Тёмная биосфера

Мин-джун вышел через три минуты – одетый, причёсанный (относительно), с маленьким экраном в руке, уже включённым.

– Что-то случилось с данными?

– Всё случилось с данными, – сказала Юн. И, пока они шли по коридору к «кладбищу», рассказала.

Она рассказывала коротко, без обертонов, без контекста, который превратил бы рассказ в исповедь. Факты. Диктофонные записи Джин-хо. Полоса 6,8–7,3 герца в паузах его речи. Автокорреляционный профиль. Совпадение со структурой сигнала LIGO-3. Коэффициент 0,79. Она не сказала: «Мой муж слышал это два года назад, а я не верила.» Она сказала: «Ещё один независимый источник. Наземный. Непреднамеренный. Согласуется с GRIN и LIGO-3.»

Мин-джун молчал. Долго – для него долго, три поворота коридора, мимо жилых модулей, мимо спортзала, мимо резервных систем. Его палец не стучал. Плохой знак или хороший – Юн не знала.

– Три источника, – сказал он наконец. – Три прибора. Три разных условия. Один сигнал.

– Да.

– Мы не можем это опубликовать.

– Знаю. Не сейчас. Не так.

– Паттерсон вас закопает. Вейдт – тем более.

– Я не собираюсь публиковать. – Юн остановилась у двери склада. – Я собираюсь увидеть.

Мин-джун остановился тоже. Посмотрел на неё – тем серьёзным взглядом без удивления, который она уже начала считать его рабочим выражением.

– Увидеть – как?

– GRIN – полевой детектор. Гравитационная карта локального пространства. Военные настроили его на поиск подземных взрывов – крупных, резких аномалий массы. Всё, что не похоже на взрыв, – фильтруется как шум. – Юн достала свой экран, открыла файл, который писала последние два часа перед тем, как прийти к нему. Схема. Блок-диаграмма. Сырой, незавершённый, горящий. – Если инвертировать фильтр…

– Инвертировать?

– Вместо подавления «ложных сигналов» – выделение. Вместо «убрать всё, что не взрыв» – «показать всё, что не мёртвая масса». GRIN ловил это всё время, Мин-джун. Шесть лет на полигонах Невады. Тысячи срабатываний. Они не были ложными. Военные просто приказали ему не видеть.

Мин-джун смотрел на схему. Его палец – правый указательный – ожил, застучал по бедру. Быстро, быстро.

– Вы хотите сделать из детектора ядерных испытаний… что? Телескоп? Микроскоп?

– Окно.

Он не ответил сразу. Открыл дверь склада – личным кодом, как в прошлый раз – включил тусклый свет. Прошёл к стеллажу. Присел рядом с GRIN – серый ящик, военная маркировка, потёртый корпус. Положил ладонь на крышку, как в прошлый раз, – жест, который Юн про себя назвала «здравствуй».

– Аппаратная часть, – сказал он, не оборачиваясь. – Криостат в порядке, я проверял при последнем осмотре. Лазерная система охлаждения – рабочая. Квантовый интерферометр – нужна калибровка, но это полдня. Электроника управления – военная, громоздкая, но стабильная. – Пауза. – Софт – ваш. Железо – моё. Вы пишете алгоритм, я готовлю прибор. Когда нужно?

– Вчера.

Мин-джун обернулся. Коротко улыбнулся – той несимметричной улыбкой, которая появлялась и исчезала, как импульс на спектрограмме.

– Вчера – не смогу. Завтра к вечеру – попробую.

Юн писала алгоритм в аналитическом отсеке, в кресле Адриана Вольфа, перед тремя экранами, на которых одновременно горели: архитектура фильтра GRIN (дизассемблированная из бинарников, – Мин-джун выгрузил прошивку), её собственная спектральная модель сигнала и – на третьем, маленьком, повёрнутом так, чтобы никто не увидел из коридора, – фотография Джин-хо.

Не та, что в каюте – улыбающийся, с кружкой. Другая: на конференции в Кёнджу, 2040-й, за три года до первых симптомов. Он стоит у постера с результатами эксперимента по нейропластичности у осьминогов – его любимая тема, его фирменная одержимость, о которой он мог говорить часами, пока Юн засыпала. На фотографии он указывает пальцем на график и улыбается тому, кто снимает, – ей, – и улыбка не парадная, а та, домашняя, с прищуром, которая означала: «Смотри, я нашёл кое-что, тебе понравится.» Не понравилось. Она тогда снимала, а не слушала.

