль человека, которому не верят.

Она открыла рот – сказать что? «Успокойся» – патронизация. «Я слышу тебя» – ложь. «Давай поговорим» – пустота. Она открыла рот – и не нашла слов, и вместо слов – достала ноутбук из сумки, села за стол, открыла, надела наушники. Привычка. Автоматизм. Когда не знаешь, что делать, – работай. Когда мир разваливается – смотри в данные. Когда муж кричит – надень наушники.

Она надела наушники. Один. Левый. Правый – оставила открытым, чтобы слышать его, если скажет что-то. Компромисс, который не был компромиссом.

Джин-хо встал. Подошёл. Положил руку ей на плечо. Она сняла левый наушник.

– Подожди, – сказала она. – Я почти закончила.

Она не почти закончила. Она даже не начала. Она открыла файл наугад, чтобы было куда смотреть. Потому что смотреть на него – значило видеть ярость, и боль, и ясность, и спирали на стенах, и два года разрушения, замаскированного под «атипичное течение», – и она не могла. Не могла – не в смысле «не хватало сил». В смысле – стена, физическая, между «знать, что он болен» и «допустить, что он прав». Стена, которую она выстроила из рациональности, из диагнозов, из МРТ-снимков и когнитивных тестов. Стена, за которой можно было жить.

Джин-хо стоял за её спиной. Она чувствовала его руку на плече – тёплую, худую, с длинными нестрижеными ногтями. Он сказал:

– Они сейчас здесь. Прямо в комнате. Ты чувствуешь давление? Вот это – в висках?

Юн чувствовала – головную боль. Усталость. Джетлаг. Стресс. Нормальные причины. Нормальные объяснения.

– Джин-хо, пожалуйста. Мы поговорим об этом завтра.

Его рука исчезла с её плеча. Секунда тишины – плотной, как вода на дне бассейна, – и потом: звук.

Грохот. Треск. Юн вскочила – стул отлетел, наушники сорвались с головы, – и увидела: Джин-хо стоял у стены, руки опущены, а на полу – её ноутбук. Экран – паутина трещин, расходящихся от точки удара. Корпус – вмятина. Он взял его со стола и бросил о стену. Одним движением, без замаха, как бросают вещь, которую ненавидишь: не со злостью, а с отвращением.

Тишина.

– Завтра будет поздно, Со-хи, – сказал он. Тихо. Ровно. Без ярости – ярость кончилась вместе с грохотом, и то, что осталось, было хуже: усталость. Не физическая – экзистенциальная. Усталость человека, который кричал в стену и понял, что стена не слышит. – Всегда – завтра.

Юн смотрела на ноутбук. На паутину трещин. На вмятину в корпусе. Это был рабочий ноутбук, с данными, с файлами, с черновиком статьи, которую она писала три месяца. Он это знал. Он знал, что для неё ноутбук – не вещь, а продолжение руки, инструмент, часть тела. И он бросил его о стену, как она бросала его слова – о стену своей рациональности.

Она подняла ноутбук. Экран мерцал – не мёртвый, но повреждённый. Как его мозг на МРТ: не мёртвый, но атрофирующийся. Она положила ноутбук на стол. Взяла сумку. Куртку. Ключи.

– Куда? – спросил он.

– К Минхи.

Подруга. Коллега по старой лаборатории. Диван в гостиной, чай, «хочешь поговорить?» – «нет» – тишина. Нормальная тишина. Тишина мира, в котором мужья не бросают ноутбуки и не рисуют спирали на обоях.

Юн вышла. Закрыла дверь. Он не позвонил. Она не перезвонила. Двенадцать часов – две стороны одной двери, два молчания, одинаковых по весу, различающихся только направлением вины.

Юн открыла глаза. Наушники – на голове, но в них – не запись Джин-хо. Тишина. Файл кончился, пока она вспоминала.

Она посмотрела на экран. Список записей. Март 2045. Файл за двенадцатое – день после ссоры.

Она нажала «воспроизведение».

Его голос – тише. Усталый. Без хрипотцы. Плоский, как линия на кардиомониторе, которая ещё не остановилась, но уже – не пульсирует.

«Двенадцатое марта. Со-хи ушла вчера. Не звонила. Я – тоже. Я должен был позвонить. Или – не должен. Я не знаю.

Ноутбук. Я… ноутбук. Это было – неправильно. Я знаю, что неправильно. Она не заслужила. Но я не знаю, как объяснить. Каждый раз, когда я пытаюсь – словами, данными, рисунками – она слышит симптом. Не меня. Симптом. И я… злюсь. Не на неё – на пространство между нами, на то, что оно стало непрозрачным, как стена, как… как граница между тем, что я слышу, и тем, что она слышит. Как будто мы – в одной комнате, но в разных… средах.

