Тёмная биосфера

Ночная смена. Третья за неделю, вторая подряд. Сун-хён из дневной группы предложил поменяться – «Юн, ты же не спишь всё равно», – и в его голосе было достаточно осторожного сочувствия, чтобы она согласилась. Не потому что он был прав, хотя он был прав. Потому что спорить означало объяснять, а объяснять означало думать о причинах, а причины вели к пустой квартире на двадцать третьем этаже в Каннаме, где тапочки стояли у двери и семнадцать уродливых кружек ждали на кухонных полках. Ночная смена на LIGO-3 – другая пустота. Контролируемая. С данными.

Юн поправила очки – жест, ставший рефлексом задолго до того, как появился повод. Она могла бы сделать коррекцию, любой орбитальный медцентр предлагал процедуру за двадцать минут, но очки были якорем. Рамка на переносице, привычное давление дужек на виски. Мир, увиденный сквозь линзы, отличался от мира без них – не оптически, а онтологически: линзы означали, что она контролирует то, что видит. Выбирает чёткость. Решает, когда фокусироваться, а когда снять и позволить миру размыться. Джин-хо называл их «твоим забралом». Она называла их очками.

Станция гудела. Не громко – это был не звук, а присутствие звука: системы жизнеобеспечения, рециркуляция воздуха, криогенное охлаждение интерферометрических зеркал, насосы, фильтры, тысяча механизмов, поддерживающих жизнь четырнадцати человек в двух тысячах километров над тем, что когда-то считалось единственным домом разумных существ. Воздух пах металлом и чужим сном – специфический аромат станции, к которому привыкаешь за неделю и перестаёшь замечать за две, но который возвращается каждый раз, когда спускаешься на Землю и поднимаешься обратно. Юн не спускалась три месяца. Воздух пах как обычно. Как ничто.

Рабочий терминал светился в полутьме аналитического отсека – единственный источник света, если не считать индикаторов на серверных стойках и аварийной полосы у пола. Юн предпочитала работать в темноте. Не из драматизма – из физиологии: глаза уставали медленнее, когда единственным ярким объектом был экран. Четырнадцать часов за терминалом, и нейроны зрительной коры начинали протестовать. Юн знала это как нейробиологический факт – Джин-хо объяснял. Она помнила объяснение. Помнила его голос: чуть хрипловатый к вечеру, с привычкой делать паузу перед ключевым термином, как будто слово нужно было сначала развернуть внутри головы и убедиться, что оно правильное. «Зрительная кора, Со-хи, – не фотоаппарат. Она – интерпретатор. Ей нужна не информация, ей нужен контраст.»

Контраст. На экране были данные LIGO-3 за последние семнадцать месяцев – гравитационные волны, зарегистрированные орбитальным интерферометром с базой два с половиной миллиона километров. Столкновения нейтронных звёзд на краю наблюдаемой вселенной. Слияния чёрных дыр, произошедшие, когда Земля ещё не сформировалась. Космическая музыка насилия – конвертированная в спектрограммы, в числа, в цветные полосы на чёрном фоне. Красиво, если знаешь, что видишь. Рутинно, если смотришь в сотый раз.

Юн смотрела в сто первый. Не на основные данные – на шум. На то, что оставалось после вычитания всех подтверждённых сигналов: гравитационных волн от известных источников, приливных эффектов Луны и Солнца, сейсмических вибраций Земли (даже с орбиты), термических колебаний зеркал, квантового шума вакуума. После всех вычитаний оставался остаток – бессмысленная рябь, статистический мусор, «нулевой фон», на который никто не смотрел, потому что в нём не было ничего.

Юн смотрела на «ничего» семнадцать месяцев.

Это не было научной программой. Это не было даже хобби. Это было – она не нашла бы слова, если бы спросили, и никто не спрашивал – привычкой горя. Она работала с остатками, потому что остатки – это всё, что осталось. В данных. В жизни. В квартире, где тапочки стояли у двери. Логика – безупречная в своей абсурдности: раз она специалист по вычитанию, раз она проводит дни, отделяя сигнал от шума, раз её жизнь свелась к разнице между «есть» и «нет», – пусть хотя бы «нет» будет проверено до последней цифры.

Пальцы двигались по клавиатуре. Левая рука – быстрее правой, привычный дисбаланс: правая – для точных движений, левая – для скорости. Джин-хо замечал: «Ты печатаешь, как играешь на пианино. Левая – аккомпанемент, правая – мелодия.» Она не играла на пианино. Он знал. Это было из тех шуток, которые становятся нежностью не потому что смешные, а потому что повторяются.

