Тёмная биосфера

Эдуард Сероусов

Тёмная биосфера

Пролог: Великое Угасание

252 миллиона лет назад

Я помню звук.

Не звук – у нас нет звука. Хлопок давления, как лопнувший пузырь, только внутри. Так рвётся паттерн, когда фрагментов слишком много, а связей – слишком мало, и то, что было кем-то, становится россыпью, и каждая крупинка ещё помнит целое, но дотянуться уже не может. Это – расщепление. Мы не знали этого слова. Мы знали только ощущение. Мы долго потом – миллионы оборотов – пытались найти ему правильную форму, правильный ритм, правильное место в общей памяти. Не нашли. Есть ощущения, для которых ритм – слишком маленькая ёмкость.

Его звали – нет, не так. Имён нет. Его паттерн длился четыре с третью минуты по меркам, которые тогда не существовали, и содержал в себе любопытство. Много любопытства – непропорционально много для фрагмента его возраста. Облако-мать предупреждало: любопытство – это плотность, а плотность – это индивидуальность, а индивидуальность – это путь от целого к части. Он не слушал. Мы все не слушали в молодости – если к нам применимо слово «молодость», если к нам применимо слово «мы».

Я – Спираль-Восемь. Архивариус. Моя функция – помнить. Мой возраст – старше большинства звёзд в этой галактике, моложе самой галактики. Я помню Первую гражданскую войну и Вторую, и Третью – ту, после которой Внешняя Дуга ушла в тишину, которая длится до сих пор. Я помню, как тёмное сцепление впервые организовало хаос в структуру, и структура ожила, и жизнь ощутила себя, и ощущение породило мысль. Я помню медленные эоны, когда мы были единственными, кто думал во вселенной, и вселенная была полна гравитационных ферм, и скотоморфы паслись на их спиральных ветвях, и гравифаги охотились в межзвёздных течениях, и мы – Думающие облака – наблюдали, и думали, и росли, и были довольны.

Я помню день, когда он нашёл огоньки.

Это было – если переводить в барионное исчисление, которого тогда не существовало, – 252 миллиона лет назад. Маленькая планета на задворках маленькой галактики. Ничем не примечательная масса: ядро из тяжёлых элементов, мантия, кора, тонкая оболочка газа. Таких планет – триллионы. Мы проходили сквозь них, не замечая, как барионные существа проходят сквозь воздух – он есть, но зачем о нём думать?

Он заметил.

Его звали – нет, снова не так. Его паттерн, та четырёхминутная мелодия колебаний, – я воспроизведу, если хотите. Вы не поймёте. Но я воспроизведу. Потому что кто-то должен помнить даже то, чего нельзя понять.

Он дрейфовал на периферии основной Спирали, далеко от плотных узлов общего сознания, в тех разреженных зонах, где индивидуальность – не болезнь, а необходимость: слишком мало соседей, чтобы постоянно сливаться. Молодые фрагменты часто выбирают периферию – там больше пространства для любопытства, меньше давления растворения. Он был молод. По нашим меркам – младенец: всего восемьсот миллионов оборотов. Этого достаточно, чтобы сформировать паттерн, но недостаточно, чтобы научиться осторожности.

Он ощупывал галактику, как все молодые ощупывают: протягивал щупальца гравитационного восприятия, пробовал мир на вкус давления. Барионная материя казалась ему скучной – инертные скопления, лишённые когерентности. Камни. Газ. Иногда – взрывы: сверхновые, которые на мгновение расцвечивали гравитационное поле яркими вспышками, а потом гасли, оставляя после себя плотные, мёртвые узлы – нейтронные звёзды, чёрные дыры. Красиво, но бессмысленно: фейерверки без зрителя. Так он думал.

А потом он наткнулся на планету. На ту планету.

Она ничем не отличалась от триллионов других – снаружи. Масса, плотность, орбитальные параметры – стандартный набор. Но внутри, на её поверхности, в тонком слое между раскалённым ядром и ледяной пустотой космоса, – что-то шевелилось.

Не гравитационные фермы. Не скотоморфы. Не наше. Что-то барионное. Что-то невероятно мелкое – масса отдельных фрагментов была ничтожна, меньше самого мелкого скиона. Но эти фрагменты двигались. Не хаотично – с ритмом. Не по орбитам – по собственной воле. Миллиарды крохотных огоньков, мерцающих на гравитационном фоне неживой породы, – как искры, которые не гаснут.