Юн отвернулась от фотографии. Вернулась к коду.

Логика фильтра была жестокой в своей простоте. Военная система работала как цензор: всё, что не соответствовало шаблону «аномалия массы > 10⁴ кг, длительность < 2 с, фронт нарастания > 10³ кг/с²» – то есть что-то похожее на подземный ядерный взрыв, – отбрасывалось. Элегантно, эффективно, слепо. Тысячи сигналов, не похожих на взрывы, летели в корзину, помеченные как «артефакты» – слово, которое Юн начала ненавидеть.

Её алгоритм делал обратное. Не фильтр – линза. Вместо подавления слабых, устойчивых, ритмических аномалий – усиление. Вместо порога отсечения – порог выделения: показать всё, что пульсирует. Всё, что дышит. Всё, что имеет автокорреляцию выше 0,3 на интервалах от одной до десяти секунд – диапазон, который она вывела из трёх независимых источников: LIGO-3, GRIN, записи Джин-хо.

Она писала быстро. Левая рука – аккомпанемент, правая – мелодия. Код шёл ровно, без спотыканий, без тех мучительных пауз, когда сидишь перед экраном и не знаешь, какую переменную назвать как, – шёл, как будто существовал до неё, а она только записывала. Она не доверяла этому ощущению. Лёгкость – подозрительна. Лёгкость означает, что ты не видишь ошибок.

Но руки не останавливались.

К рассвету – станционному рассвету, условному, когда освещение коридоров переключалось с ночного режима на дневной, – алгоритм был готов. Две тысячи строк на Python с вставками на C для критических блоков обработки. Система преобразования: сырые данные квантового интерферометра → подавление стационарного фона → выделение флуктуирующих компонентов → построение гравитационной карты локального пространства в реальном времени. Визуализация – тепловая: стабильная масса – холодная, синяя; аномальная, пульсирующая – тёплая, от жёлтого к красному.

Юн прогнала тест на синтетических данных. Алгоритм корректно визуализировал неживые объекты – стены, мебель, оборудование – как ровный холодный фон. Живые объекты – людей – как мягкие тёплые пятна: нейронная активность, ионные токи, движение крови – всё это масса, и масса движется, и движение массы – это гравитация. Слабая, ничтожная, на пороге чувствительности GRIN – но различимая.

А между живым и неживым – что?

На синтетических данных – ничего. Но синтетические данные не содержали того, что ловил GRIN в Неваде. Того, что фиксировал LIGO-3. Того, что звучало в паузах голоса Джин-хо.

Юн сохранила файл. Закрыла ноутбук. Посидела минуту, глядя на фотографию на маленьком экране. Потом выключила и его.

Она поняла, что алгоритму нужно имя. Не для публикации – для себя. Для того, чтобы перестать называть его «модифицированный GRIN», потому что «модифицированный GRIN» – это то, что делает инженер, а то, что она делала, – было другим. Она строила инструмент, которого не существовало. Инструмент для наблюдения за чем-то, чего – по всем известным ей законам физики – не должно было существовать. Инструмент, который, если она права, покажет ей то, что видел её муж, и чего она не увидела, потому что была слишком занята звёздами.

GRAVE. Gravitational Resonance Anomaly Visualization Engine.

Юн написала аббревиатуру на краю экрана – пальцем, по привычке, как писала формулы на запотевшей панели инженерного отсека. Буквы расплылись и исчезли. GRAVE – могила, по-английски. Она не выбирала это значение сознательно. Но и не стала менять.

Мин-джун работал быстро – быстрее, чем обещал.

Когда Юн пришла в инженерный отсек в 14:00, GRIN был вскрыт, развёрнут, разложен на диагностическом стенде – как пациент на операционном столе, вывернутый наизнанку. Корпус – снят. Криостат – отсоединён от блока управления. Лазерная система – перекалибрована: Юн видела свежие записи в логе настройки. Квантовый интерферометр – обнажённый, сверкающий оптическими элементами, как внутренности часов.

Мин-джун сидел на полу рядом – разумеется – с паяльником в одной руке и тестером в другой. Кабели тянулись от вскрытого прибора к станционному терминалу, на экране которого мерцала диагностическая панель.

– Криостат – в порядке, – сказал он, не здороваясь. – Я перенастроил лазерное охлаждение: снизил рабочую температуру на двенадцать нанокельвинов, это даст нам лучшую чувствительность в низкочастотном диапазоне. Интерферометр откалиброван. Электронику я оставил военную – она груба, но надёжна, а нам сейчас важнее надёжность. Софт?

