Тёмная биосфера

– Мне нужен доступ к полным логам GRIN, – сказала она.

– У меня есть доступ. Как у инженера, ответственного за хранение.

– Мне нужно сравнить паттерны. GRIN и LIGO-3. Если автокорреляционные профили совпадут…

– …то это не артефакт LIGO-3. И не артефакт GRIN. Это – что-то, что оба прибора видят.

Юн посмотрела на него. Мин-джун – двадцать восемь лет, длинные волосы, масляные руки, социальная неловкость, привычка разговаривать с оборудованием. Первый человек за четыре дня, который не сказал «артефакт», «отдохни», «тебе кажется».

– Зачем вам это? – спросила она. Не грубо – честно. Она хотела понять: зачем молодой инженер, которому ничего не стоит пожать плечами и вернуться к своим насосам, решил впустить в свою жизнь проблему, от которой уже отказалось руководство?

Мин-джун задумался. Не над ответом – над тем, как его сформулировать. Юн видела это: он знал, что хочет сказать, но не знал, как это звучит вслух.

– Полтора года, – сказал он наконец. – Я на этой станции полтора года. Менял насосы, калибровал зеркала, проверял пломбы. Хорошая работа. Важная. Но… – он посмотрел на GRIN. – Знаете, что мне нравилось в GRIN, когда я впервые его открыл? Не технология. Технология – стандартная. Лазерное охлаждение, квантовая интерферометрия, ничего революционного. Мне нравилось, что кто-то построил прибор, чтобы слушать планету. Не космос – планету. Не далёкие взрывы – то, что здесь. Прямо здесь. И прибор – услышал. Что-то. Что-то, чего никто не ждал. И вместо того чтобы узнать, что это, – его выключили и убрали на полку.

Он помолчал.

– Мне двадцать восемь лет, доктор Юн. Я – инженер. Я – не учёный, не первооткрыватель, не… не вы. Но я умею слушать приборы. И этот прибор, – он постучал по корпусу GRIN, – говорит мне, что его рано выключили.

Юн молчала. За переборкой – далёкий стук ориентационных двигателей. Станция медленно вращалась, создавая 0,7g, которые позволяли людям не терять мышечную массу и не блевать от невесомости. Земля за бортом – где-то там, внизу, за стенами, за вакуумом – вращалась тоже. И внутри неё, сквозь неё, – ритм.

– Мин-джун, – сказала она. – Паттерсон дал мне три дня отдыха.

– Я понял.

– Я не собираюсь отдыхать.

– Я тоже понял.

– Мне нужны полные логи GRIN, сравнительный анализ с данными LIGO-3 и – если автокорреляции совпадут – детальная характеристика источника. Направление, расстояние, амплитудный профиль. Всё, что можно извлечь из двух приборов.

– Мне потребуется доступ к вашим данным.

– Получите.

– И… – он запнулся. – Паттерсон?

– Паттерсон сказал мне отдыхать. Не сказал – не работать.

Мин-джун улыбнулся. Впервые за разговор – короткая, несимметричная улыбка, которая появилась и исчезла, как импульсная помеха на спектрограмме. Он понял: разница между «отдыхать» и «не работать» – юридическая, и Юн только что определила пространство, в котором они могли действовать.

Юн встала. Посмотрела на GRIN – серый ящик на полу склада, между просроченной пломбой и стеллажом с запчастями.

– Можете перенести его в инженерный отсек?

– Я могу перенести его куда угодно. Он – на моём хранении.

– Инженерный отсек. Подключите к диагностическому стенду. Выгрузите все логи – все, не только калибровочные. Я приду через два часа.

– Вы же не спали трое суток.

– Два часа, – повторила Юн. – Я буду в каюте. Не сплю – думаю.

Она повернулась и пошла к выходу. У двери – остановилась. Обернулась.

– Мин-джун.

– Да?

– Спасибо.

Он моргнул. Не ожидал – и не знал, что ответить: слово «спасибо» от старшего коллеги, с которым ты раньше обменивался только формулярами, требовало реакции, которой не было в его социальном репертуаре. Он кивнул. Юн кивнула в ответ и вышла.

В коридоре она позволила себе выдохнуть. Спина – к переборке. Глаза – закрыты. Два часа. Два часа, чтобы лечь, закрыть глаза и не спать. Думать. Ритм – в голове, постоянный, неотвязный, как шум крови в ушах.

Она пошла к каюте.