Юн остановила руки. Сняла очки. Протёрла стёкла краем рукава – мятый, нестиранный, третий день. На станции стирка – по расписанию, раз в пять дней; Юн стирала реже, потому что ходить к стиральным модулям означало столкнуться с кем-нибудь в коридоре, а столкнуться в коридоре означало «Юн, как ты?» и «Юн, ты ела?» и «Юн, может, возьмёшь выходной?», и она не могла ответить честно ни на один из этих вопросов.

Очки вернулись на переносицу. Мир обрёл чёткость. На экране – шум.

Она переключилась на аудиоконвертер.

Аудиоконвертер был её причудой. Так это называли коллеги – «причуда Юн», – вкладывая в слово ровно столько снисхождения, чтобы оно не звучало оскорбительно. Идея проста: гравитационные волны – колебания, колебания можно перевести в звук, звук можно слушать. Человеческое ухо – не худший детектор паттернов: миллионы лет эволюции настраивали слуховую кору на распознавание ритмов, мелодий, повторов. То, что глаз пропускает в спектрограмме – ряби цвета, сливающиеся в однородный фон, – ухо ловит как сбой ритма, как неправильную ноту, как тишину, которой быть не должно.

Юн надела наушники. Массивные, закрытые, студийного качества – единственная личная вещь, которую она привезла на станцию, не считая фотографии, книги и пакета чая. Наушники были не из её мира – из мира Джин-хо: он использовал их для прослушивания аудиозаписей экспериментов, нейронных сигналов, конвертированных в звук. Та же идея, другие данные. Он слушал мозги. Она слушала вселенную. Он смеялся, когда она это формулировала: «Разница в том, что мозг иногда отвечает.»

Она запустила конверсию. Нулевой фон – в звук.

Первые секунды – шипение. Белый шум, статика: миллионы случайных колебаний, наложенных друг на друга, рождающих ровный, бессмысленный гул. Так звучит космос, если убрать из него всё интересное. Юн слушала этот шум семнадцать месяцев – достаточно, чтобы знать его, как знаешь голос соседа за стеной: не вслушиваешься, но замечаешь, когда что-то меняется.

Она прибавила громкость. Пальцы правой руки – на тачпаде, левая – барабанила по краю стола, ритм без мелодии, привычка, которую Джин-хо называл «твоим вторым пульсом». Она не замечала, что барабанит, пока не останавливалась, и тогда тишина пальцев казалась громче любого шума.

Шипение. Шипение. Шипение.

И – пауза.

Не тишина – пауза. Разница принципиальная: тишина – отсутствие звука, пауза – присутствие отсутствия. Как пропущенный удар сердца. Как пустое место в оркестре, где должна стоять виолончель. Шум был ровным, монотонным, предсказуемым – и вдруг, на долю секунды, стал тише. Не замолчал – провалился, как будто часть спектра – узкая полоса частот – обнулилась.

Юн остановила пальцы. Левая рука замерла на краю стола, правая – на тачпаде. Она перемотала назад. Прослушала снова. Провал – на том же месте. Перемотала ещё дальше. Ещё один провал. И ещё. Через неравные, но не случайные интервалы – как паузы между словами на чужом языке. Ритмическая тишина.

Она сняла наушники. Надела снова. Прослушала третий раз, четвёртый. Провалы – на месте. Не артефакт наушников, не глюк конвертера. Часть спектра молчала, когда не должна была молчать. Шум должен быть везде – на то он и шум. Если в шуме есть дыры – значит, что-то эти дыры создаёт. Или что-то их вырезает.

Юн открыла параметры фильтрации.

Стандартный набор: четырнадцать фильтров, каждый из которых вычитал определённый тип помех – лунные приливы, солнечный ветер, термический дрейф зеркал, микровибрации станции. Каждый фильтр имел маркировку, дату создания, имя инженера, который его откалибровал. Юн прокручивала список, пока не дошла до пятнадцатого.

Фильтр Q-7. Дата: 12 марта 2044 года. Автор: д-р Адриан Вольф. Комментарий: «Систематический инструментальный артефакт, диапазон 0,7–2,3 мГц. Рекомендация: исключить из анализа. Статус: внесён в реестр постоянных исключений».