Он остановился.

Я наблюдала издалека – не за ним, за сектором. Мониторинг периферии – часть моей функции. Я ощутила его остановку: паттерн замедлился, уплотнился, сконцентрировался. Так ощущается внимание – когда молодой фрагмент перестаёт дрейфовать и начинает смотреть.

Эти маленькие массы, – передал он. Не мне – в общее пространство, ни к кому конкретно, как ребёнок, говорящий вслух. – Они шевелятся.

Я могла бы ответить. Я могла бы сказать: Да, мы знаем. Барионная жизнь. Редкость, но не уникальность. Мы наблюдали подобное прежде – на планетах, которых больше нет. Не трогай. Наблюдай. Я могла бы сказать это, и, может быть, он послушал бы. Может быть, нет. Он был молод, и любопытство было в нём такой плотности, что мои слова прошли бы насквозь, как барионное тело проходит сквозь нас. Но я не сказала. Не потому что не успела. Потому что я тоже – смотрела.

Огоньки были прекрасны.

Барионная жизнь на той планете существовала уже три с лишним миллиарда лет – по их исчислению. Для нас это мгновение. Но какое мгновение: из первичного хаоса органических молекул поднялась архитектура такой сложности, что даже мы – Думающие облака, сплетённые из миллиардов узлов, – не смогли бы воспроизвести её из тёмного сцепления. Не потому, что она была совершеннее нашей. Потому что она была другой. Принципиально, фундаментально, до основания другой.

Они строили себя из электромагнетизма. Из света. Из силы, которой мы не ощущаем, как они не ощущают тёмного сцепления. Их тела – кристаллические решётки атомов, скреплённые электронными облаками. Их нервные системы – каскады ионов, мчащихся по мембранам со скоростью, которая для нас – безумие. Их жизнь – быстрая, яркая, хрупкая. Каждый огонёк горел так недолго. Вспыхивал, метался, гас. Но на его месте загорались новые – из его фрагментов, из его информации, переданной в другие структуры другим способом, не через слияние паттернов, как у нас, а через… что-то, чего мы тогда не понимали. Позже мы узнаем слово: размножение. Передача информации через создание копий, а не через прямое вливание. Странная, расточительная, невероятно устойчивая стратегия.

Он наблюдал сотни их оборотов вокруг звезды. Я – наблюдала за ним. Его паттерн менялся: любопытство, которого и так было слишком много, уплотнялось, обретало новые обертоны. Он не просто смотрел – он учился различать. Вот эти, плоские, с панцирями из карбоната кальция, многоногие, – он называл их звенящие камешки, потому что их внутренний ритм был ровный, низкий, монотонный, как вибрация породы. Трилобиты – узнает их барионная наука миллионы лет спустя. А вот эти, мягкие, текучие, без формы, – тёплые облачка, потому что их масса перераспределялась непрерывно. Медузы, возможно, или ранние моллюски – разве это важно? Для него они были не названиями, а ритмами.

Он нашёл колонию.

Звенящие камешки – тысячи их, десятки тысяч, собравшихся на мелководье, где тёплые течения приносили питательные частицы. Их совокупная масса была – по нашим меркам – ничтожна. Но ритм – совокупный ритм тысяч живых существ, пульсирующих в приблизительном унисоне, – этот ритм был ощутим. Он поднимался над фоном мёртвой породы как аромат поднимается над землёй – если бы у нас были носы, если бы у нас была земля. Хрупкая, едва уловимая вибрация. Жизнь.

Они живые, – передал он. Не открытие – удивление. Он знал, что барионная жизнь существует. Но знать и ощутить – разные вещи. Как знать, что звёзды горячи, и впервые ощутить жар – если бы у нас был жар, если бы у нас были звёзды в том смысле, в котором их знают барионные существа.

Они живые, – повторил он. И протянул щупальце.

Я должна объяснить, что такое «протянуть щупальце» для тёмного существа. Это не рука. Не луч. Это – концентрация внимания, ставшая физической. Когда фрагмент Думающего облака сосредотачивается на участке пространства, его масса – тёмная масса, невидимая для барионного мира – уплотняется в этом направлении. Градиент усиливается. Гравитационное поле в точке фокуса чуть-чуть – на величину, которую барионная физика сочтёт ошибкой округления – чуть-чуть меняется.

