Тёмная биосфера

Юн сохранила файл. Закрыла терминал. Сняла очки, протёрла, надела.

Встала. Кофе – холодный, мёртвый – стоял на краю стола. Она взяла кружку, понесла к утилизатору. Кружка была станционная, стандартная, белая, без надписей, безликая. Не его.

Его кружки – семнадцать штук, каждая уродливее предыдущей – ждали в квартире в Каннаме, на полках, которые Юн не мог заставить себя опустошить. Кружка с надписью «I ♥ Prefrontal Cortex», и кружка с карикатурным мозгом в бейсболке, и кружка с конференции по нейропластичности 2039 года, и все остальные – немытые, пыльные, терпеливые. Ждали. Чего?

Того же, чего ждала Юн. Ответа на вопрос, который она не умела задать.

Она вышла из отсека. Коридор – узкий, с низким потолком, аварийные полосы у пола, запах металла и рециркуляции. За поворотом – жилой модуль. Каюта 3×4 метра: койка, терминал, магнитная полка. Фотография Джин-хо – улыбается, в той самой кружке. Карманное издание «Солярис» на корейском. Запечатанный пакет с его любимым чаем – пуэр, который он заваривал по таймеру, по градусу, по миллилитру, – она не могла открыть его и не могла выбросить, и пакет лежал на полке, как обещание, которое некому исполнить.

Юн легла. Закрыла глаза. Не уснёт – знала заранее, без гаданий и надежд. Но ляжет, потому что тело требовало горизонтали, а горизонталь при 0,7g была мягче, легче, почти невесомой – и в этой мягкости можно было лежать, и не спать, и слушать тишину каюты, и в тишине – если прислушаться, если по-настоящему прислушаться – различить далёкий, едва уловимый гул станции.

Или не станции.

Юн лежала в темноте, в каюте мёртвого аналитика, на станции, летящей по орбите над планетой, которую она покинула, потому что на планете были тапочки у двери и уродливые кружки на полках и запах, который выветрился два года назад, но который она всё ещё чувствовала каждый раз, когда открывала дверь.

Ритм, который она слышала в наушниках, – жил ли он в тишине каюты тоже? Или это память – отпечаток звука, который мозг отказывался отпустить, как отказывался отпустить хрипловатый голос и паузу перед ключевым термином и смех, внезапный, без причины?

Она не знала.

Она знала другое: завтра – сегодня – через четыре часа – она вернётся к терминалу. Наденет наушники. Откроет файл без фильтра Q-7. И будет слушать.

Потому что Адриан Вольф услышал этот ритм три года назад. Семь ночей. В темноте, один, на этой же станции, в этом же кресле. Он слышал – и спрятал. Превратил живое в артефакт. Закрыл глаза.

Юн не закроет.

Не потому что она храбрее. Не потому что умнее. Потому что у неё нет того, что было у Вольфа: причины остановиться. У неё – только пустота, и кофе, который остывает за сорок минут, и руки, которые не могут перестать двигаться, и ритм в наушниках, который не может перестать звучать.

Ей нечего терять. И это – не свобода. Это – движущая сила отчаяния, замаскированная под научное любопытство.

Юн закрыла глаза. Не уснула. Слушала тишину.

Тишина – пела.

Глава 2. Шум, который поёт

Орбитальная станция LIGO-3. Четыре дня спустя

На третий день Юн перестала спать.

Не «перестала спать» в бытовом смысле – не бессонница, не тревога, не кофеин. Она ложилась, закрывала глаза, и мозг, который должен был отключиться, вместо этого продолжал считать. Интервалы между пиками ритма: 4,7 секунды, 3,2, 6,1, 4,9, 3,8 – не периодичные, но и не случайные. Случайная последовательность не содержит закономерностей. Эта – содержала. Юн не могла доказать это математически, не пока, но её слуховая кора – два миллиона лет эволюционной настройки на распознавание паттернов – сообщала однозначно: здесь есть структура.

Она лежала в каюте, в темноте, при 0,7g, и структура вертелась у неё в голове, как мелодия, которую невозможно забыть. Пальцы – левая рука – отстукивали ритм по матрасу. Она не замечала. Тело запомнило раньше разума.

К четвёртому дню у неё было достаточно данных для предварительного отчёта. Двадцать три страницы: спектральные характеристики, временны́е ряды, автокорреляционные функции, вейвлет-декомпозиция. Она провела одиннадцать независимых тестов на случайность – все показали статистически значимую структуру. Сигнал не был шумом. Сигнал не был помехой. Сигнал был – чем-то, для чего у неё не было категории.