Каюта. Темнота. Койка – узкая, жёсткая, с запахом казённого белья. Юн лежала на спине, руки вдоль тела, глаза открыты. Потолок – близко, на расстоянии вытянутой руки. На магнитной полке – фотография, книга, пакет чая.

Она думала.

Не о ритме – о Джин-хо.

Это было непрошеным, нежеланным, неконтролируемым: мозг, лишённый данных и задач, предоставленный самому себе в темноте и тишине, – вернулся туда, откуда она пыталась убежать семнадцать месяцев. К нему.

Первый симптом. Когда? Ноябрь 2044-го – через месяц после «последнего утра». Или раньше? Юн перебирала: были ли признаки, которые она пропустила? Рассеянность? Он всегда был рассеянным – забывал ключи, забывал выключить плиту, забывал, что договорились поужинать с друзьями. Нормальная рассеянность увлечённого учёного, часть его обаяния – Юн любила это: его неспособность существовать в быту, его погружённость в нейроны и осьминогов и пластичность мозга. Она не замечала, когда рассеянность стала чем-то другим. Когда «забыл ключи» превратилось в «забыл дорогу». Когда «потерял мысль» стало буквальным.

Декабрь 2044-го. Он стоял на кухне, смотрел на кофемашину и не мог вспомнить, как она работает. Кофемашина, которой пользовался каждый день, десять лет, – и он стоял перед ней, как перед чужим прибором. Юн вошла, увидела. Он повернулся к ней, и в его глазах было – не страх, нет, страх пришёл позже, – в его глазах было удивление. Искреннее, детское: как будто он впервые увидел кофемашину и не понимал, зачем она.

– Со-хи, – сказал он. – Ты слышишь это?

– Что?

– Этот… – он замолчал. Прислушался. Наклонил голову – вправо, как Мин-джун в наушниках, тот же жест, та же концентрация. – Как будто кто-то… настраивает инструмент. Очень далеко. Очень тихо.

– Я ничего не слышу, Джин-хо.

– Нет? – Он повернулся к кофемашине. Посмотрел на неё. Нажал кнопку – правильную кнопку, привычным жестом. Машина загудела. Он улыбнулся – облегчённо, как человек, нашедший потерянную вещь. – Ладно. Наверное, тиннитус. Надо к врачу.

Юн записала его к врачу. Врач проверил слух – норма. Проверил давление – норма. Спросил про стресс, сон, кофеин. Стандартный набор вопросов для стандартных жалоб. Тиннитус. Звон в ушах. Распространённое явление, лечение – седативные, снижение нагрузки, белый шум перед сном.

Джин-хо кивал. Принял рецепт. Не стал покупать таблетки.

Через неделю – на кухне, утро, кофе: «Ты слышишь? Нет? Ладно». Через две недели – то же. Через месяц – перестал спрашивать. Не потому что перестал слышать. Потому что перестал ждать, что она услышит.

Юн лежала на койке, на станции LIGO-3, в двух тысячах километров над Сеулом, и вспоминала его лицо. Наклон головы – вправо. Прислушивание. «Как будто кто-то настраивает инструмент». Она не слышала. Она – астрофизик, специалист по сигналам, женщина, чья профессия – слушать вселенную, – не слышала того, что слышал он. Не потому что не могла. Потому что не хотела. Потому что «настраивает инструмент» – не научное описание, а метафора, а метафоры – не данные. Потому что она искала сигналы за световые годы и не могла допустить, что сигнал – здесь, на кухне, в голове мужа, в его наклоне головы и в его глазах, которые смотрели не на неё, а сквозь неё, на что-то, чего она не видела.

«Ты слышишь? Нет? Ладно.»

Три слова. Вопрос, отрицание, принятие. Каждый раз – одинаковые. И каждый раз «ладно» звучало чуть иначе: в первый раз – легко, почти весело; во второй – с паузой; в третий – тихо. К десятому разу «ладно» стало означать не «ладно», а «я один». Юн слышала это. И не слышала – выбирала не слышать, потому что слышать означало признать: с мужем что-то происходит, что-то непонятное, что-то, что не лечится седативными, что-то, для чего у неё – астрофизика, аналитика, рационального человека – нет модели.

Она выбрала нормальность. Записала его к нейрологу. Нейролог назначил МРТ. МРТ показал – ничего. Или, точнее, ничего определённого: лёгкие аномалии в височных долях, «не выходящие за границы нормы». Нейролог предложил повторный осмотр через три месяца. Юн согласилась. Три месяца – долго. Три месяца – достаточно, чтобы надеяться, что всё пройдёт.