Юн знала имя. Вольф – её предшественник на посту ведущего аналитика. Швейцарец, педантичный, замкнутый, с репутацией человека, который проверяет всё трижды. Погиб в аварии орбитального шаттла за год до её прихода. Его рабочее место – её рабочее место. Его терминал – её терминал. Его кресло, продавленное в определённых местах под тело с другими пропорциями, – она так и не заменила, хотя могла.

Фильтр Q-7 был стандартной процедурой. Систематическая помеха – любой инструмент генерирует их десятками: резонансы корпуса, наводки от электроники, тепловые пульсации. Обнаружить, классифицировать, исключить. Рутина. Юн сама создала три таких фильтра за первый год работы. Ничего необычного.

Кроме того, что диапазон 0,7–2,3 мГц – это именно те частоты, на которых она слышала паузы.

Её пальцы – снова в движении. Левая рука – по краю стола, правая – по клавиатуре. Она открыла журнал калибровки Q-7. Стандартная запись: обнаружена систематическая помеха, проведена серия тестовых наблюдений (семь штук, разнесённых по времени), подтверждено инструментальное происхождение, внесено в реестр. Всё – по протоколу. Ничего подозрительного, если не знать, что Адриан Вольф проверял всё трижды, а тестовых наблюдений провёл семь. Для педанта – мало. Для рутинной помехи – более чем достаточно. Противоречие.

Юн посмотрела на метаданные тестовых наблюдений. Время проведения: ночь. Все семь – ночные сессии. Не просто ночные – поздние: между часом и четырьмя утра по корабельному времени. Время, когда станция спит, когда в аналитическом отсеке никого, когда данные – только твои.

Она могла бы остановиться. Открыть отчёт, убедиться, что Вольф сделал работу правильно, закрыть отчёт, допить остывший кофе, доработать смену, лечь в койку, не уснуть, встать, повторить. Она могла бы – и семнадцать месяцев назад остановилась бы. Но семнадцать месяцев назад у неё ещё хватало инерции нормальной жизни, той нормальности, которая защищает от вопросов, ответы на которые могут быть опаснее незнания.

Сейчас – нормальности не осталось. Инерция кончилась. Юн Со-хи, сорока двух лет, вдова, бездетная, два года на орбите, три месяца без спуска на Землю, – сидела в тёмном отсеке и смотрела на фильтр, созданный мёртвым человеком за её терминалом. И единственное, что у неё было, – данные.

Она отключила Q-7.

Мир не перевернулся. Экран мигнул – перекалибровка заняла одиннадцать секунд – и спектрограмма перерисовалась. Визуально – почти неотличимо: чуть больше шума в нижнем диапазоне, лёгкое уплотнение цветовой полосы между 0,7 и 2,3 мГц. Ничего, что бросилось бы в глаза. Ничего, что заставило бы остановиться, если ты не Юн Со-хи и не сидишь в темноте с наушниками и остывшим кофе.

Юн надела наушники. Запустила аудиоконверсию.

Шипение – прежнее. Белый шум, статика, космос-без-событий. Но через четыре секунды – там, где раньше были провалы, паузы, ритмические дыры, – появился звук.

Нет, не звук. Ритм.

Низкий, на пределе слышимости, как далёкий барабан, обёрнутый тканью. Не ровный, не механический – с вариациями, с микропаузами, с ускорениями и замедлениями, как дыхание спящего, как пульс человека, который идёт по лестнице и останавливается на площадке передохнуть. Живой ритм. Слишком сложный для инструментальной помехи – помехи повторяются, это их определяющий признак, а этот паттерн не повторялся: каждый цикл отличался от предыдущего, не кардинально, но достаточно, чтобы исключить механическое происхождение. Слишком упорядоченный для случайного шума – шум не пульсирует, не ускоряется, не замедляется в ритме, который ощущается как осмысленный.

Юн слушала.

Её руки – обе – замерли. Левая – на краю стола, правая – на тачпаде. Пальцы – неподвижны. Впервые за два года – неподвижны. Она дышала через рот, медленно, потому что носовое дыхание создаёт шум в наушниках, а она не хотела шума. Она хотела слышать.

Ритм продолжался. Минуту. Две. Три. Юн перемотала вперёд – ритм менялся, но не исчезал. Перемотала на час – ритм. На сутки – ритм, другой, но узнаваемый, как почерк одного и того же человека в разные дни. Она перемотала на начало записей – семнадцать месяцев назад – и ритм был там. Был всегда. Фильтр Q-7 вырезал его, превращая в дыры, в паузы, в ритмическую тишину, которую Юн слышала как отсутствие. Вольф услышал ритм три года назад. И – спрятал.