Юн сидела в аналитическом отсеке – утренняя смена, свет включён, кофе свежий – и перечитывала свой отчёт. Двадцать три страницы, безупречные по форме: каждое утверждение подкреплено данными, каждый вывод оговорен, каждая альтернативная интерпретация рассмотрена и отвергнута с указанием причин. Она знала, как пишутся отчёты. Она знала, как их читают. И она знала, что этот – не прочтут.

Не потому что плохо написан. Потому что вывод – невозможен. Центральное утверждение отчёта: «В диапазоне 0,7–2,3 мГц присутствует стабильный сигнал неизвестного происхождения, демонстрирующий признаки сложной, неповторяющейся структуры, несовместимой с инструментальным или естественным источником». На языке, понятном людям за пределами аналитического отсека, это означало: что-то – близкое, мощное, живое – генерирует гравитационные волны. И мы не знаем, что.

Учёные не любят фразу «мы не знаем, что». Учёные любят фразу «мы предполагаем, что» – с указанием гипотезы, методологии проверки и ожидаемых результатов. Юн не могла предложить гипотезу. Данные не укладывались ни в одну из существующих: не пульсар (частота не та), не магнетар (амплитуда не та), не приливной резонанс (структура не та). Она перебрала тридцать семь возможных источников – от экзотических астрофизических объектов до ошибок калибровки – и каждый из них был несовместим с данными по минимум двум параметрам.

Оставалось «мы не знаем, что». И Юн понимала, чем это пахнет: человеком, который слишком долго сидит на ночных сменах, не спит, не ест нормально и находит в шуме мелодии, потому что мозгу нужна мелодия, потому что тишина невыносима, потому что муж умер два года назад и она до сих пор не разобрала его кружки.

Она всё равно пошла к Паттерсону.

Кабинет директора обсерватории LIGO-3 был единственным помещением на станции с окном – не иллюминатором, а полноценным панорамным окном, занимавшим треть стены. Алан Паттерсон настоял на этом при проектировании: «Мы изучаем вселенную. Будет уместно иногда на неё смотреть». За окном медленно поворачивалась Земля – голубая, равнодушная, не подозревающая о том, что четырнадцать человек на орбите заняты расшифровкой её гравитационного шёпота.

Паттерсон был из тех руководителей, которых любят и не уважают. Или уважают и не любят. Юн никогда не могла определить, какой из вариантов – её. Он был компетентен – бесспорно: двадцать лет в гравитационно-волновой астрономии, три открытия первой категории, безупречный послужной список. Но компетентность – не то же, что смелость. Паттерсон управлял обсерваторией, как водитель автобуса управляет рейсом: по расписанию, без сюрпризов, с максимальным вниманием к безопасности пассажиров. Открытия – были приятным бонусом, но не целью. Целью было – не облажаться.

Юн положила отчёт на его стол. Планшет – стандартный, станционный, с треснувшим углом корпуса (она уронила его вчера, засыпая на ходу). Паттерсон взял. Прочитал первую страницу. Вторую. Третью. Юн стояла – она не села, хотя он предложил, потому что сидеть означало расслабиться, а расслабиться означало начать объяснять, а объяснять она не хотела: данные должны говорить сами.

Паттерсон дочитал до пятой страницы. Поднял глаза. Снял очки – у него тоже были очки, и этот жест – снять, посмотреть поверх – означал «я перехожу от текста к человеку». Юн знала эту мимику. Она была из тех, что говорят «мне жаль» за полминуты до того, как звучит «мне жаль».

– Юн, – начал он. Голос – мягкий, взвешенный, с той интонацией, которую он использовал для молодых аспирантов, сообщающих о прорыве, который оказывался ошибкой. – Я вижу, что вы проделали серьёзную работу.

– Одиннадцать тестов на случайность, – сказала Юн. – Все положительные.

– Я вижу. – Он поднял планшет. – Я также вижу, что вы сняли фильтр Q-7.

– Он подавлял сигнал.

– Он подавлял артефакт. Артефакт, классифицированный вашим предшественником, доктором Вольфом, который, при всём уважении к вашей квалификации, работал на этой станции на семь лет дольше вас и знал её системы лучше, чем кто-либо.