Не прошло.

Юн перевернулась на бок. Фотография на полке – Джин-хо улыбается. Кружка в его руке – «I ♥ Prefrontal Cortex». Он купил её на конференции в Бостоне и привёз как трофей, и Юн сказала: «Она отвратительная», а он сказал: «Она совершенная», и они оба были правы.

Два часа. Она обещала Мин-джуну – два часа. Потом – данные, сравнение, автокорреляция. Потом – может быть – ответ. Или хотя бы правильный вопрос.

«Ты слышишь?»

Юн закрыла глаза. Тишина каюты была не тишиной – гул станции, всегда, фоном, неотличимым от собственного пульса. И в этом гуле – если прислушаться, если позволить себе прислушаться, если перестать выбирать нормальность…

Ничего. Только гул. Только станция. Только пульс.

Юн встала. До двух часов оставалось сорок минут, но лежать – значило вспоминать, а вспоминать – значило тонуть, а тонуть она не имела права, потому что данные ждали. GRIN ждал. Мин-джун ждал. Ритм ждал.

Она умылась – быстро, по-военному, холодная вода из экономного крана – и пошла в инженерный отсек.

Мин-джун уже подключил GRIN. Прибор стоял на диагностическом стенде – раскрытый, с подсоединёнными кабелями, как пациент на операционном столе. Экран стенда показывал дерево файлов: логи, калибровки, метаданные, системные записи. Много. Шесть лет эксплуатации, три года хранения – всё в памяти, всё доступно.

– Выгрузил всё, – сказал Мин-джун, не оборачиваясь. Он сидел на полу – разумеется – перед вторым экраном, на котором уже выстраивались графики. – Четырнадцать тысяч записей. Из них – 847 помечены как «ложные срабатывания». Это – ваши.

– Наши, – поправила Юн.

Он обернулся. Посмотрел на неё – не удивлённо, но внимательно. Кивнул.

– Наши.

Юн села рядом. На пол. Впервые за два года – на пол: не в кресло, не на стул, а на палубу инженерного отсека, рядом с двадцативосьмилетним инженером и вскрытым военным прибором. Неудобно. Правильно. Данные – на экране, на уровне глаз. Начали работать.

Они работали молча – четыре часа, с перерывом на воду (Мин-джун принёс две бутылки, Юн выпила обе). Сравнительный анализ: автокорреляционные профили «ложных срабатываний» GRIN и сигнала LIGO-3. Метод – перекрёстная корреляция с поправкой на разницу чувствительности приборов и условий наблюдения.

Результат – на экране. Два графика, наложенные друг на друга. Не идентичные – чувствительность разная, фон разный, география разная. Но форма – узнаваемая. Та же структура пиков и провалов. Те же интервалы автокорреляции. Тот же нейроподобный ритм – дыхание, пульсация, живое.

– Коэффициент корреляции? – спросила Юн.

Мин-джун запустил расчёт. Подождал. Цифра появилась на экране: 0,84. Высокая. Очень высокая для двух независимых приборов, разнесённых на шесть лет и два миллиона километров.

– Ноль восемьдесят четыре, – сказал он. Тихо. Как будто цифра была хрупкой и могла разбиться от громкого голоса.

Юн смотрела на экран. 0,84. Два прибора. Два места. Шесть лет. Один и тот же сигнал.

Это не артефакт LIGO-3. Это не артефакт GRIN. Это – что-то, что существует независимо от прибора, независимо от наблюдателя. Что-то, что генерирует гравитационные волны – слабые, но стабильные, сложные, структурированные. Что-то, что находится – здесь. Везде. Сквозь Землю. Сквозь орбиту. Сквозь шесть лет.

Юн сняла очки. Не протёрла – просто сняла. Мир размылся. Экран превратился в световое пятно, Мин-джун – в тёмный силуэт рядом. Размытый мир – честнее: в нём нет иллюзии контроля.

Она надела очки. Мир вернулся.

– Это не шум, – сказала она.

Мин-джун кивнул. Его палец – правый указательный – стучал по колену. Быстро, быстро, быстро.

– Это не шум, – повторил он. – Это что-то. И оно – везде.

Они сидели на полу инженерного отсека, среди кабелей и инструментов, перед экраном с двумя графиками, которые не должны были совпадать и совпали. Станция вращалась. Земля вращалась. И что-то – внутри, вокруг, сквозь – пульсировало, дышало, жило. Не зная, что его наконец услышали.