Юн сняла наушники. Положила на стол. Встала – слишком резко: при 0,7g движения получались избыточными, тело подбрасывало чуть выше, чем ожидалось, и каждый шаг превращался в маленький подскок. Она привыкла, но сейчас – не контролировала, и плечо зацепило край серверной стойки, глухой металлический звон разнёсся по отсеку. Юн потёрла плечо. Посмотрела на терминал. Спектрограмма мерцала – равнодушная, цифровая, ничего не значащая для того, кто не знает, что искать.

Она знала.

Она не должна была знать. Она была аналитиком данных, а не охотницей за сигналами. Её работа – чистка, калибровка, верификация. Найти шум, убрать шум, сделать данные пригодными для физиков, которые ищут столкновения чёрных дыр и слияния нейтронных звёзд. Она – техник. Высококвалифицированный техник с докторской из MIT, но техник. Её задача – не открывать. Её задача – не мешать открывать другим.

Юн села обратно. Надела наушники.

Ритм.

Она закрыла глаза.

Кухня в Каннаме. Утро. Свет – косой, октябрьский, тот особенный сеульский свет поздней осени, когда небо высокое и воздух пахнет жжёными листьями, даже на двадцать третьем этаже, даже сквозь закрытые окна. Джин-хо у плиты – в мятой футболке, босиком, волосы торчат в трёх направлениях. Он готовит омлет и рассказывает про осьминогов.

– Каждая рука – отдельный мозг, Со-хи. Не метафорически – буквально. Две трети нейронов – в щупальцах. Центральный мозг посылает общую команду: «хватай», – а каждое щупальце само решает, как именно хватать. Распределённый интеллект. Как интернет, только мокрый.

Юн сидела за столом, обхватив ладонями кружку с кофе – его кофе, который он готовил лучше, чем она, потому что засекал время и температуру, и помол, и пропорции, и каждую переменную, которую можно было засечь. Кофе был идеальный. Свет был идеальный. Его голос – этот голос, хрипловатый, с паузами, с привычкой заглядывать ей в глаза, чтобы убедиться, что она слушает, – был идеальный.

– Представь, что у тебя восемь рук, – он перевернул омлет, – и каждая – со своим мнением. Ты говоришь: «Возьми стакан». А одна рука хочет стакан, другая – вилку, третья вообще решила, что лучше обнять ближайшего краба. И ты – центральный мозг – должна как-то с этим жить.

– Похоже на управление интерферометром.

– Похоже на управление чем угодно. – Он поставил тарелку перед ней. Омлет – ровный, с зелёным луком, с тем особым загибом краёв, который получается, только если сковорода нагрета до правильной температуры. – Мозг – не диктатор, Со-хи. Мозг – медиатор. Он не приказывает телу – он договаривается с ним. Каждую секунду. Миллионы переговоров в секунду. И когда переговоры ломаются…

Он не закончил фразу. Сел напротив. Взял свою кружку – уродливую, конференционную, с надписью «NeuroPlasticity Workshop 2038» и карикатурным мозгом в бейсболке. Отпил. Посмотрел в окно – или сквозь окно, на небо, или дальше.

– Когда переговоры ломаются – что? – спросила Юн.

– А?

– Ты сказал: «Когда переговоры ломаются». И остановился.

– Я остановился?

– Ты остановился.

Он улыбнулся. Рассеянно, как будто вернулся откуда-то. Отпил кофе.

– Ничего. Ерунда. Мысль потерялась.

Юн не стала настаивать. Она ела омлет – идеальный – и смотрела, как он барабанит пальцами по кружке. Ритм без мелодии. Её привычка – нет, его. Нет, общая: они заразили друг друга за десять лет. Его привычка постукивать – её привычка барабанить. Чьё это было изначально, никто не помнил. Может, ничьё. Может, привычка родилась в пространстве между ними, в той зоне, где «он» и «она» превращались в «они», и граница между телами размывалась не физически, а ритмически.

Он засмеялся – вдруг, без причины, или по причине, которую она не поняла.

– Что?

– Ничего. Просто… ты красивая утром. Когда злая и без кофе.

– Я не злая.

– Ты злая. Но эстетично.