Юн сжала челюсти. Это был предсказуемый аргумент – авторитет мёртвого, которому нельзя возразить. Она могла бы сказать: «Вольф ошибся». Могла бы сказать: «Вольф провёл только семь тестовых сессий для педанта, который проверял всё трижды». Могла бы сказать: «Вольф слышал ритм и испугался». Но каждое из этих утверждений подразумевало, что она знает мотивы мёртвого коллеги лучше, чем его собственные записи, а это – не наука. Это – проекция.

– Вольф не использовал аудиоконверсию, – сказала она вместо этого.

– Я в курсе вашего метода, Юн. – Паттерсон положил планшет. – Аудиоконверсия – эффективный инструмент для первичного обнаружения паттернов. Но она же – источник когнитивных искажений. Человеческий мозг склонен находить ритм там, где его нет. Парейдолия, только слуховая. Вы это знаете.

– Я это знаю. Поэтому я провела одиннадцать независимых тестов.

– Которые подтверждают наличие структуры в данных. Не наличие сигнала. Структура может быть артефактом обработки, результатом нелинейного взаимодействия между шумом и алгоритмом конверсии, следствием…

– Я проверила все три варианта. Страница семь.

Паттерсон вздохнул. Не раздражённо – устало. Он был хорошим человеком, Юн знала это. Хорошим, осторожным, ответственным человеком, который боялся не ошибки, а последствий ошибки: ложное открытие на LIGO-3 – скандал, потеря финансирования, репутационный ущерб для всей гравитационно-волновой астрономии. Он не мог позволить себе сказать «возможно, вы правы» – это открывало дверь, которую потом трудно закрыть.

– Юн, – он сложил руки на столе. – Я рекомендую вам вернуть фильтр Q-7 в реестр, оформить ваши наблюдения как внутреннюю заметку и взять три дня отдыха. Вы работали… – он помедлил, подбирая формулировку, – в интенсивном режиме.

– Я не устала.

– Вы не спали трое суток. Медсистема станции фиксирует ваши биометрические данные, и я, к сожалению, обязан их учитывать.

Юн промолчала. Она могла бы спорить – о разнице между «не спала» и «не отдыхала», о том, что бессонница не означает некомпетентность, о том, что данные не зависят от количества сна аналитика. Могла бы – и проиграла бы, потому что Паттерсон был прав: она не спала трое суток, и это был факт, который не нуждался в интерпретации.

– Три дня, – повторил он. Мягко. Почти нежно. – Потом – обсудим.

Он вернул ей планшет. Юн взяла. Вышла из кабинета. Дверь закрылась – мягкий пневматический щелчок, стандартный звук, который она слышала сотни раз и который сегодня звучал как приговор.

В коридоре она остановилась. Прислонилась спиной к переборке – прохладный металл через ткань комбинезона. Закрыла глаза.

Одиннадцать тестов. Двадцать три страницы. Четыре бессонные ночи. И – «артефакт калибровки».

Она знала, что услышит. Знала до того, как вошла в кабинет. Знала – и всё равно пошла, потому что протокол есть протокол: обнаружил аномалию – доложи руководству. Она доложила. Руководство – проигнорировало. Протокол выполнен. Галочка поставлена.

Юн открыла глаза. Посмотрела на планшет – двадцать три страницы, трещина в углу корпуса, данные, которые никто не хочет видеть. Она могла бы послушать Паттерсона. Вернуть фильтр. Лечь спать. Забыть.

Вольф – забыл. Вольф услышал ритм, испугался (или задумался, или устал, или решил, что мир не готов), – и спрятал. И потом – погиб. Случайно, нелепо, по причине дефектного теплозащитного покрытия. Его знание умерло с ним.

Юн не забудет. Не потому что храбрая. Потому что Вольфу было что терять, а ей – нечего. Квартира с кружками. Станция с данными. И ритм – единственное живое, что она слышала за два года.

Она оттолкнулась от стены и пошла по коридору. Не к каюте – к инженерному отсеку.

Инженерный отсек LIGO-3 занимал нижний ярус станции – ближе к двигателям ориентации, дальше от научных модулей. Здесь пахло иначе: не металл и рециркуляция, а смазка, озон, нагретая пластмасса. Стены – не гладкие панели, а кабельные жгуты, трубопроводы, лючки обслуживания, нарисованные от руки маркерами схемы, которые инженеры лепили рядом с оборудованием, чтобы не лазить в документацию. Живой, рабочий беспорядок. Юн здесь бывала редко – не её территория.