Или – зная.

Глава 3. Источник

Орбитальная станция LIGO-3. Девять дней после обнаружения

Триангуляция заняла пять дней – и не дала ответа. Или, точнее, дала ответ, который не мог существовать.

Юн объяснила метод Мин-джуну на третий день совместной работы, рисуя на запотевшей панели инженерного отсека пальцем – привычка, появившаяся от того, что бумагу она не любила, а экран находился слишком далеко от того места на полу, где они обычно сидели.

– Два прибора, – сказала она. – LIGO-3 на орбите и записи GRIN из Невады. Разные точки наблюдения, разное время. Если сигнал идёт из конкретной точки в пространстве – пульсар, магнетар, что угодно, – то разница во времени прихода между двумя приборами даёт нам направление. Как определяют расстояние до молнии: видишь вспышку, считаешь до грома.

– Но GRIN работал шесть лет назад, – сказал Мин-джун. Он лежал на полу, закинув ноги на стеллаж, экран на животе – поза, от которой у Юн заболела бы спина через три минуты, но которая у него, очевидно, считалась рабочей. – Мы не можем синхронизировать записи в реальном времени.

– Не нужно. Нужна фазовая корреляция. Если сигнал – стабильная структура, а мы знаем, что стабильная, он длится минимум три года без перерыва, – то мы можем совместить фазы и вычислить угловое смещение. Дальше – геометрия.

Мин-джун перевернул экран, посмотрел на формулу, которую Юн сбросила ему накануне. Побормотал что-то. Потом:

– А если источник – не точка?

– Тогда угловое смещение будет нулевым. Или неопределённым. Что, собственно, – она не закончила фразу. Не потому что не знала, чем закончить. Потому что ответ был из тех, которые лучше увидеть в данных, чем услышать вслух.

На пятый день данные были готовы. Юн сидела перед экраном – не на полу, а в кресле, потому что результат требовал вертикальности: смотреть на то, что она увидела, из горизонтального положения означало бы признать, что мир наклонился, – и перечитывала цифры.

Угловое смещение: 0,00 ± 0,03 градуса.

Ноль.

Мин-джун стоял за её плечом, склонив голову, его волосы почти касались экрана.

– Ноль, – сказал он. – Это значит…

– Это значит, что источник – не точка. Не объект. Не «где-то». Сигнал приходит одновременно со всех направлений – с одинаковой амплитудой, с одинаковой фазой. Как если бы вы стояли внутри колокола и пытались определить, с какой стороны он звонит. Ответ: со всех.

– Среда.

– Среда. – Юн откинулась на спинку кресла. Пальцы – на подлокотниках, неподвижны. Левая рука хотела барабанить, правая – не хотела. Компромисс: обе лежали тихо, как после ссоры. – Что-то, что заполняет пространство. Сквозь Землю, сквозь орбиту, сквозь всё. Что-то, что не взаимодействует ни с чем, кроме гравитации. Невидимое. Неосязаемое. Не электромагнитное.

– Тёмная материя, – сказал Мин-джун.

Юн промолчала. Слова «тёмная материя» в контексте живого сигнала были – она подбирала аналогию и не находила правильной. Как сказать «атмосфера» про ветер, который с тобой разговаривает. Технически точно. Категориально – катастрофа.

– Я не готова это утверждать, – сказала она.

– Но данные…

– Данные говорят, что источник – изотропный, немагнитный, неэлектромагнитный, взаимодействующий только гравитационно. Данные не говорят «тёмная материя». Данные говорят: «мы не знаем, что это, но оно обладает свойствами, совместимыми с…»

– …с тёмной материей.

– С гипотетической самовзаимодействующей фракцией тёмной материи. – Юн поправила очки. – Гипотеза Рэндалл, 2015 год. Частично взаимодействующая тёмная материя – PIDM. Часть тёмного сектора может обладать собственным фундаментальным взаимодействием: тёмным сцеплением. Достаточно сильным, чтобы формировать стабильные структуры. Достаточно слабым, чтобы мы их никогда не видели.

– Но мы их слышим.

Юн посмотрела на него. Мин-джун смотрел на экран – не на цифры, а сквозь них, как Джин-хо смотрел сквозь окно. На мгновение – короткое, острое, как порез бумагой – Юн увидела в его лице чужое лицо, услышала в его голосе чужой голос: «Ты слышишь?» Мин-джун не был похож на Джин-хо – ни внешне, ни характером, ни возрастом. Но взгляд – взгляд человека, который слышит что-то, чего не должно быть, и не может перестать слушать, – был тем же.