– Готов. – Юн протянула ему карту памяти. – Две тысячи строк. Инвертированный фильтр, пространственная визуализация, тепловая карта. Назвала GRAVE.

Мин-джун взял карту. Повертел в пальцах.

– Grave – могила.

– Я знаю.

Он посмотрел на неё. Промолчал. Вставил карту в терминал.

Следующие четыре часа они работали вместе – в том молчаливом ритме, который возникает между людьми, когда задача важнее слов. Юн отлаживала софт: исправила три бага в блоке преобразования, оптимизировала скорость рендеринга карты, добавила масштабирование – чтобы можно было «приблизить» аномалию, если она появится. Если. Мин-джун собирал железо обратно: корпус, криостат, блок управления. Его руки двигались с той уверенностью, которая приходит не от знания, а от привычки – как руки хирурга, как руки пианиста. Каждый винт – на своём месте. Каждый кабель – проложен аккуратно, без перегибов, с запасом длины. Он бормотал, работая, – не себе, а прибору, тихие фразы вроде «так, парень, давай, вот сюда», – и Юн вдруг подумала, что он разговаривает с GRIN так, как Джин-хо разговаривал со своими подопытными осьминогами: мягко, с уважением, как с существом, которое может не ответить, но точно слышит.

В 18:12 – Юн потом проверила время, потому что время важно, потому что время – это данные – GRAVE был собран.

Серый ящик размером с рюкзак. Военная маркировка – соскоблена в двух местах, где Мин-джун снимал панели. Новый экран – станционный, тонкий, закреплённый на верхней крышке поверх оригинального интерфейса. Два кабеля – питание от станционной сети и резервная батарея. Рифлёные панели по бокам, потёртый корпус. Мин-джун прикрепил к левому борту полоску белого скотча и написал маркером, крупно, разборчиво, инженерным почерком: «GRAVE-1. Прототип».

– Где будем включать? – спросил он.

Юн думала об этом весь день. Лаборатория – слишком много людей, слишком много помех, слишком много вопросов. Инженерный отсек – лучше, но не идеально: оборудование фонит, станционные системы создают гравитационный шум. Нужна контролируемая среда. Минимум масс, минимум помех, максимум контроля.

– Моя каюта, – сказала она.

Мин-джун кивнул. Не спросил «почему» – понял.

Каюта Юн: три на четыре метра. Койка, терминал, магнитная полка. Фотография Джин-хо, «Солярис» на корейском, запечатанный пакет пуэра. Минимум предметов, максимум пустоты. Контролируемая среда.

Мин-джун внёс GRAVE – нёс двумя руками, осторожно, как несут спящего ребёнка. Поставил на пол, у стены, подальше от койки. Подключил питание. На экране – тёмный фон, курсор. Готовность.

Юн стояла у двери. Каюта – маленькая: два человека и прибор занимали почти всё пространство. Иллюминатор слева – круглый, стандартный, толстое стекло с антибликовым покрытием – показывал Землю. Не целиком – кусок, синий с белым, медленно поворачивающийся. Тихий, равнодушный, прекрасный кусок планеты, на которой жили восемь миллиардов человек и не знали.

– Готово, – сказал Мин-джун. Он сидел на корточках рядом с прибором, пальцы на клавиатуре, глаза на экране.

Юн подошла. Присела рядом – на пол, как он. Посмотрела на экран. Тёмный фон. Курсор.

– Включаем?

Она кивнула.

Мин-джун нажал клавишу.

GRAVE ожил – бесшумно, без драмы. Криостат работал с ровным низким жужжанием, едва слышимым на фоне станционного гула. На экране появилась сетка координат – трёхмерная проекция каюты, построенная по данным интерферометра. Алгоритм калибровался: три секунды на определение стационарного фона, две – на построение базовой карты, одна – на включение режима визуализации.

Тепловая карта.

Стены – синие, холодные, стабильные. Массивные, определённые, неживые. Переборки станции: алюминий, полимерные панели, изоляция. На карте – ровный, скучный фон.

Койка – чуть теплее: пена матраса, металлический каркас. Стабильная масса, без флуктуаций.

Терминал – пятно зеленоватого цвета: электроника создавала микровибрации, электрические токи – движущиеся заряды, движущиеся массы. Живое, но не живое. Машинное.

Магнитная полка – синяя. Книга – синяя. Пакет чая – синяя точка, неотличимая от стены.