Кан Мин-джун сидел на полу.

Не в кресле – на полу, скрестив ноги, окружённый разобранным криогенным насосом, как будто насос был пазлом, а Мин-джун – ребёнком, которому дали наконец интересную игрушку. Детали – блестящие, масляные, разложенные в порядке, понятном только ему, – занимали полтора квадратных метра палубы. Он что-то бормотал. При 0,7g его волосы – длинные, не по уставу, вечный предмет замечаний от Паттерсона – торчали под углами, невозможными на Земле.

Двадцать восемь лет. Магистратура в Корейском институте передовых технологий, специализация – криогенные системы для гравитационно-волновых детекторов. На LIGO-3 – полтора года. Юн знала его в лицо и по имени – станция маленькая, четырнадцать человек, не знать невозможно, – но не разговаривала ни разу за пределами формальных совещаний. Он был инженером. Она – аналитиком. Их профессиональные орбиты пересекались только в точке «данные, пожалуйста – данные, получите».

– Мин-джун.

Он поднял голову. Глаза – расфокусированные: переход от мира деталей к миру людей требовал усилия. Он моргнул. Посмотрел на неё, потом – на разобранный насос, как будто проверяя, не исчезнет ли один из миров, пока он смотрит на другой.

– Доктор Юн. Вы… – он огляделся, как будто ища подсказку, почему она здесь. – Вам нужен насос? Он пока не работает. Через два часа, может быть. Или три. Прокладка… – он показал деталь, серповидную, хромированную, – …разбухла. Микротечь. Не критично, но если не заменить…

– Мне нужны не насосы.

– А. – Он положил прокладку. Поднялся – медленно, разминая затёкшие ноги, и оказался на полголовы выше Юн, худой, угловатый, с руками, которые не знали, куда деться, когда не держали инструмент. – Что тогда?

Юн протянула ему планшет. Он взял, посмотрел на экран, посмотрел на неё, снова на экран.

– Это… спектрограмма?

– Нулевой фон. Диапазон 0,7–2,3 мГц. Без фильтра Q-7.

– Без фильтра Вольфа? – Он поднял брови. – Паттерсон разрешил?

– Паттерсон рекомендовал мне три дня отдыха.

– А.

Мин-джун замолчал. Смотрел на спектрограмму – и Юн видела, как его глаза менялись: из вежливо-рассеянных превращались в сосредоточенные. Инженерные глаза. Глаза человека, который видит не картинку, а систему.

– Это, – он провёл пальцем по экрану, – не шум.

– Нет.

– Это не похоже на инструментальную помеху. У помех… я обслуживаю эти системы полтора года. Помехи – предсказуемые. Резонанс корпуса – 3,7 мГц, стабильный. Термические колебания зеркал – ниже 0,1 мГц, апериодические. Электроника – выше 10 мГц, импульсные. Это, – он снова провёл пальцем, – не попадает ни в одну из категорий.

– Я провела одиннадцать тестов на случайность.

– Я бы начал с автокорреляции.

– Страница девять.

Он перелистнул. Прочитал – быстро, не вникая в текст, считывая графики: инженеры читают глазами, а не словами. Его губы шевелились – бормотание, привычка, от которой он, судя по всему, даже не пытался избавиться.

– Значимая автокорреляция на лагах от трёх до семи секунд, – сказал он. – Это… не типично для белого шума. Даже для цветного. Это больше похоже на…

Он остановился.

– На что?

– Нет, ерунда. – Он мотнул головой – волосы качнулись, невесомые. – Биологические данные. Кардиограмма, ЭЭГ, – он запнулся. – Нейронная активность. Автокорреляция на лагах от трёх до семи секунд – типичный паттерн для нейронных осцилляций в дельта- и тета-диапазонах. Но это бессмыслица, потому что это гравитационные волны, а не…

– Я знаю.

Тишина. Мин-джун смотрел на спектрограмму. Юн смотрела на Мин-джуна. За переборкой – стук: автоматика ориентации корректировала положение станции, обычный цикл, каждые сорок минут.

– Паттерсон сказал «артефакт»? – спросил Мин-джун.

– Паттерсон сказал «три дня отдыха».

Мин-джун хмыкнул. Не насмешливо – понимающе. Он знал Паттерсона. Все четырнадцать человек на станции знали Паттерсона – и его способ говорить «нет», не произнося слова «нет».