– Мы их слышим, – согласилась она. – Вопрос в том, кто ещё.

Публикация.

Юн знала, что делает. Знала последствия, знала риски, знала, что Паттерсон не одобрит, что научное сообщество разделится, что кто-нибудь непременно скажет «бессонница и горе» – и будет по-своему прав, и по-своему не прав, и обе стороны не будут иметь значения, потому что данные – есть, и данные – не зависят от количества сна и мёртвых мужей.

Она оформила статью за три дня. Сорок одна страница, восемнадцать графиков, четыре приложения. Язык – нарочито сухой, безэмоциональный, как отчёт о вскрытии: «обнаружен стабильный гравитационный сигнал неизвестного происхождения», «источник демонстрирует изотропное распределение, совместимое с гипотезой о самовзаимодействующей тёмной материи», «необходимы дополнительные наблюдения». Ни слова о ритме. Ни слова о «живом». Ни слова о Вольфе и фильтре Q-7 – это были бы обвинения в адрес мёртвого коллеги, а Юн не собиралась обвинять мёртвых. Только данные. Только цифры. Только то, что можно проверить.

Она загрузила статью на препринт-сервер в четыре утра по корабельному времени – бессонная привычка, ставшая стратегией: утренняя загрузка означала, что статья появится в ленте, пока она спит (не спит), и первые реакции накопятся к моменту, когда ей придётся их читать.

Реакций не пришлось ждать.

К полудню – сорок три комментария. К вечеру – сто семнадцать. К утру следующего дня – четыреста шестьдесят, и число росло экспоненциально, как сигнал в положительной обратной связи.

Юн читала. Не всё – выборочно, по ключевым словам: «калибровка», «методология», «артефакт», «воспроизводимость». Сортировала: конструктивная критика – в одну папку, оскорбления – в корзину, вопросы – в список для ответа.

Конструктивной критики было процентов двадцать. Из них – половина содержала реальные замечания: вопросы о перекрёстной калибровке LIGO-3 и GRIN, о статистической корректности сравнения двух разнородных приборов, о влиянии орбитальной механики на изотропность сигнала. Юн отвечала – быстро, точно, с дополнительными данными.

Остальные восемьдесят процентов делились на два лагеря – и оба были предсказуемы настолько, что Юн иногда знала содержание комментария по первым трём словам.

Первый лагерь: «Прорыв. Живая тёмная материя. Революция в физике. Мы не одни.» Восторг, эйфория, спекуляции – от вменяемых теоретиков, предлагавших модели, до блогеров, объявивших о контакте с инопланетным разумом. Юн не писала о контакте. Юн не писала о разуме. Юн написала «стабильный гравитационный сигнал неизвестного происхождения» – и мир прочитал «инопланетяне». Предсказуемо. Неизбежно. Бесполезно злиться.

Второй лагерь: «Ошибка. Артефакт. Бессонница. Горе.» Скепсис, ирония, снисхождение – от уважаемых коллег, чьи имена Юн знала по публикациям, от рецензентов, которых она цитировала в своих собственных работах. «Доктор Юн, при всём уважении к вашей квалификации, представленные данные не исключают системную инструментальную ошибку…» «Методология сравнения LIGO-3 и GRIN содержит критические допущения, не обоснованные в тексте…» «Мы рекомендуем авторам пересмотреть анализ с учётом возможных нелинейных артефактов обработки…»

Юн читала. Отвечала. Не злилась – злость была роскошью, требующей энергии, которой у неё не было. Она была – пустая. Пустая и точная, как хирургический инструмент: функция без чувства. Она отвечала рецензентам, как отвечала Паттерсону: данными. Цифрами. Графиками. Без эмоций, без интерпретаций, без фразы «послушайте сами» – потому что эта фраза означала бы, что аргумент субъективен, а субъективный аргумент – не аргумент.

На третий день после публикации пришло письмо, отличавшееся от остальных.

Без имени отправителя – служебный адрес, домен Объединённого командования космической обороны, УСКК. Тема: «Запрос на встречу. Срочно. Конфиденциально». Текст – четыре строки:

«Доктор Юн. Ваша публикация от 17/03/2047 привлекла внимание аналитического отдела УСКК. Просим вас связаться с нижеуказанным контактным лицом для обсуждения вопросов, связанных с вашими данными. Генерал-лейтенант М. Вейдт, командующий Объединённым командованием космической обороны.»