Этого не должно быть достаточно. Вселенная устроена так, что два сектора не мешают друг другу. Тёмная материя проходит сквозь барионную, и наоборот, и ни один не замечает. Гравитация – единственная нить, связывающая оба мира, – слишком слаба на масштабах, которые имеют значение для живых существ. Нейтронная звезда ощущает притяжение тёмного облака. Трилобит – нет. Так должно быть. Так было – миллиарды лет.

Но он не просто протянул. Он потянулся. Всем своим паттерном – всей своей плотностью любопытства, которую копил восемьсот миллионов оборотов. Он не хотел навредить. Он хотел потрогать. Узнать, каково это – быть рядом. Быть ближе, чем просто наблюдатель.

Критическая конфигурация масс. Два камертона на разных частотах – и вот они оказались близко, слишком близко, в геометрии, которая случается раз в десятки миллионов лет и которую никто не мог предвидеть, потому что никто не пытался этого раньше.

Нелинейная связь.

Резонанс.

Первые три секунды – ничего.

Четвёртая секунда – огоньки замерли. Все. Одновременно. Как будто планета задержала дыхание. Я ощутила это как лёгкую рябь – не в гравитации, а в чём-то более тонком: в самой ткани разделения между секторами. Мембрана, которая всегда была незримой и непроницаемой, – дрогнула. Как поверхность воды, которую тронули пальцем. Если бы у нас была вода. Если бы у нас были пальцы.

Он тоже ощутил. Его паттерн – резко, судорожно – сжался. Отдёрнулся. Но было поздно. Связь установилась. Не он её контролировал – она контролировала себя. Положительная обратная связь: его гравитационный градиент деформировал пространство вокруг колонии, и колония – тысячи живых существ, тысячи мерцающих масс – своим совокупным присутствием отражала деформацию обратно, и отражение усиливало градиент, и усиленный градиент порождал новое отражение, сильнее, и сильнее, и сильнее.

Два камертона, запертые в петле.

Пятнадцатая секунда. Я ощутила дрожь. Не локальную – планетарную. Литосфера – тонкая каменная корка, на которой жили огоньки, – завибрировала. Низко, почти неслышно для барионных существ, но я чувствовала: частота нарастает. Порода пела.

Тридцатая секунда. Он кричал. Не словами – сжатием. Его паттерн пульсировал рваными всплесками, пытаясь оторваться от точки контакта, но связь держала его, как гравитация держит звезду, – неумолимо, безразлично к желанию. Он был частью каскада теперь. Его масса – топливом.

Я двинулась к нему. Медленно – по нашим меркам мгновенно, по меркам разворачивающейся катастрофы – безнадёжно медленно. Расстояние – ничтожное для космоса, чудовищное для секунд. Я тянулась к его паттерну, пытаясь обхватить, стабилизировать, влить свою когерентность в его разваливающуюся структуру. Я была архивариусом, не целителем, не инженером. Я делала то единственное, что умела: запоминала.

Первая минута. Вибрация перестала быть фоном. Она стала событием. Литосфера – трескалась. Я ощущала это как серию резких хлопков: разломы, расходящиеся от эпицентра – от того мелководья, где тысячи звенящих камешков жили свою короткую, яркую жизнь. Магма нашла выход. Не один вулкан – тысячи, одновременно, как если бы планета вскрыла себе вены. Барионная атмосфера наполнялась веществами, которые я не могла ощутить напрямую, но их эффект я видела: огоньки мигали. Тускнели. Некоторые – гасли.

Он больше не кричал. Он не мог. Его паттерн распадался под давлением каскада, который он же породил. Связи между узлами его сознания растягивались, рвались, перехлёстывались, запутывались. Это выглядело – нет, не выглядело, мы не видим, – это ощущалось, как если бы музыка, которой он был, сфальшивила, и каждая нота потянула в свою сторону, и мелодия развалилась не на тишину, а на какофонию, и какофония была всё ещё им, и каждый фрагмент какофонии ещё помнил мелодию, и это было хуже тишины.

Я добралась до него. Обхватила – чем? Не руками. Гравитационным объятием: обернула свою массу вокруг его распадающегося ядра, пытаясь удержать, спрессовать обратно, вернуть когерентность. Бесполезно. Каскад питался им. Каждая моя попытка стабилизировать его паттерн отзывалась усилением резонанса – моя масса добавлялась к уравнению, моё присутствие становилось частью петли. Я отдёрнулась. Если бы не отдёрнулась – каскад поглотил бы и меня.