– Можно мне… – он помедлил. Посмотрел на разобранный насос. На планшет. На Юн. – Можно мне послушать?

Они вернулись в аналитический отсек. Юн – впереди, Мин-джун – на полшага позади, всё ещё держа планшет, всё ещё бормоча что-то себе под нос. Она заметила, что он шёл осторожно – не потому что боялся, а потому что чужая территория: инженеры в аналитическом отсеке появлялись только по вызову, для ремонта оборудования, и каждый визит подразумевал, что что-то сломалось.

Юн включила терминал. Загрузила данные – без фильтра Q-7, последние семьдесят два часа непрерывной записи. Протянула наушники.

Мин-джун надел их. Юн нажала «воспроизведение».

Она не слышала звук – наушники были на нём, – но она видела его лицо. И лицо было – как страница, которую читаешь в обратном порядке: от финала к началу, от ответа к вопросу.

Сначала – сосредоточенность. Инженер слушает: анализирует частоты, амплитуды, гармоники. Профессиональный слух, натренированный на выявление аномалий в работе оборудования. Первые тридцать секунд – он мог бы слушать неисправный насос. То же выражение лица: внимание без эмоций.

Потом – удивление. Лёгкое, мимолётное: брови чуть приподнялись, голова наклонилась вправо – жест, который Юн видела у людей, слышащих знакомую мелодию в незнакомом исполнении. Он узнал что-то. Или подумал, что узнал.

Потом – тишина. Не буквальная – внутренняя. Его лицо разгладилось. Бормотание прекратилось. Руки, которые до этого шевелились (он тоже, подумала Юн, он тоже не может остановить руки), – замерли. Он слушал.

Минута. Две. Три. Юн ждала, сидя в соседнем кресле, глядя не на экран, а на человека. На его неподвижные руки. На наклон головы. На губы, которые перестали шевелиться. Она узнавала – как в зеркале – то, что произошло с ней четыре дня назад: остановку. Момент, когда тело понимает раньше разума.

Мин-джун снял наушники. Положил их на стол – аккуратно, двумя руками, как кладут хрупкий прибор.

– Это не помеха, – сказал он.

– Нет.

– Это не артефакт.

– Нет.

Он посмотрел на неё. Его глаза – карие, слишком большие для узкого лица, всегда казавшиеся чуть удивлёнными – смотрели серьёзно. Без удивления. Без восторга. С чем-то, что Юн не сразу опознала: не страх и не любопытство, а промежуточное состояние, для которого нет слова, – как стоять на краю обрыва, когда ветер не толкает, но и не держит.

– Источник? – спросил он.

– Не определён. Не космический. Направление – через Землю.

– Через?

– Сквозь. Как будто источник – не точка, а… среда.

– Среда, которая генерирует гравитационные волны с нейроподобной автокорреляцией. – Он произнёс это ровно, без вопросительной интонации. Констатация. – И Вольф внёс это в фильтр исключений три года назад.

– Да.

Мин-джун откинулся на спинку кресла. Потёр лицо – жест усталости или замешательства, Юн не могла определить. Потом его руки начали двигаться снова: он постукивал указательным пальцем правой руки по подлокотнику. Быстро, нервно, аритмично. Думал.

– Я хочу вам кое-что показать, – сказал он.

Склад оборудования LIGO-3 располагался в самом дальнем сегменте станции – за двигателями ориентации, за резервными системами жизнеобеспечения, в секции, которую станционные инженеры называли «кладбищем». Здесь хранилось отработавшее оборудование, запчасти с истёкшим сроком, прототипы, не прошедшие аттестацию, и – законсервированная техника, переданная на хранение по межведомственным соглашениям.

Мин-джун шёл впереди – здесь он был на своей территории. Разблокировал герметичную дверь личным кодом, включил свет – тусклый, экономный, только для навигации. Стеллажи тянулись в обе стороны от узкого прохода, заставленные контейнерами: серые пластиковые ящики с армейской маркировкой, серебристые кейсы научного оборудования, безликие коробки без меток.

– Сюда. – Он обогнул стеллаж, присел, вытащил из нижнего ряда ящик – тяжёлый, серый, с трафаретной надписью на корпусе. Юн наклонилась, чтобы прочитать.

«GRIN – Gravitational Inference Node. УСКК, контракт № 7741-GR/DEF. Прототип 2/3. Статус: законсервирован. Дата: 14.09.2041».