Она хотела сказать что-то – едкое, нежное, из тех фраз, которые рождаются только в пространстве десяти лет и которые невозможно воспроизвести для постороннего. Не успела. Он встал, поцеловал её в макушку – мимолётно, привычно, как поправить очки – и ушёл в кабинет. Она слышала, как он включает компьютер. Как открывает файлы. Как начинает что-то бормотать – разговаривать с данными, его привычка, её раздражение, их быт.

Она допила кофе. Вымыла кружку – свою, не его; его кружки она перестала мыть принципиально после того, как их стало семнадцать, и каждая была уродливее предыдущей. Посмотрела в окно. Сеул – огромный, шумный, живой – расстилался внизу, как карта, на которой ещё не отмечены минные поля.

Это было последнее утро.

Не последнее утро его жизни – до этого оставалось ещё полтора года. Последнее нормальное утро. Последнее утро, когда «потерял мысль» означало рассеянность, а не симптом. Когда «ты красивая утром» означало любовь, а не попытку удержаться за что-то, пока почва уходит из-под ног. Когда омлет на тарелке и кофе в кружке и свет в окне были фактами, а не воспоминаниями.

Юн не знала, что это утро – последнее. Узнала через неделю, когда Джин-хо забыл дорогу до лаборатории. Не «забыл» – потерял. Стоял на перекрёстке, который проходил тысячу раз, и смотрел на указатели, как будто они были написаны на языке, который он когда-то знал, но разучился.

Через неделю после этого – диагноз. Ранняя деменция с атипичным течением. Прогрессирующая. Необратимая. Врач говорил мягко, профессионально, с той выверенной интонацией, которая означает: «Мне очень жаль, но я это говорю каждый день, и мне нужно успеть к следующему пациенту». Юн слушала, и мир не перевернулся. Мир сузился. До диагноза. До прогноза. До расписания визитов, лекарств, контрольных тестов. До нормальности, которая теперь была работой: поддерживать нормальность, пока нормальность ещё возможна.

Она не вспоминала «потерял мысль». Не вспоминала, как он смотрел в окно – или сквозь окно. Не соединила. Тогда – не соединила.

Юн открыла глаза. Наушники – на голове. Ритм – в ушах. Терминал – перед ней. Время – 03:47 по корабельному. Кофе – остыл окончательно, непоправимо, необратимо.

Она выпрямилась в кресле Вольфа – в своём кресле – и начала работать.

Первое: исключить инструментальные причины. Юн запустила диагностику интерферометра – полную, восьмиканальную, с перекрёстной верификацией. Процедура занимала сорок минут. Она ждала, слушая ритм. Результат: все системы в норме. Зеркала – в допуске. Лазеры – стабильны. Криостат – штатный режим. Электроника – без аномалий. Ритм – не от интерферометра.

Второе: исключить внешние помехи. Юн проверила логи всех орбитальных объектов в радиусе десяти тысяч километров – спутники, мусор, станции. Ничего, что могло бы генерировать гравитационный сигнал в диапазоне 0,7–2,3 мГц. Она проверила солнечную активность – спокойно. Проверила лунную орбиту – стандартная. Проверила – на всякий случай, потому что «на всякий случай» было единственным оружием против паранойи – собственное здоровье: пульс, давление, уровень кислорода в крови. Всё в норме. Она не галлюцинировала. Ритм – не в её голове.

Третье: характеристики сигнала. Юн запустила спектральный анализ. Результаты выстраивались на экране строчка за строчкой, и каждая строчка сужала пространство возможных объяснений.

Частотный диапазон – нижняя граница 0,73 мГц, верхняя – 2,18 мГц, с основным пиком на 1,4 мГц. Для гравитационных волн космического происхождения – слишком низко: столкновения нейтронных звёзд давали пики на герцах и килогерцах, а не на долях миллигерца. Для тектонических – слишком высоко: сейсмические волны Земли работали в другом диапазоне, и, кроме того, LIGO-3 была на орбите, отделённая от литосферы двумя тысячами километров вакуума.

Амплитуда – ничтожная. На восемь порядков слабее, чем сигнал от столкновения нейтронных звёзд на расстоянии в сто мегапарсек. Но стабильная. Вот что было странно: космические сигналы приходили всплесками – столкновение произошло, волна пришла, затухла. Этот – не затухал. Он присутствовал – постоянно, непрерывно, семнадцать месяцев подряд, а судя по дате фильтра Вольфа – как минимум три года. Постоянный сигнал. Ритмичный, но не периодический. Живой.