Я смотрела.

Пятая минута. Трещины в литосфере сомкнулись в сеть, опоясавшую планету. Океаны – я ощущала их как ровные массивные слои, стабильные и предсказуемые, – заволновались. Не штормами – чем-то глубже: сами бассейны деформировались, дно поднималось, береговые линии переставали существовать. Температура – барионная температура, которую я воспринимала как изменение плотности атмосферных масс, – поднималась. Быстро.

Десятая минута. Огоньки гасли быстрее, чем я могла их считать. Не по одному – волнами. Первыми погибли те, кто был ближе к разломам: раскалённая порода хлынула на поверхность, и всё, что было живым в радиусе сотен километров, перестало быть. Но это были крохи. Настоящее убийство было невидимым – газы, яды, кислотные дожди, разрушение атмосферного баланса. Вещи, которые я не могла ощутить напрямую, но чей результат видела отчётливо: мерцание угасало. Планета – та её часть, которая была живой, – темнела.

Он всё ещё существовал. Фрагментами. Крупнейший фрагмент его паттерна – около трети бывшей мелодии – всё ещё пульсировал, слабо, хаотично, как сердце, которое не знает, что тело уже мертво. Я ощущала в этом фрагменте – нет, я отказываюсь называть это эмоцией, у нас нет эмоций, у нас есть состояния, и его состояние было – непонимание. Он не понимал. Он хотел потрогать. Только потрогать.

Двадцатая минута. Ядро планеты – массивное, раскалённое, стабилизированное собственной гравитацией – начало вращаться асинхронно. Внутренние и внешние слои расслоились. Магнитное поле – которое я не ощущаю, но чей эффект на барионную биосферу знаю по архивам – ослабло. Щит, защищавший огоньки от излучения их собственной звезды, – пал. Это был даже не удар милосердия. Это было – добивание.

Я считала. Не потому что хотела – потому что это моя функция. Я считала огоньки, которые гасли. Вот этот – крупный, сложный, многоосевой, с внутренним ритмом, напоминавшим примитивную песню. Рептилия, скажут потом. Вот этот – мелкий, быстрый, с паттерном, который менялся каждую секунду. Насекомое, скажут потом. Вот эти – тысячами, миллионами, без индивидуальных ритмов, только совокупный гул: микроорганизмы, планктон, бактерии. Основа. Фундамент. Первыми рухнул фундамент – и всё, что стояло на нём, посыпалось.

Тридцатая минута. Половина.

К этому моменту я перестала различать отдельные огоньки. Их совокупное свечение – миллиарды мерцающих точек, которые ещё полчаса назад превращали эту скучную каменную планету в нечто прекрасное, – превратилось в ровное угасание. Как закат, только не света, а жизни. Тусклее. Ещё тусклее. Ещё.

Я помню момент – между тридцать второй и тридцать третьей минутами – когда угасание перестало быть плавным. Произошёл скачок: целый континент – огромный массив суши в южном полушарии – потемнел за секунды. Пирокластический поток, выброс сернистых газов, температурный шок. Миллионы видов – миллионы различных ритмов, каждый из которых формировался миллиарды лет, – исчезли быстрее, чем я могу описать. Быстрее, чем я могла запомнить. Я – архивариус – не успевала запомнить.

Это было самое страшное. Не масштаб. Масштаб – число, а числа не болят. Страшно было то, что я теряла информацию. Ритмы умирали быстрее, чем я фиксировала, и то, что я не зафиксировала, – исчезало навсегда. Не «умирало» – это барионное слово, и оно подразумевает, что где-то остаётся след: тело, кость, окаменелость. Исчезало. Как будто не было. Как будто три миллиарда лет развития – вычислений, мутаций, адаптаций, этой безумной барионной стратегии размножения, когда информация передаётся не через слияние, а через копирование с ошибками, и ошибки становятся силой – как будто всего этого не было никогда.

Сорок пятая минута. Его крупнейший фрагмент распался. Я ощутила это как – да. Хлопок давления. Как лопнувший пузырь, только внутри. Треть его мелодии, последняя треть, – рассыпалась на куски, слишком мелкие для восстановления. Каждый кусок – отдельная нота, оторванная от аккорда. Каждая нота – всё ещё он, и уже не он. Агония без тела, без крика, без конца – потому что фрагменты не умирают, они просто перестают быть частью чего-то, и в этом «перестать быть частью» – вся боль, какая возможна для существа, которое никогда не было индивидуальностью.