– Гравитационный инференционный узел, – сказал Мин-джун. – Военный проект. Разработан по контракту Объединённого командования космической обороны для обнаружения подземных ядерных испытаний. Идея – регистрировать локальные гравитационные аномалии: ядерный взрыв смещает массы породы, смещение создаёт гравитационный сигнал, GRIN его ловит. Полевой детектор. Портативный – ну, относительно: размер рюкзака. Компактный криостат на лазерном охлаждении, сверхохлаждённые атомы, квантовая интерферометрия. Технология есть, работает, всё отлично. – Он снял крышку ящика. Внутри – прибор: серый корпус, рифлёные панели, разъёмы, пломба с истёкшим сроком. – Проект закрыли в сорок первом.

– Почему?

– Официально – нецелесообразен. Неофициально… – Мин-джун вытащил прибор, поставил на пол. Присел рядом, как рядом с разобранным насосом – тем же жестом, с той же естественностью, с какой другие люди садятся в кресло. – Я обслуживаю оборудование на станции. Всё оборудование, включая законсервированное – регламент. Раз в квартал – визуальный осмотр, проверка пломб, запись в журнал. Скучная работа. Но я однажды – не по регламенту, просто… – он замялся, – просто стало интересно. Я подключил GRIN к диагностическому стенду. Запустил самотестирование. Посмотрел калибровочные данные – они хранятся во внутренней памяти прибора, вместе с логами последних рабочих сессий.

Юн молча ждала. Мин-джун имел привычку рассказывать не по прямой, а по спирали – к сути приближался витками, каждый из которых добавлял контекст, но откладывал ответ. Она привыкла к людям, которые рассказывают по прямой, – физики так устроены. Инженеры – нет. Инженеры рассказывают историю прибора.

– GRIN ловил подземные испытания прекрасно. Но помимо испытаний – он ловил ещё кое-что. Ложные срабатывания. Много. Больше, чем реальных сигналов, – в десять-двенадцать раз. Военные – они не учёные. Для них ложное срабатывание – ошибка, шум, мусор. Они написали в отчёте: «Высокий уровень ложных обнаружений, непригоден для оперативного применения». Закрыли проект. Списали прототипы. Три штуки оказались здесь, потому что LIGO-3 – ближайший объект УСКК с подходящим хранилищем.

– Мин-джун, – сказала Юн.

– Да. Я к этому и веду. – Он достал из кармана маленький экран – личный, не станционный, с защитным чехлом, заляпанным смазкой. Включил. Нашёл файл. Повернул к ней. – Калибровочные графики GRIN. «Ложные срабатывания». Посмотрите на частотный диапазон.

Юн посмотрела. Маленький экран, тусклый свет, зернистое изображение – но достаточно. Спектрограмма. Диапазон: 0,6–2,5 мГц. Паттерн: нерегулярный, но структурированный. Автокорреляция: значимая на лагах от трёх до восьми секунд.

Она подняла глаза.

Мин-джун смотрел на неё. Его палец – правый указательный – стучал по корпусу GRIN. Быстро, нервно.

– Я видел это полгода назад, – сказал он. – Когда запустил самотестирование. Подумал: интересно. Потом – забыл. Работа, насосы, рутина. А потом вы пришли. С вашей спектрограммой. И я вспомнил.

– Тот же диапазон.

– Почти тот же. GRIN работал на Земле – в полевых условиях, Невада, подземные полигоны. Ваш сигнал – с орбиты. Но паттерн… – он замолчал на секунду. Подбирал слова – Юн видела, как он перебирает формулировки, отбрасывает технические, ищет точные. – Паттерн – похож. Не идентичен, нет. Но похож, как… как два голоса, поющие одну песню в разных регистрах.

– Военные списали это как ложные срабатывания.

– Военные списали это как шум. – Мин-джун погладил корпус GRIN – машинально, как гладят кошку. – Но шум не бывает таким… – он искал слово, – …таким красивым.

Юн присела на корточки рядом с ним. Посмотрела на GRIN – серый ящик с армейской маркировкой, пломба истекшая, корпус потёртый. Портативный гравитационный детектор, разработанный для поиска ядерных взрывов. Нашедший – что-то другое. И списанный, потому что «что-то другое» не входило в техническое задание.

Она положила ладонь на корпус. Металл – холодный. Станционная температура, семнадцать градусов. Её пальцы – снова в движении: барабанили по рифлёной панели, ритм без мелодии, привычка.