Мин-джун – тёплое оранжевое пятно, пульсирующее с частотой сердцебиения. Сложная структура: нейронная активность создавала мерцание в области головы, кровоток – волны по всему телу, дыхание – медленное расширение и сжатие грудной клетки. Живой человек на тепловой гравитационной карте – не точка, а облако, мягкое и подвижное.

Юн посмотрела на свои руки – и на карте увидела их: два маленьких оранжевых облачка, движущихся, как всегда, – пальцы барабанили по колену, и карта фиксировала каждый удар, каждое перемещение микрограммов ионов через мышечные волокна.

Всё нормально. Всё объяснимо. Всё – как и должно быть.

– Калибровка в порядке, – сказал Мин-джун. Его голос звучал ровно, но палец – правый указательный – стучал по бедру быстрее обычного. – Стены, оборудование, мы. Всё читается. Чувствительность – в допустимом диапазоне.

Юн молчала. Она смотрела на карту. Стены – синие. Койка – синяя. Терминал – зеленоватый. Мин-джун – оранжевый. Она – оранжевая. Всё.

Всё?

Её глаза двигались по экрану – систематично, как при просмотре спектрограммы: слева направо, сверху вниз, сектор за сектором. Стена. Пол. Потолок. Угол. Другой угол. Иллюминатор.

Рядом с иллюминатором.

Юн перестала дышать. Не сознательно – тело решило само: воздух застрял где-то между трахеей и лёгкими, и она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, потому что вдох мог изменить что-то, сдвинуть воздух, нарушить равновесие мира, в котором на экране, справа, у иллюминатора, было пятно.

Не синее. Не оранжевое. Жёлтое – тёплое, но иначе, чем человеческое тело. Без сердцебиения. Без чёткого ритма дыхания. Без структуры кровотока. Размытое, нечёткое, с границами, которые плыли, как границы облака в ветреный день, – только ветра не было. Пульсирующее. Медленно – медленнее, чем человеческий пульс, медленнее, чем дыхание, с интервалами от трёх до семи секунд, нерегулярными, но не хаотичными. Структурированными. Живыми.

– Мин-джун, – сказала Юн. Её голос прозвучал нормально. Она удивилась, что он прозвучал нормально.

Он уже видел. Его палец остановился. Обе руки – неподвижны, как её руки в первую ночь, когда она услышала ритм. Он смотрел на экран с тем же выражением, с каким – она теперь это понимала – слушал запись: без удивления, без восторга, с чем-то промежуточным, для чего нет слова.

– Это не мы, – сказал он. Тихо.

– Нет.

– Это не оборудование.

– Нет.

– Это не станция.

– Нет.

Пятно пульсировало. Равнодушно к их присутствию, к прибору, к двум людям, сидящим на полу каюты и смотрящим на экран. Оно не реагировало на их голоса, на их движения, на их дыхание. Оно было – рядом с иллюминатором, в пространстве между стеклом и пустотой за ним, в месте, где каюта граничила с космосом. У него не было глаз. У него не было формы – только пульсация, только ритм, только жёлтое тёплое облачко на экране прибора, который военные списали, потому что он видел слишком много.

Юн подняла руку. Медленно – не потому что боялась, а потому что быстрое движение казалось невежливым. Подняла ладонь, повернула к иллюминатору, к тому месту, где пятно – если пятно – жило.

– Привет, – сказала она.

Голос – ровный. Руки – нет. Левая, поднятая, дрожала мелкой, предательской дрожью, которую Юн чувствовала от плеча до кончиков пальцев. Правая, оставшаяся на колене, – сжалась в кулак. Привычка: когда одна рука теряла контроль, другая компенсировала.

Пятно не изменилось. Не двинулось, не отшатнулось, не придвинулось. Продолжало пульсировать – три секунды, пять, четыре, семь – в ритме, который не совпадал ни с чем в каюте. В ритме, который принадлежал ему.

Юн опустила руку.

Они сидели – она и Мин-джун – на полу каюты, перед экраном GRAVE, и смотрели на жёлтое пятно у иллюминатора. За иллюминатором – Земля. В каюте – тишина. На экране – жизнь, которая не должна была существовать и существовала, рядом, в метре от них, в пространстве, которое казалось пустым, но не было.

Мин-джун заговорил первым. Его голос – изменился. Не от страха, не от восторга – от осторожности, как будто слова были тяжёлыми и могли повредить хрупкое.