Давление сегодня – сильнее обычного. Гул – почти музыка. Спирали – сами приходят. Не я рисую – рука рисует. Это пугает. Нет. Не пугает. Удивляет. Тело знает что-то, чего мозг не может сформулировать. Нейропластичность – это моя область, я знаю, как мозг перестраивается. Но это – не перестройка мозга. Это – перестройка восприятия. Как будто… как будто у меня появился новый орган чувств, и он настраивается, и настройка – болезненная, хаотичная, и я не знаю, что увижу, когда настройка закончится. Если закончится.

Со-хи. Если ты когда-нибудь это услышишь. Я не извиняюсь за то, что пытался сказать. Только за ноутбук. Ноутбук – это было зря.»

Тишина в записи. Три секунды, четыре, пять. Он не выключил диктофон – забыл или не хотел. Юн слушала тишину.

И в тишине – услышала.

Не его дыхание. Не шум квартиры. Не гул холодильника или кондиционера. Что-то другое – на самой границе слышимости, в нижнем диапазоне, там, где ухо перестаёт различать звук и начинает ощущать вибрацию. Ритмическое. Низкочастотное. Знакомое.

Юн остановила запись. Перемотала. Включила. Тишина в паузе – и в ней, еле уловимо, фоном: пульсация.

Она запустила спектральный анализ аудиофайла. Стандартная процедура – разложить звук на частоты, выделить полосы, определить источники. Голос Джин-хо – широкий спектр, основная частота 110 Гц, обертоны до 4000. Фон квартиры – шум электроники, кондиционер, холодильник, стандартный набор.

И – полоса. Узкая. 6,8–7,3 Гц. Ниже порога слышимости – технически. Но диктофон зафиксировал: слабый, на грани чувствительности микрофона, но – реальный. Не в его голове. В комнате. В квартире. В воздухе – или в чём-то, что проходило сквозь воздух.

Юн наложила спектр на данные LIGO-3. Частотный диапазон – другой: миллигерцы на LIGO-3, герцы на диктофоне. Масштабы различались на три порядка. Но структура – автокорреляционный профиль, распределение интервалов, форма огибающей – структура совпадала. Не идентично – как два голоса, поющие одну мелодию в разных регистрах. Слова Мин-джуна.

0,79.

Коэффициент корреляции между ритмом в паузах голосовых заметок мёртвого мужа и сигналом, обнаруженным орбитальной обсерваторией третьего поколения.

Юн сняла наушники. Положила на стол. Сняла очки. Не протёрла. Положила рядом с наушниками. Мир размылся – экран, цифры, стены отсека, всё – и в размытом мире было легче, потому что в размытом мире не было деталей, а детали – убивали.

Семь герц. «Около семи герц», – сказал он в записи от семнадцатого октября. «Низкочастотный. Не в ушах – глубже. В костях черепа. Как будто кто-то настраивает инструмент внутри моей головы.» Он описал – точно, как нейробиолог, с указанием частоты, локализации, модальности – то, что она нашла на LIGO-3 двадцать шесть месяцев спустя. Он слышал это. Два с половиной года назад. На кухне. Босиком. С кружкой в руке.

Он знал.

Не «знал» – слышал. Его мозг – по причинам, которых Юн не понимала и, может быть, не поймёт никогда – стал детектором. Детектором того же сигнала, который регистрировал LIGO-3. Того же, который ловил GRIN в Неваде. Того же, который Вольф спрятал под фильтром Q-7. Его «деменция» – его спирали, его давление, его «они поют через стены» – была не болезнью. Или не только болезнью. Или – болезнью, которая была чем-то ещё, как лихорадка – не только жар, но и борьба иммунной системы, как боль – не только страдание, но и сигнал.

Юн надела очки. Мир вернулся – резкий, безжалостный, с цифрами на экране, которые не лгали.

0,79.

Она сидела в аналитическом отсеке, на орбитальной станции LIGO-3, в кресле Адриана Вольфа, который услышал ритм и спрятал, – и понимала: сигнал был в её жизни задолго до интерферометров и спектрограмм. Сигнал был на кухне, и в кабинете, и в больничной палате. Сигнал был в паузах между словами мужа, в его рисунках, в его ярости, в его «ладно». Сигнал был – а она не слушала.

Она могла его услышать. Два года назад. Если бы сняла наушники. Если бы посмотрела на спирали – не как на симптом, а как на карту. Если бы допустила – хотя бы допустила – возможность, что нейробиолог, двадцать лет изучавший мозг, мог знать что-то о собственном мозге, чего не знала его жена-астрофизик, слишком занятая звёздами, чтобы опустить глаза.

«Ты смотришь в небо, Со-хи. Всегда в небо. А они – здесь.»

Юн закрыла файл. Закрыла спектральный анализ. Закрыла глаза.