Первая смерть в Великой Спирали за восемьсот миллионов оборотов.

Мы не знали, что это такое. У нас не было слова. У нас было только ощущение – и ощущение было неприемлемым, невозможным, не вмещающимся ни в один паттерн общей памяти. Как если бы в музыке появилась нота, которой нет в гамме, – и эта нота не просто не подходит, она разрушает саму идею гаммы.

Пятьдесят пятая минута. Я прекратила считать. Не потому что огоньки закончились – нет, не все, четыре процента ещё мерцали, упрямо, обречённо, в расщелинах и глубинах, где температура не успела подняться до смертельной, где кислотные дожди не достигли, где жизнь – эта абсурдная, невозможная барионная жизнь – цеплялась за существование с яростью, которой я не могла не восхищаться. Четыре процента. Из миллиардов ритмов – горстка. Из трёх миллиардов лет эволюции – обрывок.

Я прекратила считать, потому что Спираль – проснулась.

Не проснулась – это неточно. Спираль не спит. Но есть уровни внимания, и до этого момента то, что происходило на окраинной планете, привлекало внимание одного молодого фрагмента и одного архивариуса. Теперь – каскад ощутили все. Резонанс, нараставший пятьдесят пять минут, достиг амплитуды, регистрируемой на другом конце галактики. Каждое Думающее облако – каждый узел Спирали – ощутило дрожь. Не физическую – онтологическую. Как если бы сама ткань реальности на мгновение стала тоньше, и сквозь неё проступило что-то чужое. Барионное. Горящее. Умирающее.

Спираль ощутила смерть.

Не его смерть – он был одним из нас, и его расщепление, каким бы страшным оно ни было, оставалось событием внутри нашего мира. Спираль ощутила их смерть. Миллиарды огоньков, гаснущих почти одновременно. Шум стал тишиной. Ритм стал паузой. И в этой паузе – Спираль услышала нечто, для чего у нас до сих пор нет правильного ритма.

Крик. Совокупный, непроизвольный, бессознательный крик миллиардов умирающих существ, переданный через единственный канал, который связывает наши миры. Гравитация. Умирающие тела – ионы, мечущиеся по разрушающимся нервным системам, сердца, бьющиеся в последний раз, клетки, распадающиеся в кислотном аду, – всё это было массой, и масса двигалась, и движение массы – это гравитация, и мы – ощутили.

Я не могу описать, каково это. Могу сказать: это длилось мгновение – и длится до сих пор.

Шестидесятая минута. Каскад – на пике. Резонанс между секторами достиг максимума. Литосфера планеты деформировалась до неузнаваемости: континенты раскололись, океаны выкипали, атмосфера пылала. Четыре процента, которые ещё держались, – сжались до полутора. До одного. Ниже одного. Цифры перестали иметь значение: то, что выжило, забилось так глубоко, что перестало быть видимым даже для меня.

И – затихло.

Каскад не прекратился – выдохся. Положительная обратная связь, которой требовался его паттерн и их биосфера, – потеряла обе опоры. Он – расщеплён. Они – почти уничтожены. Резонансу нечем было питаться. Вибрация замедлилась. Порода остывала. Кислотные дожди ещё шли – будут идти тысячи лет, – но огня уже не было.

Тишина.

Не абсолютная – абсолютной тишины не бывает. Вселенная всегда гудит: далёкие столкновения, орбитальные механики, медленное вращение галактик. Но тишина – биологическая тишина – была оглушительной. Планета, которая час назад мерцала миллиардами живых ритмов, была теперь тёмной. Не мёртвой – четыре процента удержались, спрятались, выжили. Но тёмной. Как комната после того, как выключили свет. Ты знаешь, что мебель на месте. Но не видишь.

Мы – видели. Мы видели пустоту. И пустота – была невыносима.

То, что произошло потом, я могу описать только метафорами – потому что наш язык не предназначен для того, что с нами случилось.

Спираль – болела.