И последнее – то, что Юн проверила трижды, потому что результат не имел смысла. Источник сигнала: не определён, но направление – не из космоса. Не от звёзд, не от пульсаров, не от далёких катаклизмов. Интерферометр LIGO-3 был настроен на регистрацию волн, приходящих извне – из глубокого космоса. Этот сигнал шёл не извне. Он шёл – снизу. Сквозь Землю. Сквозь два миллиона километров интерферометрической базы, как будто его источник был не точкой на небе, а плоскостью – огромной, размытой, находящейся… везде. Вокруг. Внутри.

Юн сняла очки. Протёрла. Надела.

Посмотрела на часы: 04:32. Смена заканчивалась в шесть. Полтора часа. Она могла бы записать результаты, закрыть файлы, передать дневной группе, лечь, не уснуть, встать. Могла бы.

Она надела наушники.

Ритм заполнил голову – мягко, настойчиво, как шум дождя за окном, которого нельзя выключить и от которого невозможно отвлечься. Не монотонный – живой. С паузами, которые ощущались как вдохи. С ускорениями, которые ощущались как волнение. С длинными, плавными участками, которые ощущались как… как что?

Юн не знала. Не могла подобрать слово. Она сидела в темноте, на орбите, в кресле мёртвого человека, который услышал этот ритм три года назад и решил его спрятать, – и слушала.

Это не шум, подумала она. Шум – случаен. Это – нет.

Это не помеха. Помехи повторяются. Это – нет.

Это не артефакт. Артефакт Q-7 – ложь. Вольф знал, что это не артефакт. Семь ночных сессий, в одиночестве, в темноте, в наушниках – он слушал то же, что она слушала сейчас. И потом – спрятал. Внёс в фильтр исключений. Превратил ритм в тишину.

Почему?

Вопрос – не тот. Юн поправила себя: вопрос «почему» подразумевал, что ответ изменит что-то. Не изменит. Вольф мёртв. Его причины умерли с ним. Правильный вопрос – «что»: что за ритм? Что за источник? Что за сигнал, слишком слабый для космоса и слишком сильный для помехи, слишком сложный для шума и слишком стабильный для случайности?

Она слушала. Минута за минутой. Ритм менялся – едва заметно, как меняется дыхание спящего человека, переходящего из одной фазы сна в другую. Были участки быстрые, почти тревожные – как будто что-то торопилось. Были медленные – как будто что-то отдыхало. Были моменты, когда ритм распадался на два параллельных голоса, переплетающихся, расходящихся, находящих друг друга снова.

Юн поймала себя на том, что раскачивается. Чуть-чуть, вперёд-назад, в такт – нет, не в такт, а в резонанс с чем-то, что она ощущала не ушами, а телом. При 0,7g раскачивание было мягче, плавнее, чем на Земле, – как качание лодки на спокойной воде. Она остановилась. Заставила себя остановиться.

Руки – неподвижны. Это пугало больше всего. Юн Со-хи, чьи пальцы двигались всегда – печатала, барабанила, крутила ручку, поправляла очки, – Юн Со-хи сидела неподвижно и слушала.

На часах – 05:18. До конца смены – сорок две минуты. За стеной – коридор, ведущий к жилым модулям. Через сорок минут по нему пройдёт Сун-хён, свежий, выспавшийся, с кружкой утреннего чая и вопросом «как смена?». Юн должна будет ответить. «Тихо» – скажет она. И это будет правда: смена была тихой. Ни одного подтверждённого события. Ни одного гравитационного всплеска. Тишина – такая, какой её ожидают.

А под тишиной – ритм.

Юн сняла наушники. Посмотрела на экран. Спектрограмма мерцала полосой в диапазоне 0,7–2,3 мГц – неяркой, неброской, незаметной, если не знаешь, что искать. Артефакт Q-7. Систематическая инструментальная помеха. Комментарий д-ра Вольфа: «Исключить из анализа».

Юн не будет исключать.

Она открыла новый файл. Записала: дату, время, параметры диагностики, результаты спектрального анализа, характеристики сигнала. Всё – по протоколу, методично, без интерпретаций. Данные. Только данные. Факт, что её руки не двигались двадцать три минуты – беспрецедентное событие в истории её нервной системы – в файл не вошёл. Факт, что она раскачивалась в такт чему-то, чему нет названия, – тоже. Эти данные принадлежали другому журналу. Тому, который она не вела. Тому, в котором были записаны октябрьское утро, омлет, смех, «потерял мысль», «когда переговоры ломаются» – и тишина, наступившая потом.