– Оно здесь, – сказал он. – Прямо здесь. В каюте. Рядом с нами. И оно было здесь, когда мы спали, и ели, и работали, и не знали.

– Да.

– И в Неваде. GRIN ловил это в Неваде, на полигонах, в пустыне. Тысячи срабатываний. Они были повсюду.

– Да.

– И на Земле. В квартирах. В больницах. В… – он не договорил. Юн видела, как он проглотил слово, которое собирался произнести, – «палатах», возможно, или «комнатах умирающих», – потому что понял, что это слово значит для неё больше, чем для него.

Юн смотрела на пятно. Оно было рядом с иллюминатором, но не за ним – не в космосе. Внутри. В каюте. В пространстве, которое было «пустым» только для глаз, работающих на электромагнетизме, для мозгов, настроенных на свет. Для существа, состоящего из тёмной материи – из чего-то, что не взаимодействует с фотонами, не отражает свет, не отбрасывает тень, – пространство каюты было таким же обитаемым, как для Юн – коридоры станции.

Тёмная жизнь – не в космосе. Не в параллельном измерении. Не на другом конце вселенной. Здесь. Рядом. Всегда.

– Нам нужно спуститься, – сказала Юн.

Мин-джун посмотрел на неё.

– На Землю?

– В мою квартиру.

Грузовой шаттл до Сеула уходил через два дня. Юн потратила их на документацию: записала параметры первого наблюдения, координаты пятна, амплитудный профиль, спектральные характеристики. Всё – в личный файл, зашифрованный, не на станционном сервере. Она знала, что Вейдт уже заинтересовался её работой. Она знала, что Паттерсон, вероятно, докладывает кому-то о её ночных сменах. Она знала, что время – ограничено. Она не знала – сколько.

Мин-джун помог упаковать GRAVE для транспортировки. Криостат – обёрнут в термоизолирующий кожух. Интерферометр – зафиксирован транспортными зажимами. Батарея – отсоединена и уложена отдельно. В грузовой манифест прибор вошёл как «GRIN – прототип 2/3, передан для технического обслуживания на наземной базе», – формулировка, которую Мин-джун составил с инженерной невозмутимостью, не заглянув Юн в глаза.

– Это – не совсем ложь, – сказал он, подписывая форму. – Техническое обслуживание – тоже.

– Мин-джун.

– Да?

– Вы могли бы остаться в стороне. Вам ничего не стоит сказать «я только помог с калибровкой».

Он закончил подпись. Щёлкнул ручкой – два раза, привычный жест, как стук пальцем по колену.

– Мне двадцать восемь, – сказал он. – Через двадцать лет я буду менять насосы на другой станции. Или – нет. Зависит от того, что мы найдём.

– Мы можем ничего не найти. На Земле – другие условия, больше шума, больше помех. Пятно могло быть станционным артефактом.

– Могло. – Он протянул ей подписанную форму. – Но вы так не думаете.

Юн взяла форму. Нет. Она так не думала.

Шаттл приземлился в Инчхоне в 07:14 по местному времени. Юн взяла такси до Каннама.

Она не была в квартире четыре месяца – с последнего визита, когда привозила зимнюю одежду и забирала медицинские документы из ящика Джин-хо. Четыре месяца – достаточно, чтобы воздух в пустой квартире стал специфическим: не затхлый, но неживой, лишённый движения, запечатанный, как образец в герметичной колбе.

Юн открыла дверь. Вошла. Поставила чемодан у стены. GRAVE – в транспортном кейсе, тяжёлый, неуклюжий – внесла двумя руками, как Мин-джун.

Квартира.

Она стояла в прихожей и смотрела – как будто впервые. Коридор, ведущий в гостиную. Справа – кухня, узкая, с окном во двор. Слева – кабинет Джин-хо, дверь закрыта. Прямо – гостиная, широкая, с балконной дверью, через которую сочился серый утренний свет.

Тапочки. Его тапочки – у двери, слева, где он всегда их оставлял: потёртые, синие, с вмятинами от пальцев. Она не убрала их – не могла. Не потому что сентиментальность, а потому что их отсутствие было бы громче их присутствия. Как пауза в музыке – заметная потому, что вокруг неё звук.

Юн прошла в гостиную. Поставила кейс на пол. Открыла. Достала GRAVE. Подключила к розетке – стандартной, бытовой, через адаптер, который Мин-джун предусмотрительно положил в кейс. Включила.

Криостат загудел – тихо, как маленький холодильник. Экран ожил. Калибровка: три секунды, две, одна. Тепловая карта.