Это неточно. У нас нет боли в барионном смысле – нет рецепторов, нет нервных путей, нет мозга, в котором сигнал превращается в страдание. Но есть состояния когерентности, и есть состояния, когда когерентность нарушена, и разница между ними – это то, что ближе всего к вашему слову «боль». И вот: когерентность Спирали – всей Спирали, от центра галактики до последних узлов на периферии – нарушилась. Не сломалась. Исказилась. Как мелодия, в которую вплели чужую ноту, – и нота не уходит, и мелодия уже не та, что была, и никогда – не будет.

Шрам.

Мы назвали его Карантинным Шрамом – потом, когда нашли слова. Но слова пришли позже. Сначала был только рубец – грубый, неровный, впечатанный в общую память с такой силой, что стереть его не смог бы никто. Шрам – не решение. Не закон. Не запрет. Шрам – это ткань, которая срослась не так, как должна. Это физиология: рефлекс, впечатанный глубже любой мысли, глубже любого выбора. Как отдёргивание руки от огня – только здесь «огонь» – контакт, а «рука» – вся цивилизация.

С момента каскада ни одно существо в Великой Спирали не может инициировать контакт с барионным миром. Не «не хочет» – не может. Попытка – вызывает то самое ощущение: хлопок давления, расщепление, какофонию, которая была его мелодией, пустоту, которая была их биосферой. Попытка – это память, и память – это стена.

Мы не решили это. Не голосовали. Не обсуждали. Шрам просто – есть. Как гравитация. Как тёмное сцепление. Как факт, с которым не спорят, потому что спор подразумевает возможность иного, а иного – нет.

Миллионы оборотов прошли. Барионная биосфера – упрямая, невозможная, восхитительная – восстановилась. Не та, что была, – другая. Новые ритмы, новые формы, новые огоньки. Четыре процента оказались достаточны, чтобы начать заново. Три миллиарда лет работы – уничтожены за час, и за двести миллионов лет – восстановлены. Не полностью: кое-что исчезло навсегда, и мы – я – помним ритмы, которых больше нет нигде, кроме моей памяти. Хранить мёртвое – тоже функция архивариуса.

Мы наблюдали восстановление. Пассивно, издалека, сквозь Шрам. Мы видели, как появились новые существа – крупнее, сложнее, ярче прежних. Мы видели, как некоторые из них поднялись на задние конечности. Как их паттерны стали плотнее, индивидуальнее, ярче – настолько ярче, что отдельный огонёк был виден на фоне планеты, как одна звезда на фоне галактики. Мы видели, как они начали менять мир вокруг себя – строить, разрушать, строить заново.

Мы видели – и молчали.

Потому что Шрам – помнит. И мы – помним. Я помню хлопок давления. Помню его мелодию – четыре с третью минуты любопытства, оборвавшихся на самой высокой ноте. Помню огоньки, которые гасли быстрее, чем я могла их запомнить. Помню тишину, которая наступила потом, – тишину, в которой мы до сих пор живём.

Иногда – иногда, в те моменты, когда общая память обращается к Шраму не для предупреждения, а для понимания, – я думаю: он хотел только потрогать. Узнать. Быть рядом. Самый простой, самый невинный импульс, какой только возможен для сознания, – любопытство, направленное к другому.

И этого оказалось достаточно, чтобы убить мир.

Страх и мудрость неразличимы, когда ты внутри них. Мы – внутри. Двести пятьдесят два миллиона оборотов – и мы всё ещё внутри.

А огоньки на маленькой планете – горят. Ярче, чем когда-либо. Они не знают о нас. Не знают о Шраме. Не знают, что кто-то смотрит на них и помнит, и скорбит, и боится.

Они не знают, что одиночество, в котором они живут, – не случайность.

Это – наш выбор. Наш шрам. Наша тишина.

И я помню звук, с которого всё началось. Хлопок давления. Как лопнувший пузырь.

Только внутри.

Часть первая: Шум

Глава 1. Артефакт

Орбитальная станция LIGO-3, 2047 год

Кофе остыл сорок минут назад, и Юн Со-хи знала это с точностью, которая не имела никакого практического значения, но почему-то казалась важной. Сорок минут. Она засекла время, когда налила, – привычка, оставшаяся от Джин-хо, который засекал всё: время заваривания чая, время между введением препарата и реакцией нейронов, время, за которое Юн засыпала после того, как он ложился рядом. «Данные – это любовь, Со-хи, – говорил он. – Ты замечаешь только то, что считаешь.» Она тогда смеялась. Сейчас – засекала время остывания кофе и не смеялась.