Юн прочитала письмо дважды. Посмотрела на часы – 23:17, ночная смена, отсек пуст. Мин-джун – в каюте, спит (он умел спать; она завидовала). Станция гудела. Земля за бортом – невидимая из аналитического отсека, без окон – вращалась.

УСКК. Объединённое командование космической обороны. Структура, созданная после Сингапурского инцидента – военный конфликт 2030-х, детали которого Юн знала по открытым источникам поверхностно и по закрытым – никак. Надгосударственная организация с полномочиями, которые нормальные люди предпочитали не обсуждать вслух: мониторинг орбитального пространства, координация планетарной обороны, контроль над технологиями двойного назначения. LIGO-3 была частью инфраструктуры УСКК – не формально, но финансово: тридцать процентов бюджета обсерватории шло из военных фондов. Это знали все. Об этом не говорили – как не говорят о фундаменте дома, пока он не трескается.

Генерал-лейтенант М. Вейдт. Юн набрала имя в поисковике. Результаты: скудные, отфильтрованные, с характерными пустотами, которые сами по себе были информацией. Фотография: мужчина за пятьдесят, жёсткое лицо, глаза – светлые, неподвижные, из тех глаз, которые смотрят на собеседника, как на данные. Биография: краткая, дырявая, с пропусками в годах, которые означали секретные операции. Одна личная деталь – случайная, всплывшая в старой газетной статье: «дочь генерала Вейдта среди погибших в Сингапурском инциденте». Юн прочитала, закрыла.

Человек, потерявший ребёнка, – во главе организации, отвечающей за планетарную безопасность. Она знала, что это значит. Не потому что понимала военных. Потому что понимала потерю.

Юн не ответила на письмо. Не потому что испугалась – потому что сначала нужно было сделать кое-что другое.

Рабочая станция Адриана Вольфа стояла в аналитическом отсеке – формально это была рабочая станция Юн, но на заводской табличке, прикрученной к корпусу мелкими крестовыми винтами, значилось «WST-07 / A.Wolf / Assigned 2038». Юн не стала менять табличку. Не из сентиментальности – потому что крестовая отвёртка нужного размера была у Мин-джуна, а просить означало объяснять.

Вольф работал на этой станции семь лет. Его файлы – рабочие – были засекречены УСКК после его гибели: стандартный контрразведывательный протокол для любого погибшего сотрудника орбитальной обсерватории. Доступ – по допуску, которого у Юн не было. Но рабочие файлы – не все файлы. Вольф, как любой человек, живший и работавший на одной и той же машине, хранил на ней не только протоколы: были и личные – в незашифрованном разделе, который контрразведка либо не нашла, либо сочла несущественным.

Юн открыла файловую систему. Раздел /personal/wolf/ – маленький, аккуратный, как его каюта, должно быть, была аккуратной. Несколько папок: фотографии (Альпы, осень; одинокий турист, маленькая фигурка на фоне ледника – он?), книги (физика, философия, один томик Рильке на немецком), музыка (Бах, исключительно Бах, двенадцать записей Гольдберг-вариаций в разных исполнениях). И – файл.

Один файл. Текстовый. Без имени – только дата: 08.11.2043. За четырнадцать месяцев до его гибели. За два месяца до того, как он создал фильтр Q-7.

Юн открыла.

Это был не дневник – не в привычном смысле. Не ежедневные записи, не хроника. Один текст, написанный, судя по меткам времени, за одну ночь – с 01:12 до 04:47. Три с половиной часа. Юн представила: Вольф за этим же терминалом, в этом же кресле, в этой же темноте, с этим же гулом станции. Один. Как она – одна.

Текст был на немецком. Юн не знала немецкого – но автоперевод справился, и она прочитала, и по мере чтения пальцы её левой руки, барабанившие по подлокотнику, замедлялись, замедлялись и остановились.

Вольф писал – не как учёный. Как человек:

«Три недели. Три недели я слушаю. Каждую ночь. Прихожу сюда, когда станция спит, надеваю наушники, запускаю конверсию – и слушаю. Я не знаю, что это. Я не знаю, откуда это. Я знаю только, что это – не шум. Шум не дышит. Шум не меняется так, как меняется живое – с вариациями, с акцентами, с тем, что на другом языке я назвал бы намерением. Я – физик. Я не имею права говорить "намерение" о гравитационном сигнале. Но я слушаю три недели, и мне всё труднее подбирать правильные слова, потому что правильные слова – научные, точные, осторожные – не описывают того, что я слышу.