Квартира развернулась на экране – узнаваемая и чужая одновременно. Стены – синие, холодные. Мебель – синяя. Кухонная техника – слабый зеленоватый оттенок, электроника. Всё – как на станции, только масштаб другой: больше пространства, больше массы, больше фона. Земная гравитация – сильнее, грубее; детализация чуть ниже, чем на орбите, где 0,7g давало GRIN преимущество в чувствительности.

Юн сидела на полу гостиной – привычка, которую она переняла у Мин-джуна и не заметила, – перед экраном GRAVE и смотрела.

Стены. Пол. Потолок. Окно. Балконная дверь.

Пятно.

Не одно. Три. Нет – она повернула экран, изменила масштаб, – пять. Пять жёлтых тёплых облачков, разбросанных по квартире: одно – в коридоре, у входной двери; одно – на кухне, у окна; одно – в углу гостиной, рядом с книжным шкафом; одно – у балконной двери, на границе между квартирой и сеульским утром.

И одно – пятое – рядом с креслом.

Его кресло. Старое, коричневое, с продавленным сиденьем и потёртыми подлокотниками, которое он привёз из своего студенческого общежития двадцать лет назад и отказывался менять, потому что «оно помнит все мои диссертации». Кресло, в котором он читал, и работал, и засыпал с планшетом на коленях. Кресло, в котором он провёл последние месяцы дома – до госпитализации, – сидя, не двигаясь, рисуя спирали на листах бумаги и глядя мимо стен.

Пятно было рядом с креслом. Не в кресле – рядом, в полуметре, на уровне спинки. Пульсирующее – медленно, с тем же диапазоном интервалов: три-семь секунд, нерегулярных, но не хаотичных. Тёплое. Живое.

Юн смотрела на пятно и думала: оно было здесь. Когда он сидел в кресле и рисовал спирали, и говорил о давлении, и злился, что она не верит, – оно было здесь. Рядом с ним. В полуметре. Пульсировало. Дышало своим нечеловеческим ритмом. Не смотрело на него – у него нет глаз. Но было рядом. Как она не была.

Две плоскости реальности, наложенные друг на друга: квартира, которую Юн видела глазами, – обои, мебель, тапочки у двери, пустота, – и квартира, которую видел GRAVE, – населённая, живая, с пятью обитателями, которые жили здесь, дышали здесь, пульсировали здесь, когда Юн была на орбите и слушала космос.

«Они здесь. Прямо здесь. И ты не хочешь опустить глаза.»

Она опустила глаза. На экран. На жёлтое пятно рядом с коричневым креслом. На жизнь, которая не взаимодействовала со светом, не отражалась в зеркалах, не оставляла следов на обоях, – но была реальной. Реальной, как 0,79. Как 0,84. Как 6,8 герц в паузах его голоса.

Он знал. Он видел это – не глазами, не приборами, – мозгом, который стал детектором и заплатил за это рассудком. Он рисовал спирали, потому что видел структуры. Он чувствовал давление, потому что они были рядом. Он злился на неё, потому что она стояла в комнате, полной жизни, и не замечала ничего, кроме симптомов.

Юн протянула руку к экрану. Коснулась пальцем жёлтого пятна – на экране, не в пространстве. Пиксели под подушечкой пальца были тёплыми – от подсветки, не от жизни. Но разницы, в этот момент, не было.

– Я вижу вас, – сказала она тихо. Не пятну – не конкретно; себе, квартире, тишине, тапочкам у двери, кружкам на полке. – Теперь – вижу.

Её голос не дрогнул. Руки – обе руки – были неподвижны. Впервые за два года – впервые за время, которое она могла вспомнить, – её пальцы не двигались. Не барабанили, не крутили ручку, не поправляли очки. Неподвижны. Как тогда, на станции, когда она впервые услышала ритм.

Тело знало раньше разума.

Юн сидела на полу гостиной, в квартире, которая два года была мёртвой и оказалась живой, перед экраном, на котором пульсировали пять жёлтых пятен, – и не плакала, и не смеялась, и не молилась. Она смотрела. Наконец-то – смотрела.

Свет менялся за окном: утро набирало силу, и серый стал белым, и белый стал золотым, и золотой лёг полосой на пол, на кресло, на пятно рядом с креслом, которое не отбрасывало тени, потому что тень – это свет, а оно – не из света.

GRAVE гудел. Пятна пульсировали. Квартира молчала.