Она не плакала. Не потому что не хотела – потому что слёзы при 0,7g скатывались иначе, медленнее, и ощущение было чужим, неправильным, и она не могла плакать неправильно, не могла позволить себе даже горе без контроля. Она сидела, и дышала, и считала: четыре – вдох, шесть – выдох. Его техника. Его голос: «Парасимпатическая активация, Со-хи. Дыхание – просто интерфейс.»

Четыре. Шесть. Четыре. Шесть.

На экране – погасшем, ждущем – мерцал курсор. Данные ждали. Ритм – ждал. Вольф – не ждал: Вольф был мёртв. Джин-хо – не ждал: Джин-хо был мёртв. Ждала только она – и ожидание было невыносимым, потому что она не знала, чего ждёт. Прощения? От кого – от мертвеца, от вселенной, от себя? Ответа? На какой вопрос – «что это?» или «почему я не слушала?» или «можно ли вернуть то, что я потеряла, отвернувшись?»

Юн открыла глаза. Надела наушники. Открыла запись – не его, а свою: данные LIGO-3, нулевой фон, диапазон 0,7–2,3 мГц, фильтр Q-7 снят.

Ритм заполнил голову. Тот самый. Тот, что пульсировал в паузах его голоса. Тот, что он слышал на кухне и в кабинете и в больничной палате. Тот, что она слушала семнадцать месяцев, не зная – нет, отказываясь знать – что это тот самый.

Теперь – знала.

Юн слушала. Пальцы – обе руки – неподвижны. Глаза – открыты. Экран – перед ней, с цифрами, с графиками, с коэффициентом 0,79, который связывал мёртвого мужа с живым сигналом.

Она слушала – и впервые за два года чувствовала не пустоту, а присутствие. Не его – нет. Чего-то. Чего-то, что было рядом с ним, когда она – не была. Чего-то, что он слышал, пока она – отказывалась. Чего-то, что не ушло после его смерти, потому что оно не было связано с ним. Оно было связано – со всем.

Присутствие не утешало. Присутствие – болело. Как болит обнаруженный слишком поздно перелом: кость срослась неправильно, и теперь каждое движение напоминает – здесь было сломано, и ты не заметила, и теперь – поздно сращивать заново.

Но Юн слушала. Потому что слушать – единственное, что ей осталось. Единственное, что она могла сделать для него – через два года, через два миллиона километров, через стену рациональности, которую она выстроила и которая оказалась глухой.

Слушать.

Иллюстрация:

Глава 5. Детектор

Орбитальная станция LIGO-3. Шестнадцать дней после обнаружения

Алгоритм родился за одну ночь – и это было неправильно.

Юн знала: настоящие алгоритмы не рождаются за ночь. Настоящие алгоритмы – как кости, сложные и кривые, – формируются месяцами: чертежи, симуляции, тестирование на синтетических данных, ещё тестирование, рецензирование, переписывание с нуля, потому что первая версия – всегда мусор. Так работает наука. Так работала она – всю жизнь, методично, с протоколом и верификацией, с той бесстрастной дисциплиной, которую Джин-хо называл «твоя конвейерная красота». Она принимала это как комплимент. Возможно, это не было комплиментом.

Этот алгоритм родился за ночь. Не из дисциплины – из ярости.

0,79. Коэффициент корреляции между паузами в голосовых записях мёртвого мужа и данными орбитальной обсерватории третьего поколения. Цифра, после которой Юн просидела в аналитическом отсеке сорок минут, дыша четыре-шесть, четыре-шесть, пока мир не перестал качаться. Потом она встала, прошла по коридору к инженерному отсеку и постучала в переборку.

Мин-джун спал. Юн знала, что он спал, потому что свет в отсеке был выключен и из-за двери доносилось ровное дыхание – он спал прямо на полу, среди кабелей, подложив под голову свёрнутый комбинезон. Привычка, которую Юн сначала приняла за эксцентричность, а потом – за практичность: зачем идти до каюты, если пол здесь не хуже?

Она постучала. Дважды. Коротко.

Шорох. Шаги. Дверь открылась.

– Доктор Юн? – Мин-джун моргал, щурясь от света коридора. Волосы – поперёк лица. Отпечаток кабельного зажима на щеке.

– Мне нужен GRIN, – сказала она.

Он посмотрел на неё. Потом – на часы на стене коридора. 02:47.

– Сейчас?

– Сейчас.

Мин-джун потёр лицо. Убрал волосы за ухо – левое, всегда левое, жест, который Юн уже выучила. Кивнул.

– Дайте мне минуту.

Он исчез внутри. Юн ждала, прислонившись к переборке. Металл был холодным – станционная температура, семнадцать градусов, всегда семнадцать. Её пальцы барабанили по стене: указательный-средний-безымянный, указательный-средний-безымянный. Ритм, не совпадающий ни с чем. Просто движение. Просто тело, которое не умело ждать.